Избранная

***

      Тишину в номере разрывал лишь шелест дорогой ткани. Высокий мужчина с восточными чертами лица, стройный и недвижимый стоял перед зеркалом. Его длинные пальцы с неспешной, почти ритуальной точностью завязывали на воротнике рубашки галстук из тяжелого шёлка, отливающего темным винным бархатом. Отражение в зеркале было холодным и непроницаемым, как поверхность ночного озера. Лишь в глубине карих глаз, на мгновение, мелькнула тень чего-то отдаленно напоминающего удовлетворение, когда узел лег безупречно.       За его спиной, в кресле у окна, расположился второй мужчина, чьи черты выдавали южное, испанское происхождение. Он напоминал старого хищника — чья внешность, застывшая в расцвете сил лет пятидесяти, скрывала бездну усталости и цинизма. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, золотил серебристую проседь в его длинных волосах и выхватывал из полумрака резкие скулы и шрам над бровью — немой свидетель давнего конфликта. Он неспешно поправлял манжет дорогой, но практичной кожаной куртки, его взгляд, острый и оценивающий, был прикован к спине товарища. — Манускрипты у нас, — произнес испанец на своем бархатном, чуть хрипловатом голосе. Звучал он спокойно, но в нем чувствовалась сталь. — Что они нам смогут предложить за этот меч? Кусок заточенного железа, пусть и старинного. Их предложения пока слишком… приземленные.       Высокий мужчина не повернулся, его внимание все еще было сосредоточено на своем отражении. Когда он заговорил, его голос, низкий и мелодичный, наполнил комнату, словно звук виолончели. — Моя драгоценная жена, если ей что-то надо, отдаст все свои деньги. А я сделал так, что деньги у неё имеются, — произнес он, и в уголке его губ заплясала тонкая, ледяная усмешка. Это было не выражение радости, а демонстрация совершенного механизма, работающего как часы.       Испанец невольно усмехнулся в ответ, но в его смехе не было тепла. Этот мужчина был настолько хитёр, умён и абсолютно… как бы сказать, безжалостен. Он наблюдал за ним годами, видел, как тот выстраивал свои империи из теней и шепота. Его не волновало ничего, кроме своих целей. Чужие жизни, судьбы, чувства — всё это было лишь пешками на шахматной доске, которые без сожаления сметались с пути ладьей его амбиций. Он был готов пойти по головам, причем не метафорически, а в самом прямом смысле, если того требовал результат.       Вытянув ноги, испанец снял невидимую пылинку с колена. Он действовал как совесть, которой у его собеседника никогда не было, и как голос практического опыта, добытого в тысячах ночных схваток и интриг. — Ты не забывай, — сказал он, и в его тоне появилась отцовская, хоть и жесткая, нота предостережения, — что слишком от себя отдалять её не стоит. Огонь, даже самый контролируемый, может опалить того, кто держит факел. Тебе нужна её сила, а не пепелище. И… — он сделал паузу, давая словам утяжелиться, — поменьше доверяй дело всяким ушлёпкам, которые в любой момент могут тебя предать. Лакеи сегодняшнего дня — завтра становятся судьями.       Наконец высокий мужчина отвернулся от зеркала. Он повернулся к собеседнику, и его лицо было бесстрастной маской, лишь в глазах горел холодный, неумолимый внутренний свет, словно отдаленное пламя в глубине пещеры. — У меня есть рычаги давления на неё, чтобы она никуда в сторону не шагнула, — произнес он тихо, но так весомо, что слова, казалось, осязаемо повисли в воздухе между ними. — Ключи ко всем её клеткам. И к золотым, и к железным. Она будет там, где я скажу.

