lighthouse keeper

*** мой друг пел как соловей да еще и на слух подбирал аккорды; одновременно носил сандали, носки и длинные шорты; если голоден был, за минуту съедал целиком нарезной батон; он купил синтезатор, только чтобы себе сочинить рингтон; мой друг говорил по-французски по крайней мере пардон и мерси; я всегда хохотал до слез, когда он рассказывал байки в ролях дайте танк (!) — друг *** Теплая рука согревает мою тень Я не знаю как, но сегодня я сильней Радуга горит и осколки фонарей Алый закат моих дней Где-то с тобой в толпе Вперед иду, не знаю зачем Сегодня звезды мерцают ярче Время замедлилось для двоих nutakoe — алый закат *** Шейн вечно какой-то несуразный: большая башка и маленькие глаза за толстыми линзами очков, рост под два метра и чересчур длинные конечности, чтобы он мог выглядеть нормально. Его смешная голова возвышается над всеми. Его легко заметить в толпе. Люди с опаской обходят его по дуге, когда случайно встречаются с ним на одной стороне улицы. Издали он кажется то ли очень угрожающим мужланом, то ли монструозным существом по типу Слендермена. Второе предположение, конечно же, является более близким к реальности. Хтонь он еще та. Хотя, скорее, нежный гигант. А что бы было, если бы Шейн еще и на каблуках ходил? Катастрофа полнейшая, Райану даже думать об этом страшно. И нет, не потому что его кинкует или что-то в этом роде, а потому, что тогда Шейн, должно быть, пробил бы темечком небо. Ну или по крайней мере потолок. Короче, однажды он приходит в офис на каблуках (с размером ноги наверняка не менее пятидесятого). Он расхаживает по зданию, и все попадающиеся ему на пути люди тут же замирают. Замер и Райан, не донеся стаканчик с противным пять-в-одном кофе до рта. — А это точно для съемок? — отмерев, Бергара улыбается широкой ехидной улыбкой. — Я без понятия, что я делаю со своей жизнью, а ведь мне без пяти минут тридцатник, — Шейн рассеянно трет ладонью щетинистый колючий подбородок. — Но не завидуй слишком сильно, Бергарыч, тебя сегодня на съемочной площадке тоже ждут. — От меня дефиле на каблуках не требуется? — Нет. — Очень жаль. Тогда я тоже без понятия, куда завернула моя жизнь, — Райан прячет улыбку за стаканчиком. — Туда! — А? — На наши любимые съемки трэша, Райан. За выходные уже небось соскучился, да? Он шутит, естественно, он шутит. Но на лице — на самом деле ни тени смеха. Только усталость, которую визажисты скоро мастерски замаскируют для видоса. Райан вглядывается в его осунувшееся лицо и будто смотрится в зеркало. Да, это был 2015, детка. Как вспомнишь этот год, так вздрогнешь. Чего они тогда только не были вынуждены снимать?.. насколько же загружены они были созданием бесполезных, однотипных и неинтересных роликов? насколько вымотаны ими и физически, и умственно, и эмоционально? Улыбка сама собой стирается. Райан выбрасывает недопитый кофе точным броском в корзину (лучший баскетболист в округе, как-никак) и кивает в сторону коридора. — Пойдем играть роли предзаднего плана, здоровяк. — О! Уверен, нам дадут Оскары. Райан хочет сказать: ну тебе-то за твои ноги точно дадут но не набирается смелости и замалчивает, поджимая губы. Он пропускает Шейна в проем коридора первым, как истинный джентльмен, и тот кивает ему, выглядя польщенным. (позднее он узнает, что Мадей любит, когда за ним ухаживают. какое благо, что Райан как раз обожает делать широкие грандиозные жесты... но это гораздо позднее) С одной стороны Шейн ходит на шпильках так, будто его все детство только этому искусству и учили. Удивительная устойчивость и сплошная грация. С другой стороны он чисто случайно сносит лбом дверной проем. — Мда, — заключает Райан, посмеиваясь и оглядываясь на него через плечо. Шейн, согнувшись почти пополам в метре от него по коридору, с охами и ахами потирает покрасневшую кожу. — Как бы еще шишка не выскочила, — обеспокоенно бормочет Райан. — Не выскочит, — он вздыхает в последний раз и выпрямляется, мгновенно снова становясь гигантом. — Я и без каблуков постоянно во все врезаюсь. Мой лоб уже стальной панцирь отрастил, наверное. Райан чувствует себя дураком: смотрит на этот небоскреб снизу вверх так, что шея после таких упражнений точно однажды не выдержит и затечет. Им еще целый съемочный день вместе проводить, а ему уже (не)много неловко. Он Мадея почти совсем не знает. Как-то не находилось ни повода, ни свободного времени, чтобы узнать друг друга поближе. Хотя Райан на самом деле не против. Он общается со всеми, с кем только можно, его называют самым дружелюбным человеком во всем коллективе. Райан себя знает: была б его воля (и не было б у него паничек и страха нечисти с семнадцати лет), он бы и с демоном дружбу умудрился завести. Но Мадей, к счастью, демоном вроде не был. Он был коллегой. Началось все с конца 2014 года, он тогда только появился здесь. В коллективе ходили слухи: у Шейна было нескольких неудачных собеседований, когда ему раз за разом говорили, что он "недостаточно хорош". Но тот был терпеливым человеком. И, что еще хуже, перфекционистом. И он делал пробные видосы за видосами до тех пор, пока его очередную попытку не засчитали как идеальную. Райан не знает, насколько эти шепотки правдивы. Мадея пригласили фоновой массовкой в видео, где Райан в самый первый раз вышел на сцену в качестве актера. Раньше-то он был всего лишь оператором. Это должно было стать прорывом в его карьере — и оно им стало. Видео понравилось и зрителям, и Боссам. Видео, где был Шейн Мадей. Он играл роль Классического Белого Расиста. И играл до того убедительно, что по окончании съемок ему даже руку не хотелось пожимать. Но Райан пожал. А все потому, что, несмотря на вылетающие изо рта грязные слова, глаза у Мадея были смеющиеся. Ласковые. Пусть и скрытые грузными очками. — До свидания, мистер Бергара, — он ощутимо нависал сверху и смотрел пристально из-за тяжелой черной оправы очков. Они не прибавляли ему баллов привлекательности, наоборот делали внушительнее. Выше даже. Райан дернул губы в пробной улыбке. я тебя не боюсь. понял? — Слушай, а давай на «ты» и по именам? Острые, треугольные черты его лица чуть сгладились. — Ох, хорошо, Райан. Очень приятно познакомиться. — Соглашусь, Шейн. До завтра! Иногда они выбираются после работы в клуб на соседней улице. Они сухо здороваются за руку, случайно натыкаясь друг на друга в офисных коридорах. В столовке сидят на противоположных концах длиннющего обеденного стола. Их не связывает ничего, кроме совместных редких съемок. Однако Райан все равно улыбается слабо и пытается шуткануть: — Тогда каблуки тебе тем более противопоказаны. — Йеп, — Шейн делает несколько уверенных шагов вперед, равняясь с Райаном и заставляя его поднять подбородок еще выше. Явно же этим наслаждается, ублюдок. — А вот тебе как раз то, что доктор прописал. Взрыв смеха настигает Райана, как и всегда, внезапно. Хохот застает его врасплох, будто сам Бергара к нему никак не причастен. Смеялись бы люди в том же количестве, что и он, — точно бы щеки у них болели. А Райан-то уже попривык, за два десятка лет-то. От смеха у него на глазах выступают слезинки. Шейн, очень довольный, растягивает губы в треугольную улыбку и трогает пальцами его за локоть, побуждая двигаться дальше по коридору. Райан стряхивает с себя его ладонь и идет вперед первым. За спиной скрипит от большого веса большого человека паркет. Слышится звонкий перестук шпилек. Хочется опять его как-то задеть, что ли. Поддразнить. Вызвать ту же реакцию, восхитительную реакцию, улыбку и следом ответное же поддразнивание. Он не успевает сдержать на языке очередную грубость, которую ни за что не позволил себе бы в обычное время с другими людьми: — Гуливер, вот ты кто, понял? — От лилипута слышу, — беспечно отзывается Шейн. Райан снова гогочет. Ему не нужно оглядываться за спину, чтобы знать, что тот тоже улыбается. Такой же нежной улыбкой Шейн улыбается ему довольно часто. И улыбается все чаще и чаще, стоит им сблизиться и стать чем-то большим, чем просто знакомыми по работе. «Коллега» перестает быть единственным и главным термином, которым можно было бы назвать Шейна по отношению к себе. Но вот, что всегда в нем удивляло Райана, так это его… двойственность, пожалуй? Допустим, человек в упор не видит дверных косяков, но ни разу не подворачивает ногу, расхаживая по офису на каблуках. Допустим, Райан уверен на два миллиона процентов: если бы между ними произошла драка, он бы уложил Шейна на лопатки так же легко, как ежели б он щелкнул пальцами. Мадей только кажется таким большим, а ведь настоящей силы в нем никакой. Только лишь одна неуклюжесть. И пока Райан усиленно качается, у Шейна — мягкий и легко продавливаемый живот. Хотя это все и предположения, Райан, конечно же, не проверял; драк у них не случалось да и слава Богу; но ему все равно нравится так думать. Что еще более удивительно, но Шейн с ним в вопросе физической силы абсолютно согласен. Даже больше: он гордо хвастается тем, что ни разу в своей жизни не занимался спортом и никакого понятия не имеет об упражнениях, отжиманиях, спаррингах. И при всем при этом Шейн замечательно управляет своим телом, когда дело касается танцев. Д-в-о-й-с-т-в-е-н-н-о-с-т-ь. Они танцуют. И танцуют много. Танцуют в кадре и за кадром, ради дела и прикола ради, комично (Райан) и изящно (Шейн). Однажды в 2015 году Райана зовут после работы в клуб и он идет туда с большим довольством в большой компании. Алкоголь был его единственной вечной любовью... как бы нездорово это сейчас ни прозвучало. Шейн и несколько других знакомых уже там, тусят по разным углам. Видимо, их съемки закончились по графику немного раньше. Проходит время, день перегорает. Солнце перестает цепляться за верхушки голливудских домов и наконец закатывается за горизонт с глаз долой. Группки людей слоняются от стены к стене, перетекают друг в друга, обмениваются напитками. Коллеги выпивают. Потом выпивают еще немного. Потом бутылки пустеют. И официант к ним за новым заказом не подходит (потому что сам валяется бухим в туалете). Райан подходит к барной стойке, чтобы заказать себе и группке приятелей добавки. И вдруг во второй раз за вечер обнаруживает в клубе Шейна. Он сидит на барном стуле, каким-то невообразимым образом сложившись, словно оригами, в несколько изгибов и уместив свое большое тело на таком неудобно миниатюрном местечке. Только коленки торчат кверху, почти что до ушей. Музыка бьет в затылок. Райан заводит разговор из нечего делать. — Эй, привет! — Здравствуй. Шейн был единственным человеком в его окружении, который мог бы сказать чопорное "здравствуй" в ответ на обычное приветствие. Загадочный человечек. Он чуть пританцовывает на стуле, ступней стучит глухо по кафелю. Райан искоса смотрит на его дрыгания и издает смешок: — Что, Шейни, не терпится пуститься в пляс? Шейн наклоняет в его сторону голову и смотрит на него кисло. Райан удивленно смаргивает. Это первый раз, когда он видит Мадея настолько… подавленным, что ли? Его выражение лица совершенно не соответствует ни его расписной рубашке, ни его дрыгающейся будто в истерике ноге. — Эй, ты чего? На долю секунды Шейн выглядит так, будто сомневается, стоит ли доверять Райану себя. Бергара себе и себя бы не доверил, конечно, но кто его мнение когда спрашивал? Шейн почему-то принимает решение довериться. — Сара, — кратко отвечает наконец он и берет левой рукой бокал. Тонкие длинные пальцы обхватывают такую же тонкую стеклянную ножку. На дне плещутся остатки алкоголя с одной маленькой сморщенной оливкой. Райан вцепляется в новую потенциальную