***

      Это был обычный день, но начинался он оглушительно хорошо. С утра он проснулся с любимой девушкой, которая была жива — это простое обстоятельство до сих пор казалось ему невероятной магией, отказывающейся подчиняться законам жестокого мира. Она дышала рядом: ровно, едва слышно, и это тонкое дыхание было важнее любой музыки. Он чувствовал тепло её тела, разлитое по простыням, и ему казалось, что он лежит не в номере отеля, а на краю солнца. — Ты уже уходишь? — её голос, сонный и хрупкий, пробился сквозь пелену утра. Она приоткрыла глаза, потирая веки тыльной стороной ладони, как ребёнок. — Надо решить вопросы с Самантой, — прошептал он, боясь спугнуть тишину. — Встретимся днём. Ты только не вставай, отдыхай.       Он оставил на её лице целый дождь из коротких, невесомых поцелуев — на веки, на кончик носа, в ямочку над губой, — и под её счастливый, журчащий смех вышел из номера. Выходя, он просто шёл по коридору и улыбался, чувствуя, как где-то в груди растекается тепло. Ему было очень хорошо. Спокойно. Целостно.       Ресторан отеля встретил его стерильной тишиной и приглушённым светом. Раннее утро здесь было временем призраков: большинство «обитателей» этого места выползало из своих кроватей лишь к вечеру — таковы были особенности их природы, скрытной и осторожной. «Я в ресторане. Давай быстрее», — сообщение улетело Саманте, растворяясь в цифровом эфире.       Чуть позже на белоснежной скатерти появилась чашечка свежесваренного чёрного кофе. Самый драгоценный эликсир после бессонной ночи, проведённой в объятиях жизни, а не смерти. Первый глоток отозвался на языке бодрящей, терпкой горькостью, обжигающей нёбо. Последующие шли мягче, укутывая сознание в вязкий, бархатный туман удовольствия. — Вот так встреча! Это же тот самый Макс Фолл.       Голос, сочный и самоуверенный, разрезал тишину ресторана, как нож.       Макс поднял глаза. Перед ним стоял высокий, худощавый мужчина в костюме, который стоил больше, чем некоторые автомобили. Ткань идеально сидела на плечах, запонки тускло блеснули в утреннем свете. Макс всмотрелся в лицо незнакомца — острые скулы, гладко выбритый подбородок, цепкие глаза. Сколько он ни пытался нашарить в памяти знакомый образ, тот ускользал. — Знакомы? — голос оборотня прозвучал настороженно, хотя внешне он сохранял расслабленную позу.       Не дожидаясь приглашения, мужчина плавно опустился на стул напротив. На стол легла точно такая же чашка с кофе, которую официант поставил перед ним с почтительной скоростью. — Даже не представляете насколько, — мужчина растянул губы в довольной, сытой улыбке, от которой веяло холодком. — Моя жена изменяла мне с вами.       Он произнёс это с такой лёгкостью и непринуждённостью, словно обсуждал прогноз погоды. Максу на мгновение показалось, что это какая-то нелепая, дурацкая шутка, которой он не понял. — Я с замужними не связываюсь, — Макс поставил чашку на блюдце, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Наверное, вы меня с кем-то спутали. — Да? — в глазах мужчины мелькнула тень искренней, почти театральной растерянности. — Надо же… А до сих пор чувствую аромат её духов.       Он сделал паузу, шумно, почти сладострастно втянул ноздрями воздух, глядя прямо на Макса. В этом жесте не было ничего животного, скорее — хищное, насмешливое превосходство. — Нина Ричи, красный. — продолжил он, чеканя слова. — За пять лет до вашего знакомства ей эти духи подарила моя мама на свадьбу. С тех пор она пользуется только ими. Это её ритуал, её подпись. — Он покачал головой, изображая притворное сожаление. — Неужели моя жена настолько плохо скачет по мужикам, что вы забыли о ней уже спустя пару часов? О её запахе? О её теле?       В воздухе повисла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным звоном ложечки о фарфор. — Послушайте, — голос оборотня звучал всё так же ровно, хотя ноздри его уже начали подрагивать, улавливая запах пота, выступившего на лбу незнакомца. — Я действительно не понимаю, о ком вы говорите. Возможно, вы ошиблись реальностью. — О, я не ошибся, — мужчина откинулся на спинку стула, с наслаждением отпил кофе, не сводя с Макса взгляда. — Это вы ошиблись в выборе спутницы на жизнь. Она многое скрывает.       