сплетню, как щенок в кость, которая в два раза больше него. — И че? Абсолютно весь наш коллектив в курсах, что вы друг по другу сохнете. Что-то изменилось? Шейн отпивает от пойла, и его лицо на мгновение озаряется удовольствием. Скептически глядя на него, Райан просит бармена сделать ему точно такой же бокал. Надо заценить. Мартини, наверное? Он вообще оливки на дух не переносит, но он всегда открыт к новым вещам. — Она там сидит, — Мадей указывает бокалом в другой конец зала. Одновременно вместе с тем он свободной рукой дергает себя за ярко-красный воротник в мелкий белый цветочек. Хочет удушиться, что ли? — Не обращает на тебя внимание? — Нет. Я не подхожу. Просто я… трус, наверное. Райан отстраненно замечает про себя: Шейн никогда не был душой компании, но сейчас прям особенно тяжелый случай. То ли алкоголь, то ли душевные муки сделали его таким непривычно угрюмым. Он даже не знает, что хуже. Зато он точно знает, как можно чуть подправить ситуацию. — Пойдем! Покажем ей вместе класс. Шейн хлопает маленькими и блестючими, совсем уже нетрезвыми, глазами. — Куда? — Туда! Танцевать, дурак! Увидит твоя Сара тебя на танцполе и обомлеет. Погнали наших городских, — Райан делает над собой усилие и толкает носком кроссовка в чужой ботинок в попытке выразить дружескую поддержку. Он не уверен, получилось ли. — А если с Сарой не срастется, так я хоть тебя расстрясу. Полезно, спорт, движение есть жизнь и все такое. — Сколько же ты выпил, дружище? — саркастично, даже зло хмыкает Шейн. Райан не из тех, кто сдается сразу. Он помнит про то, что Мадей стоически игнорирует все виды спорта в мире. Но он понятия не имеет о его навыках в танцах. Так что он наугад (но, как впоследствии оказалось, метко) вынимает из рукава последний аргумент: — Ты пару месяцев назад устраивал шоу на каблуках, я помню. У тебя была та еще грация кошки. — Ага, и взгляд картошки, — тускло откликается Шейн. — Зачем пытаться, когда можно не пытаться, Райан? Если движение — жизнь, то я был бы уже давным-давно мертв. Он лениво укладывает ногу на ногу и откидывает голову на шее-веревочке, заглядывая ему в глаза. Чем-то он напоминает марионетку, оставшуюся без кукловода и потому валяющуюся бесхозно в углу. Райан сверлит его взглядом сверху вниз (ха! при таком расположении тел Бергара выше него), пока тот не сдается: — Ладно, ладно! Господи, умаял. Ого, закоренелый атеист, который использует имя Бога Всуе чаще, чем любой сильно верующий, согласны, узнали? Райан однозначно более трезв, чем Шейн, и это необходимо срочно исправить. Он в одно мгновение заливает в себя свой бокал мартини, а потом полирует сверху остатками из бокала Шейна. Оливка на долю секунды застревает в его глотке, но он кашляет и поспешно проглатывает ее. Мадей заминки даже не замечает. Слишком занят унылым разглядыванием своих угловатых коленок. Затем Бергара хватает его за руку, тянет на себя и заставляет встать на ноги. Получается, но, конечно, не без кряхтения, на которое Райан показательно не обращает внимания. Шейн встает — и тут же почти что падает. От падения его спасает только чужое вовремя подставленное плечо. Шейн хватается за него обеими руками и бурчит благодарности себе под нос. Но, восстановив равновесие, он не перестает держаться за плечо. Он практически виснет на Райане всем телом. Бергара смотрит на толпу людей, покачивающуюся туда-сюда как океанские волны и угрожающую поглотить все живое. И тогда он принимает стратегически верное решение. — Держи меня за плечо, когда будем идти, ладно? — Зачем? — Шейн глуповато моргает. — Чтобы мы друг друга не потеряли. — Я не потер... — За плечо, кому, блять, говорят! Я не хочу тебя потом в этой куче еще полтора часа искать. Шейн моргает еще раз и затыкается. Показывая, что понял указания, он хлопает его по плечу, а потом и, нагловато, по шее. Честное слово, лучше бы дальше пиздел. — Н-но, лошадка! Райан вздыхает сквозь зубы. — Если еще раз тронешь меня за шею, я тебя ебну. — Обычно лошадкам нравится, когда их треплют по холке... Неправильный ты конь, Райан. Можно я тебя поменяю? Бергара игнорирует бессовестно дразнящий комментарий и делает шаг в толпу. Пальцы на его плече сжимаются уже без шуток, с силой. Когда они пролетают мимо столика со старой компанией Райана на вечер, это не проходит незамеченным. — Эй, Райан, ты куда? Где наши напитки? Его в несколько рук хватают за футболку и заставляют остановиться. — Ох, я забыл! Напитки на барной стойке. Заберите их за меня, ладно? — кричит в ответ тот. — Лучше б извинился! Ах да, я забыл, ты же никогда не извиняешься, — закатывает глаза его старый приятель, кстати говоря, довольно неприятный грубый тип. Райан общался с ним только потому, что больше было не с кем. — А кто рядом с тобой? Красавчик-Шейн? Обжиматься в туалет идете, что ли? Группа приятелей хихикает. Шейн с гордой улыбкой поднимает подбородок, когда слышит свою кличку, прилепившуюся к нему еще давным-давно. Райан смотрит на него искоса. Клубные лампы пускают свои фиолетово-розово-синие лучи на его лицо; блестят крылья его большого носа. Бергара ловит себя на том, что невольно заглядывается, и тут же сознательно делает шаг в сторону, позволяя ладони на его плече съехать пониже. Еще чуть-чуть — и упадет. И она падает. Но Шейн, так же не меняясь в лице, падение на полпути останавливает и незаметно — невесомо — касается его спины большой своей ладонью. Лопатку обжигает через тонкую ткань футболки. И это прикосновение внезапно придает Райану сил. — Мы идем на танцпол, — выплевывает он из себя наконец, задетый за живое их недоверием и глупыми шутками. Он разворачивается на пятках кроссовок, и Мадей снова хватается за его плечо. Снова тянется за ним привязанным к запястью шариком. — Можете присоединяться! Хотя лучше, конечно, не надо, — кричит им Шейн, на долю секунды обернувшись на его приятелей, прежде чем толпа скрывает с глаз долой. Райан смеется оглушающе, толкая локтями застоявшиеся недвижимые силуэты. Шейн с тем же старческим кряхтением бултыхается за его спиной. Его ладонь тяжелая. Пальцы больно впиваются в плечо. Райан давит внутри желание прекратить вынужденное прикосновение, потому что понимает: если прекратит, то Шейн в толпе потеряется. Точно ведь потеряется. Так что он не глядя накрывает ладонь Шейна своей сверху, чтобы подтолкнуть ее повыше и уместить ее поудобнее. Накрывает — и задерживает лишние пару секунд. Словно бы назло (и Мадею, и остальным. и себе). Они пробираются до центра танцпола, в самую гущу толпы. Только тогда Райан позволяет себе дернуть плечом и скинуть Шейна прочь. Они начинают танцевать, и мир начинает кружиться и вращаться. Разноцветное освещение больше ослепляло, чем давало реальную пользу. Бывали моменты, когда единственное, что Райан четко видел и на что мог ориентироваться в этой суматохе, это мелкие цветочки на рубашке Шейна. Они были как ромашки, но не совсем. Смешные такие, знаете? Они начинают танцевать, а Шейн — начинает оживать. Раздупляется он медленно, но верно. Взгляд становится чуть осмысленнее, движения — четче. В какой-то момент он слишком близко (едва ли осознанно и едва ли нарочно; и это единственное, что его оправдывает) склоняется и теснее жмется боком к боку. — Подвинься! Тот издает горлом непонимающий, едва ли человеческий звук. Как ему объяснить? Его терапевт говорил Райану, что беседы словами через рот — лучший выход из затруднительных ситуаций. Он ему не особо верит, но пытается: — Мне, эм, не очень приятны длительные прикосновения с кем-либо. Шейн подвисает на секунду, обрабатывая полученную информацию, и Райан со страхом ждет вердикта: пошлет нахуй? убежит? примется касаться уже нарочно и всерьез, домогаться даже?.. Но он просто делает небольшой шаг в сторону, увеличивая расстояние между ними настолько, насколько в принципе возможно в условиях тесноты толпы. — Без проблем, дружище. Райан в ответ дарит ему благодарную, несмелую улыбку. Они танцуют, и Райан впервые видит, что Шейн оказывается чертовски хорошим танцором. Просто почему-то раньше он это скрывал. Почему? Он избегает прямого взгляда и кричит вопрос ему на ухо, стараясь соблюдать хоть какую-нибудь дистанцию: — Почему ты скрывал, что умеешь так охуенно двигаться? — Я раньше не выходил на танцпол! — Да, но почему? — Мне казалось, я буду здесь лишним, — он пожимает плечами и больше ничего не говорит. Райан тактично позволяет ему отступить. Они танцуют одну песню, вторую, третью, десятую. Музыка была самой разной, хотя больше диджей подрубал попсу. Пару раз встречались АББА. Шейн орал их песни, не делая перерыва на дыхание и срывая голос. Они танцуют не вместе, не друг с другом, но — рядом. Пару раз на танцплощадку выбегает девушка Райана, пару раз — Сара, и глаза Шейна зажигаются при виде нее словно по щелчку пальцев, и он становится будто тоньше и изящнее. Они зажигают компанией вчетвером в кружке, который размыкается, когда девочки подустают и уходят за столики (Шейн, осмелев, ловит Сару за руку в последнее мгновение, пока она не успевает скрыться в толпе, и целует ее; и вспыхивает щеками, как сверхновой). И тогда они снова остаются танцевать вдвоем плечом к плечу. Иногда даже буквально плечом к плечу — их руки случайно переодически сталкиваются друг с другом, пока они танцуют. Удивительно, но Райану становится все равно. Он... свыкается. По крайней мере на этот вечер. Они танцуют до отказывающих от усталости ног и бухающего в висках сердца. Они танцуют, сознательно разделяя эти ценные мгновения на двоих. Но они не были друзьями — они сухо здоровались за руку, случайно сталкиваясь в коридорах. По крайней мере так всегда казалось Райану. Он никогда не верил в обратное; не надеялся верить. И все же Шейн наклоняется к нему и выдыхает горячо в лицо: — Я так рад, что ты мой друг, Райан! — А? — переспрашивает тот, заслушавшись музыкой и пропустив мимо ушей его слова. Он, как ни в чем не бывало, продолжает тараторить: — Ты же знаешь, ты мой первый друг тут, потому что я вот не знаю, что бы я здесь без тебя делал. — Что ты имеешь в виду? — недоуменно ломает брови Райан. — Я… — он осекается и жмурится, как будто от головокружения. Пытается снова: — Блять, я же не здешний! Я приехал в этот богом забытый Голливуд из моего родного Чикаго! И никто, кроме тебя, не был так любезен вытаскивать меня за руку на танцпол! С каждым предложением восклицания становятся все громче и громче, его совсем высокий голос ломается на слове "здесь" и следом повторно на слове "меня". Он застывает на месте сутулым вопросительным знаком. Райан по инерции перестает двигаться тоже. Толпа качает их из стороны в сторону под такт музыке. — Да? — чувствуя себя очень глупым, переспрашивает Райан. Глупым — потому, что ему требуется время, чтобы осмыслить только поступившую информацию, и еще потому, что не заметил состояние Шейна самостоятельно. Ему почему-то стыдно. — По тебе было не сказать, что тебя хуевило. Тот опять выбивается из нарисованного в башке образа. Вместо того, чтобы оскорбиться его невнимательности, Шейн улыбается. — Спасибо, mon frere! Я старался сдерживать свои эмоции десятилетиями. Рад, что это стало выходить уже базировано. — Это не то, чем люди обычно хвалятся, и психолог тебя бы точно за такое поведение по головке не погладил, но… ладно. Райан вовремя спохватывается и предупреждающе грозит ему пальцем, чтобы тот и не думал включать свой вечно неприличный разум и шутить про всякие другие «поглаживания». Шейн ведет ослабевшей рукой по лицу, пьяно хихикает, но, послушный, молчит. Райан пялится на него, уже