Макс молчал, позволяя тишине работать на него. Внутри разрасталась холодная, липкая пустота, но выдавать её нельзя было ни единым мускулом. — Например? — выдохнул он наконец. — Например то, что почти всё то время, пока вы были знакомы, она была замужем. — Мужчина сделал паузу, смакуя эффект. — Но вам ведь и этого мало? Хорошо. Она из очень обеспеченной семьи. Почти вся коммерческая недвижимость, которая сдаётся на Манхэттен, ну и в некоторых других районах, принадлежит её отцу. А она — главная наследница всего этого. — Он картинно развёл руками, изображая аплодисменты. — Браво, Макс. Вы выбрали девушку с ничего себе каким приданым, даже не удосужившись узнать, кто она на самом деле. — Мы точно имеем в виду разных людей, — голос Макса прозвучал ровно, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. — А то, что вы здесь только потому, что мне нужны были манускрипты? — мужчина склонил голову набок, изучая лицо оборотня с почти научным интересом. — Они сейчас лежат в моём номере. Ваша возлюбленная с её дружком — а может, и ещё одним любовником, кто ж её там разберёт, — собственноручно передали их мне. Вчера. А потом разыграли тот кровавый спектакль, от которого у вас до сих пор кружится голова. — Он усмехнулся, заметив, как дёрнулся кадык собеседника. — А вы все поверили. Всему поверили. И утру, и дыханию, и поцелуям.       Макс молчал. Под рёбрами разрасталось что-то холодное и тяжёлое, похожее на камень, который вот-вот проломит грудную клетку. — Ах да, — мужчина щёлкнул пальцами, изображая внезапное воспоминание. — Чуть не забыл главное. Мы с ней приняли решение вновь сойтись. Всё-таки ей нужен тот, кто сможет физически поддержать её, когда она вступит в наследство. — Он развёл руками, изображая сожаление. — Сами понимаете, одиночество в высшем свете — непозволительная роскошь. А вы, Макс… — Он сочувственно покачал головой. — Вы прекрасны, но вы не человек. А ей нужен человек. Скучный, предсказуемый, но человек. Который подпишет бумаги, который будет рядом на приёмах, который не убежит в полнолуние. Который не пахнет зверем.       Он поднялся, поправил манжеты, бросил на стол купюру, покрывающую оба кофе с щедрыми чаевыми. — Кстати, она просила передать, — добавил он уже от дверей, обернувшись через плечо. — Что той ночи не было. Той, о которой вы думаете с таким трепетом. Вы уснули слишком быстро, а она просто лежала рядом и смотрела в потолок. Считала минуты до утра, когда вы уйдёте. — Он улыбнулся, одними уголками губ. — Это жестоко, я знаю. Но, согласитесь, честно.       Двери ресторана мягко закрылись, проглотив его фигуру.       Макс остался сидеть. Руки, лежащие на столе, казались чужими — бледными, неживыми, словно выточенными из мрамора. В горле застрял ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть.       Кофе на столе окончательно остыл. Как всё, во что он успел поверить за последние сутки.

***

      Мия отпила глоток кофе, который принёс Мэтью всего пару минут назад. Она не хотела вставать — тело всё ещё ныло после вчерашнего, каждая мышца напоминала о себе тупой, тянущей болью, — но Мэтью захотел поговорить. Значит, придётся. — В общем, — начал он, присаживаясь на край кровати, — если нас кто-то убьёт, то наша сила перейдёт к убийце. Понимаешь механику? Это не просто смерть, это передача. Как эстафетная палочка, только с летальным исходом.       Мия молчала, слушая. Голос Мэтью звучал устало, с хрипотцой, которой раньше не было. — Из-за этого твоя регенерация и не сработала, — продолжил он. — Трое тебя ранили, и части твоих возможностей перешли к ним. Понимаешь? Каждый удар, каждая царапина — они не просто боль причиняли, они тебя обкрадывали. Поэтому я так долго не мог их грохнуть. Они питались тобой, твоей силой.       Он замолчал, давая информации улечься. — Если заберут мои силы, — добавил он тише, — моя регенерация как оборотня сработает. У меня всё заживёт. Наверное. А ты просто человек. За твоими силами ничего нет, только пустота. — Меня легче всего убить, — Мия произнесла это не как вопрос, а как констатацию факта.       