не скрываясь. Он впервые замечает, что, улыбаясь, Шейн больше задействует глаза, нежели рот. Его лицо превращается в скукоженный изюм, а глаза — в щелочки и как раз такого идеального размера, чтобы видеть через них Райана и его широкую улыбку во все тридцать два, и запрокинутую назад голову, и трясущиеся от смеха плечи. Они улыбаются друг другу, гораздо более смущенно и счастливо, чем за весь прошедший вечер. Но спустя несколько секунд внешний мир врывается в их небольшой пузырь: снова грохочет музыка, снова мельтешат фиолетово-розово-синими цветами лампочки, снова на лбу и под мышками чувствуется выступивший пот. Душно. Почти нечем дышать, то ли из-за того, что они натанцевались, то ли из-за того, что в клубе в принципе воздуха не осталось — одни лишь алкогольные испарины. Шейн с трудом фокусирует на его лице взгляд и со смешком дергает Райана за повисшее меж глаз темное колечко. — Посмотри на себя. Барашка. Баражонок. Бергара. Райан сдувает кудряшку с лица, хорошенько дунув на нее вверх. Шейн — то ли детского прикола ради, то ли по инерции — повторяет за ним, складывает губы трубочкой и тоже дует. Кучеряшка падает обратно. Это вызывает у Бергары вздох. — Если я барашка, то ты, должно быть, козел, я правильно понимаю? Шейн заикающеся и донельзя свободно, не похоже на трезвого себя, смеется. (позднее Райан узнает, что так звучит вовсе не поддатый Шейн — а поддавшийся. находящийся в зоне комфорта, раскрывшийся. тот Шейн, который не боится показать себя изнаночного. это не алкоголь помогает ему разболтаться, а кое-что еще) Бергара мог дуться сколько угодно, но на самом деле тот был не так уж и не прав. Идеальная стильная укладка была просрана. Тонкие волосы липли ко лбу, от влаги и духоты подзавились кудрями. Райан безнадежным жестом прочесывает их пальцами, но те отпружинивают обратно. Выглядит ужасно. Ему даже в зеркало смотреться не надо, он и так это знает. Он никогда в жизни не заведет на башке кудрей. Когда они вскоре расходятся, они расходятся по разным углам паба: Райан в компанию своих старых приятелей (с которыми пришел и о которых благополучно забыл на целый вечер), Шейн — к барной стойке (у которой больше не надо топить свои печали, ведь Сара теперь найдена и даже целована). Когда они расходятся, Райан берет с рандомного столика чужой бокал, отпивает от него глоток и салютует Шейну, а Шейн в ответ отдает ему честь двумя пальцами от виска. Его рубашка в цветочек в последний раз мелькает в толпе и исчезает насовсем. Райан мельком в очередной раз удивляется очень странному вкусу Шейна и забывает о нем на всю оставшуюся ночь. Однако Шейн в принципе на удивление хорошо шарит за «моду» (только не за ту, что касается одежды). Он смотрит такое количество кино, что Райану и не снилось, может пояснить за лор самых разных видеоигр и в любую свободную минуту скороллит твиттер (а когда на просторах интернета появляется тикток, он с разбегу заваливается и туда тоже. Райан же и глазом не успевает моргнуть). Поэтому в 2019 он учит Бергару танцевать трендовый танец. И им не мешает тот факт, что они щас стоят в очередном доме, заселенном призраками с фундамента по крышу. Пару лет назад (когда они только начинали охотиться за призраками), может, и помешал бы. Райан думает, что он и сейчас бы боялся до чертиков, да только вот возможности такой нет. Совершенно невозможно дрожать от страха, когда рядом с тобой стоит такое чудо, передразнивает твою дрожь до раздражения похоже, ржет, кричит в пустоту: — Давайте, привидения! Убейте меня! Вырвите мне зубы! Овладейте мною в библейском смысле, как владела Адамом Ева! и... танцует. — О черт! У тебя правда получается это делать! — восклицает Райан возмущенно, почти что с завистью, наблюдая за его плавными и в то же время стремительными движениями. Шейн молча откликается на его слова самолюбивой улыбкой. Отросшие до состояния карешки волосы падают ему на лицо. Райан смотрит на него и думает, что его главным грехом, за которой он рано или поздно попадет в ад, будет гордыня. Ну или уныние. Да, точно, уныние. Пусть и в случае поломанной чувствительности Мадея это будет уныние, закопанное под сотней слоев равнодушия. Но все равно считается. Райан взмахивает рукой и просит: — Замедлись немного. Я не понимаю, как ты это делаешь. — Гляди. Сначала сюда, — Шейн тянет обе руки в сторону и выгибает по-кошачьи спину, Райан наблюдает и послушно повторяет. — Туда. Он отпускает себя и делает пару движений туда-сюда руками и бедрами. Райан повторяет, но почти сразу же сбивается с темпа. Он не начинает сначала и не пытается еще раз, нет. Он принимается прыгать и скакать в своей танцевальной манере. Пускается в ритуальный пляс вокруг Шейна. Шейн смотрит на него сверху вниз нечитаемым взглядом и с терпеливым вздохом профессора, позволяющего нерадивому студенту пересдать экзамен по истории античности в четвертый раз, продолжает учительствовать. Его осуждение сейчас сияет так же ярко, что круглобокая луна в сегодняшнюю темную ночь. — Сначала сюда, Райан. Глупый, глупый ты ученик. — Ну да, блять, конечно, — ругается сквозь зубы тот, но продолжает усердно стараться. Он улыбается маленько, когда произносит: — Каждая секунда, проведенная с тобой, похожа на агонию. Шейн без труда считывает и его шутку, и его хитренькую ухмылочку. — Да, но тебе же весело, верно? Райан перестает сдерживаться и гогочет в полную силу, хлопнув Шейна по плечу. Тот шерудит ладонью густую копну волос и вторит ему своим заикающимся хихиканьем. Так, Шейн учит его двигать руками, ака заправский тиктокер, а позднее он показывает Райану прекрасный чарльстон. У этого момента есть прекрасная предыстория. В 2020 они втроем (плюс Стивен Лим, их общий замечательный друг) съебывают со старого канала: они бегут, сверкая пятками, от токсичных начальников и нечеловеческой нагрузки. А потом они заводят новый ютуб-канал, свой собственный. Подумать только, свою кампанию основывает максимально далекое от бизнеса трио: шеф-повар, детектив и историк. Звучит как начало тупого анекдота. И это огромный прорыв, и самый неловкий выход из зоны комфорта, и сильнейший риск. Это как прыжок веры. Это как прыжок с тарзанки. Это как выйти замуж, принять ответственность, поклясться быть вместе и в болезни, и в здравии. Это — стремиться к своей мечте, как к звездам. Обычно они действуют по наитию: Райан неуверенно и хаотично, Шейн лениво и суховато. А это кажется слишком взрослым решением для них обоих, и они оба считают, что не справятся. Если у них не получится, под хвост полетит вся их жизнь, карьера, финансы, семья. Они утонут в одной лодке (и вряд ли снова всплывут на поверхность). И это сейчас говорится даже без преувеличения в виде райановской тревожки; нет, это чистая правда. Они считают, что не справятся; Райана по ночам мучают панические атаки, а Шейн впервые за годы плачет. Но все равно хотят хотя бы попытаться. Они вдыхают побольше воздуха в легкие, кратко переглядываются и делают это. Как говорится: делай, что должен, и будь, что будет. Управление каналом фактически полностью берет на себя Стивен Лим, благослови его душу, Господи. Над ним по-дружески подшучивают, называя "серым кардиналом" и "Большим братом". Хотя, по правде говоря, только лишь на нем и его умной организованной башке все и держится. От Райана и Шейна же требуется только то, что они умеют делать лучше всего — дурачиться на камеру. Много смеяться, спорить до крика, разгонять тему аморальщины за темой, хорошо проводить время друг с другом — и с вечно безмолвным оператором (привет, Марк!) по ту сторону аппаратуры. Таким ходом они делают очень много контента. Их цель — даже не то чтобы встать с колен, а хотя бы подняться на них из положения "лежачий пластом мертвец". Помимо двух других очень интересных шоу (одно, где Райан тихим голосом в полнейшей темноте рассказывает страшилки про маньяков; второе, где Шейн громко в светлом театре показывает истории через самосшитые марионетки) есть еще одно, где они просто… Развлекаются? Ходят по разным интересным местам и отдыхают душой и телом. Людям это почему-то нравится. Ради своего канала им приходится изрядно потеть. В данный момент даже прямом смысле — им нужно показать свои скиллы в танце под названием «чарльстон». У Райана их полнейший ноль. И на этом, может, и нужно было бы закончить эпизод, но он пришел сюда не для того, чтобы идеально танцевать, а чтобы хорошо провести время, ладно? Важна не победа, а участие. Так что он с готовностью принимается учиться чарльстону. Он становится в нужную позу и со всем вниманием выслушивает наставления профессиональной танцовщицы. Его кудри подрагивают за ушами небольшими колечками, когда он двигается туда-сюда и мотает головой. Сам Шейн поначалу качает головой. Трет нервным пальцем усы и говорит: — Я просто постою в сторонке, понаблюдаю. Но когда у Райана даже под руководством преподавательницы не получается станцевать, Шейн делает шаг из тени на сцену. Выходит неожиданно, неожиданно и для самого себя, в искреннем эмоциональном порыве. Из разряда тех порывов, которые он чаще сдерживает внутри, чем дает им волю. Он выходит, смахивает с глаз длиннющие волосы (те падают на лоб секунды две спустя), неловко бросает в воздух тихое: — Нет, малыш, подожди, может, вот так… и исполняет идеальный чарльстон. Он, кажется, даже не особо пытается — он скользит по полу с той же легкостью, что и дышит или моргает. Он перебирает ногами так, словно сам жил в 1930-х и каждый вечер проводил в джентльменских клубах, танцуя ночами напролет. Райан наблюдает искоса за его ногами и пытается повторить. Пытается — ключевое слово, получается у него все так же из рук вон плохо, разве что на самую краюшку получше прошлого раза. Впрочем, его и это устраивает. По окончании съемок они забегают в туалет театра, чтобы смыть с лица макияж, напряжение и пот. Для мая погода безумно жаркая, и тонна скрадывающего макияжа собирается на коже неприятными комочками. Срочно необходимо от этого дерьма избавиться. Райан с ноги пафосно открывает дверь и позволяет Шейну пройти в туалет первым, следует за ним к раковинам. — Мы сделали это! — восклицает он. — Мы сняли последний эпизод! Он выбрасывает вверх победный кулак. Другой рукой на радостях врубает кран на полную мощь. Вода брызгает во все стороны сразу и разлетается по раковине множеством капель. Шейн молча поджимает губы в ответной улыбке и делает водонапор послабее. Райану бы обидеться на его игнорирование, да только это не невнимание вовсе, как раз наоборот. Ну и привык он уже. Привык к тому, что, выйдя за пределы камеры, Шейн всегда становится тише. Он не выключается уж совсем, но он переходит в более энергосберегающий режим: его мимика не скачет с эмоции на эмоцию, движения принимают более плавный замедленный ход, верхние веки опускаются ниже. Голос падает на пару тонов — тоже ниже. У него не садится социальная батарейка, он просто больше не видит особого смысла в кривлянии. Мальчик-марионетка, который соглашается двигаться и танцевать только на глазах у огромной публики. Когда на него больше некому (кроме, разве что, Райана) смотреть, он отпускает веревочки. Когда он остается в комнате наедине с собой (или с Райаном под боком), он оседает обездвиженной куклой на пол и наконец выдыхает. Выдыхает: — Не радуйся так сильно. Народу, может, и не понравится. Он говорит эти страшные, тревожные фразы самым нейтральным голосом. Привычно безэмоционально, как будто говорит о погоде. Без-жизненно. Д-в-о-й-с-т-в-е-н-н-о-с-т-ь. Когда дело касается проектов Райана, Шейн