Мэтью кивнул. Один короткий, тяжёлый кивок. — Что с манускриптами? — спросила она, меняя тему, потому что думать о собственной смертности больше не было сил. — Настоящие манускрипты я спрятал у себя, — в голосе Мэтью мелькнула тень довольства. — Анхелю достались лишь очень хорошо подделанные копии. Я же сказал — план Б. Всегда есть план Б. — Какой ты умница… — Мия опустила глаза в пол, и в её голосе не было радости, только горькая, усталая признательность. — Только он с меня не слезет. Всё равно. — Кто? — Вместе с Анхелем сюда приехал Амир Айя. — Она помолчала, сжимая стаканчик так, что бумага начала промокать. — Мой бывший муж. Неспроста он здесь, Мэтью. Он просто так никуда не ездит. Что-то он точно выкинет. Я его знаю. И возможно, точнее скорее всего, что именно он стоит за вчерашней заподнёй.       Мэтью покрутил в руках бумажный стаканчик с кофе. Только он знал, что молоко в этом напитке заменила добрая порция виски — единственное, что ещё помогало держать себя в руках, когда мир вокруг трещал по швам. Всё-таки последние дни вот-вот грозились выбить его из колеи окончательно и бесповоротно. — Кстати. А что по поводу вчерашнего? — спросил он, меняя тон на более мягкий. — Ты не хотела, чтобы тебя спасали?       Мия впервые решилась посмотреть в глаза своему другу. А он смотрел только на неё — внимательно, тяжело, с той особой тревогой, которая бывает только у тех, кто действительно боится потерять. — Я устала, — выдохнула она. — В меня стреляли, меня швыряли об стену, у меня из тела торчала арматурина… Ты даже не представляешь, каково это — чувствовать, как твоя собственная кровь вытекает, и знать, что ты ничего не можешь сделать. — Она сглотнула, борясь с подступившим к горлу комом. — Меня раздражает тот факт, что мне не дают умереть. Раздражает. Понимаешь? Я уже не знаю, хочу я жить или просто привыкла.       Мэтью молчал, давая ей выговориться. — И я устала от этого. Правда. — Голос Мии дрогнул. — Я хочу обычной жизни. Хочу семью, детей. Хочу просыпаться утром и не думать, кто сегодня попытается меня убить. А при моей ситуации, если у меня это всё появится, я ставлю их под удар. Я иногда сама себя защитить не могу, а тут целая семья. Дети, Мэтью. Представляешь?       Она провела рукой по лицу, стирая несуществующие слёзы. — Я сидела и думала… возможно, и от Макса тоже надо отказаться. — Имя далось с трудом, как будто она выталкивала его из себя через силу. — Пусть он живёт жизнь. Нормальную. Без моих всех проблем. Без этого кошмара, который преследует меня по пятам. Он заслуживает счастья. А я… — Она развела руками. — Я даже не знаю, что я заслуживаю. В комнате повисла тишина — тяжёлая, вязкая, как патока. Мэтью смотрел на неё и видел не ту сильную женщину, которая умела держать удар, а ту, что сидела сейчас перед ним — разбитую, уставшую, потерявшую веру в завтрашний день. — Ты дура, — сказал он наконец, но без злости, скорее с бесконечной усталой нежностью. — Думаешь, Максу будет легче без тебя? Думаешь, он скажет «спасибо» и пойдёт дальше? — Я не знаю, — честно ответила Мия. — Но я хотя бы попробую сделать ему лучше. Даже если ценой себя.       Мэтью сделал большой глоток кофе с виски, чувствуя, как тепло растекается по груди, пытаясь заткнуть собой ту пустоту, которую оставляли её слова. — Знаешь, — начал он хрипло, — а ведь я хотел уйти. Вчера утром или ночью. После того, как ты ушла с ним. Когда понял, что с тобой рядом слишком опасно, слишком больно, слишком безнадежно.       Мия подняла на него глаза — удивлённые, настороженные. — Не только от тебя, — усмехнулся он, — от этого в целом. От всего дерьма, которое липнет к нам, как смола. Думал, уеду куда-нибудь, где нет этой ответственности, нет крови, нет вечного страха за чужие жизни. — И что остановило? — Ты. — Мэтью посмотрел на неё в упор. — Я понял, что если уеду, то буду просыпаться каждое утро и думать: «А жива ли она сегодня? А кто её прикрывает? А кому она там улыбается, пока пуля летит в спину?»       Он замолчал, покрутил в руках стаканчик. — И я остался. Не потому, что герой. Не потому, что мне это нравится. А потому, что без тебя всё это теряет смысл. Ты — единственный смысл, который у меня остался.       Мия смотрела в пол, но он видел, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих чашку. — А если я уйду от Макса? — спросила она тихо. — Если я оставлю его, чтобы не тащить в этот ад одной… Что тогда?       Мэтью пожал плечами с напускной лёгкостью: — Тогда я буду рядом. Как всегда. Буду прикрывать спину, подавать кофе, вытаскивать из передряг. И молчать. — О чём? — О том, что люблю тебя. — Он сказал это буднично, словно обсуждал план на вечер. — Об этом я буду молчать. Потому что тебе не нужен ещё один груз. Тебе нужен тот, кто просто будет. Без условий. Без ожиданий. Без права голоса.       Он поднялся, поставил пустой стаканчик на стол. — И я буду. Потому что выбирать — не твоя работа. Моя.       У двери он обернулся: — Амир Айя. Я им займусь. А ты… Ты просто живи. Хорошо? Попробуй хотя бы.       Мэтью уже взялся за ручку двери, когда голос Мии остановил его: — Подожди.       Он замер, не оборачиваясь. Спина напряглась, пальцы всё ещё сжимали холодный металл. — Я люблю его, — сказала она тихо. Так тихо, что пришлось напрягать слух, чтобы расслышать. — Макса. Я люблю Макса.       Мэтью медленно повернулся. В его глазах не было боли — только усталое принятие, только тихая констатация факта, который он знал и без её слов. — Я знаю, — ответил он просто, пытаясь улыбнуться. — Нет, ты не понимаешь. — Мия поднялась с кровати, сделала шаг к нему. — Я люблю его так, что это выносит мне мозг. Так, что я просыпаюсь и первая мысль — о нём. Так, что когда в меня стреляют, я жалею не о том, что умру, а о том, что не увижу его.       Она запустила пальцы в волосы, сжимая их в кулаки, словно пытаясь удержать себя от падения в пропасть. — И я не знаю, что с этим делать, Мэтью. Я правда не знаю. Потому что если я останусь с ним — я подвергну его опасности. Если уйду — я сдохну от тоски. А если… — она запнулась, встретилась с ним взглядом, — если я когда-нибудь посмотрю в твою сторону, я предам то, что чувствую к нему. И себя предам. И тебя.       Мэтью прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди. Лицо оставалось спокойным, только желваки ходили под кожей — выдавали, что внутри него сейчас происходит что-то, о чём он никогда не расскажет. — Тяжёлый выбор, — сказал он наконец. — Три варианта, и все — дерьмо. — Все, — эхом отозвалась Мия. — А если я скажу, что готов ждать? — спросил он, глядя куда-то мимо неё, в окно, за которым просыпался город. — Что готов быть рядом, пока ты решаешь. Год, два, десять. Всю жизнь. — Это будет нечестно по отношению к тебе. — А кто сказал, что в нашей жизни вообще есть место честности? — Он усмехнулся — горько, одними уголками губ. — Мы типа избранные, Мия. Мы убиваем, мы рискуем, мы теряем близких. Честность — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Есть только выбор. И его последствия.       Он оттолкнулся от косяка, подошёл к ней. Близко. Так близко, что она слышала его дыхание, чувствовала запах виски и кофе. Вот почему он выговаривается. — Ты любишь Макса, — сказал он тихо. — Хорошо. Пусть так. Я не прошу тебя разлюбить. Я не прошу тебя выбрать меня. Я прошу только об одном: не исчезай. Не пытайся умереть. Не решай за него, что для него лучше. Дай миру шанс разобраться самому. — А если мир решит не в мою пользу? — Тогда мы будем разбираться с этим вместе. Ты, я и твоя любовь к нему. — Он протянул руку и убрал прядь волос с её лица — осторожно, почти невесомо. — Потому что даже с этой любовью ты для меня остаёшься той, ради кого я готов торчать в этом дерьмовом отеле, пить кофе с виски и слушать, как ты говоришь мне, что любишь другого.       Она смотрела на него и не находила слов. Внутри всё дрожало — от благодарности, от боли, от невозможности ответить тем же. — Мэтью… — Молчи, — перебил он мягко. — Не порти момент. Дай мне хотя бы минуту побыть героем, который всё понимает и ничего не требует.       Она не выдержала — шагнула вперёд и уткнулась лбом в его плечо. Он обнял её — крепко, надёжно, как обнимают самое дорогое, что есть в жизни. — Я люблю его, — прошептала она в ткань его рубашки. — И я не знаю, что с этим делать. — Знаю, — ответил он в её макушку. — Поэтому я рядом. Чтобы ты делала что хочешь, а я подчищал последствия.       И вновь она осталось одна в номере, даже не понимая, что будет дальше.