включает режим турбо-позитива и начинает их захваливать. Но стоит ему заговорить про собственные концепты, от былого оптимизма не остается ни следа. Он сразу будто бы сдувается; сухим ровным тоном перечисляет свои недостатки, преимущества, возможности развития и так далее. Он называет себя нигилистом, а такой подход к жизни — реалистичным, хотя по мнению Райана это далеко не так (поверьте ему. в конце концов, он менталочник со стажем). Шейн и работает-то тоже ровно. Размеренно. Хотя и пытается при этом везде успеть и всюду победить, достичь наилучшего возможного результата. Про него ходили слухи, что свое место на ютубе он заслужил потому, что он был пиздец каким упертым перфекционистом. Раньше Райан не понимал, но теперь знает наверняка: эти слухи правдивы. Однажды на интервью Стивен Лим говорил про них, своих коллег, следующее: — Насколько хороший Шейн бы приготовил мне ужин? Хм, он не так сильно одержим работой, как Райан. Я думаю, он делает все по минимуму, но идеально. Пусть обычно он и не подает виду, что заморачивается. Он будет методично и молча выбрасывать еду в мусорку до тех пор, пока он не останется удовлетворен результатом. А стандарты у него высокие, — Лим улыбнулся в камеру тонко, словно всезнающий сфинкс. Свет от камеры бликнул на стеклах его изящных очков. — Хотя и не такие высокие, как у меня, конечно. И это был довольно точный анализ Шейна Мадея. Сам Бергара вряд ли сказал бы лучше. Райан оттопыривает веки пальцами и в отражении рассматривает кое-как замаскированные визажисткой мешки под глазами. Шейн смотрит на него через зеркало ничего не выражающим взглядом, который Райан ловит и без труда выдерживает. — Может быть, но это твое шоу, Шейн, и ты проделал потрясающую работу. Я же вижу это. — А не пиздишь ли ты, брат мой во плоти? — скупо усмехнувшись и прикрыв глаза, говорит Шейн. — У тебя довольно плохое зрение. Точно не лучше моего, а мое и так хуевое максимально. — Я всегда ношу линзы и в отличие от некоторых не забываю очки дома или в столовке стабильно каждый день, — Райан игриво, но предельно осторожно тыкает двумя пальцами в его опущенные веки. Те напряженно вздрагивают под подушечками. Он прекращает атаку, убрав руку. — Но даже кротовая слепота не делает из тебя контентмейкера хуже. Понимаешь, о чем я? — Да, да, спасибо, Бергарыч, за попытку в дружескую искреннюю поддержку. Нечасто такое от тебя услышишь, — произносит Шейн, кажется, немного оттаяв. Часто дурачизм Райана помогает ему открыть глаза и несколько прийти в себя. Тот всегда безумно рад тем, какое влияние он может на него оказывать. Что может помогать справляться с плохими мыслями так же, как и Шейн — своей непоклебимостью и спокойствием всегда помогает ему. Райан довольно смеется во всю глотку. Его плечи ходят ходуном. — Иди к черту, дружище! — Только после вас. — Не. А ну иди-ка сюда. Шейн начинает непонимающе: — Что? Ты? Ты реально предлагаешь мне сх... Не слушая его возражений, Райан в два шага подходит к нему и заграбастывает его в объятия. Выходит нарочито грубо, чтобы скрыть, как он на самом деле о нем заботится. На своем веку Райану приходилось обниматься со многими высокими людьми. Благо, что почти каждый первый человек выше него (Шейн бы поржал щас над этой шуткой, если бы слышал). Он мог бы составить по ним статистику и сделать следующий вывод: во время объятий высокие люди повисают на микролюдях всем весом. Но Шейн почему-то никогда не такой. Он такой, что не перекладывают себя в чужие руки, а наоборот стоит прямо и ровно. Он сознательно забирает часть Райана, практически укладывает его на себя. На нем приятно виснуть. Будто он дерево, а Бергара — коала. Но Райан на всякий случай пошире расставляет ноги. Так поза становится поустойчивее. И он сможет поймать гиганта-Шейна и удержать его, если вдруг тот ослабнет и упадет. А он всегда будет к этому готов. Шейн устраивает подбородок возле кудрей у виска Райана, тот растирает ладонями его спину через шерстяной кардиган. Они стоят так несколько десятков секунд; может, даже минуту? до тех пор, пока Райан не слышит над ухом дразнящий высер: — Ого, ну нихуя себе, конечно. Что это на тебя нашло? Вдруг проявилась способность к тактильности? — Молчи и наслаждайся, пока я добрый, — Райан якобы зло шипит ему шею в ответ. — Ай! Щекотно! — преувеличенно обиженно кричит Шейн и выкарабкивается из плена его рук. Из крана журчит вода. Они наконец отвлекаются от разговора и склоняются над раковинами. Им необходимо смыть специальный макияж, который скрадывает лишние для кадра пятна на коже и заставляет лицо не бликовать перед камерами так уж сильно. Райан видит воочию, как Шейн смывает крем — и потихоньку являет миру настоящего себя. Не то, чтобы он до этого был фальшивкой, нет, конечно. Так же как и Райан не был. Просто... добавляется чуть больше искренности, что ли? Мадей плещет ею по лицу и по рукам, небрежно намачивая подвороченные до локтей рукава кардигана. Райан, впрочем, тоже справляется не лучше: в процессе он обливает водой джинсовую куртку и ржет с этого как ребенок. Шейн пробегает по шевелюре пальцами, пропуская между ними длинные волосы. Те под его ласковой, но влажной пятерней тяжелеют от воды. Прядки свисают вниз грустными паклями, точно как и его мокрые усы южнее по лицу. Усы. Блять, почему Шейн решил, что это будет хорошая идея — завести на себе усы? Райан — тоже весь мокрый хоть выжимай — слишком долго смотрит на его верхнюю губу, чтобы это оставалось приличным и незаметным действием. Молчаливая пауза затягивается чересчур сильно, и он ляпает: — Ты и твои чертовы усы. Однажды я оторву их к ебеням. — Хотел бы я на это посмотреть, — в тех же самых усах Шейн прячет улыбку. Он достает из кармана брюк темно-синюю бандану в цветочек и, зачесав пятерней непослушные волосы назад, цепляет ее на башку. Видок получается донельзя комичным. Достигнув возраста поздних годов третьего десятка, Шейн принял стратегически важное решение принять свое внутреннее желание быть кринжовым. Райану до похожей свободы еще далеко, но он старается; вон, кудри решился отпустить и таскать на шее клевые цепочки. Ничтожный шаг для человечества и огромный шаг из зоны комфорта по направлению к счастью для Райана Бергары. А вот Шейн теперь выглядит как можно страннее. Как можно... счастливее, что ли? Иногда он выглядит как Иисус, наконец воскресший в современных реалиях; иногда — как хипстер из семидесятых; иногда — как университетский преподаватель, считающий себя крутым и стильным (что совершенно не правда, но он с улыбкой игнорирует данный факт); иногда — как домохозяйка с десятью котами (что, впрочем, не так уж и далеко от правды — спросите у него про Оби, и вы спровоцируете монстра, который в порыве любви распиздится про кота на миллион слов). Иногда Райан боится, что Шейн сбреет свое гнездо волос к чертям собачьим и будет отражать солнечные лучи не глазами, а идеально гладкой лысиной. С него бы сталось. — Я уже говорил это сто раз раньше, но ты странный человек, Шейн. — Да, я. — Ты пойман на месте преступления. — А я был в розыске? — лукаво щурится Шейн. — О, еще как, я в этом уверен! — Какое несчастье, что меня так меня такое узнаваемое красивое лицо. — Про тебя и твой глупый еблет будут рассказывать легенды. А по твоим морщинкам можно было бы полноценную карту составить, чувак. Про морщинки он это так ляпнул, что первое в голову пришло. Что первое на глаза попалось. Ведь действительно, в флуоресцентном свете туалета Шейн кажется старше. Особенно после того, как он смывает с лица макияж, прячущий особенности кожи, включая и признаки условного "старения". Райан давно еще стал замечать: с возрастом черты лица Шейна становятся все острее, хоть ими — а не бритвой — вены режь. Смешливые морщинки, разбегающиеся лучиками в разные стороны от глаз, под назойливо белыми лампами становятся будто глубже. И подождите-ка, у него начинают седеть виски или Райану кажется? Мадей возвращает его из мечт в разговор, рандомно шлепнув себя по бедру. — Не страшно. Люблю легенды, я ж историк. Да и мы все люди, Райан, и мы все рассказываем истории. Это то, что люди делают, — он прячет глаза за длинными ресницами на секунду и возвращает их снова кверху. — А нашими "историями" можно назвать все наши видео, верно? — Думаю, да. И я рад, что все эти историй я рассказываю вместе с тобой. — Я тоже рад, — Райан смаргивает, и следующие слова вылетают из его рта без единого сопротивления: — Я люблю тебя. Он видит, как едва заметно в уголке левого глаза морщится маленькая родинка, и он видит, как Шейн сразу же усердно пытается свое довольство скрыть. Вот бы замаскировать румянами и кремом — чтобы не бликовало. Мадей хмыкает: — Конечно. Это ты тоже сто раз говорил. — Не сто! — Но близко. Райан делает шаг вперед и пихает его локтем под ребра. А потом, будто этого было недостаточно, набирает из-под крана полную воды ладонь и плещет ею в сторону друга. Шейн отбивается от него и жмурится от капель. Его бандана мгновенно темнеет от влаги до глубокого синего цвета. Из горла прорывается хриплый протестующий смех. Он хватает Райана большущей ладонью, тоже мокрой, за предплечье и отодвигает от себя. Ладонь остается там, где волей случая и оказалась. Райан не чувствует никакого порыва ее столкнуть. Вместо этого он раздвигает губы в усмешке. — А как же ответ, а, негодяй? Или ты посмеешь оставить мои чувства без взаимности? — Хорошо, хорошо! — Шейн сжимает пальцы на его джинсовке, как будто его руку свело судорогой. Улыбается — тоже как будто спазмом. Искренно так, до боли. — Только скажи мне еще раз. Райан непонимающе надувает щеки. — Зачем? — Пожалуйста. В чем его проблема? Может, он держит диктофон в кармане и снимает его реакцию? Что происходит? Да, Райан опять немного параноит. Но имеет право, ладно? Черт побери, возможно, он чересчур сильно ему доверяет, как он не позволяет себе доверять никому больше на свете. Это единственная нормальная причина, почему он почти без запинки все-таки шепчет (выходит в той же степени легко, что и минутой назад): — Хуяжуста. Я люблю тебя. Шейн затихает, наклонив голову по-птичьи, словно прислушиваясь то ли к эху его слов в воздухе, то ли к их эху внутри самого себя (слова внутри него детскими попрыгунчиками отскакивают от стены к стене; стук гулко и громко разносится по пустоте на мили вперед; приятное и непривычное чувство). — Я тоже люблю тебя, — наконец произносит он, смакуя каждую букву, вздох и паузу. Райан улыбается шире, казывая зубы. Это далеко не первый их обмен признаниями в любви, было и раньше. И не последний, будет и позже, и будет, и будет, и будет до скончания веков, до конца дней их, до Третьего Большого Взрыва. Это всегда про то, что Райан каждый раз первым говорит "я люблю тебя", а Шейн — отвечает "и я тебя". В кратком приступе нежности Райан шлепает по его ладошке своей сверху. Шейн реагирует на его похлопывания широкой ухмылкой, которая никогда не предвещала ничего хорошего. Когда он опускает руку и открывает рот, Райан уже примерно понимает, что он собирается сказать. — Вау! Мою руку пошлепал Райан Стивен Бергара! Теперь год мыть не буду. — Только не говори, что будешь ею дрочить. — Тогда я лучше промолчу, — туманно отзывается тот, прикрыв тяжелые веки и улыбаясь еще хитрее. — А хотя, знаешь что? Желаю тебе насладиться своим извращением сполна! С молчаливым, но понятным намеком Шейн изгибает тонкие брови дугами. Упрек остается без прямого ответа. Райан качает головой и оглядывается по сторонам, только сейчас очнувшись от разговора и окунувшись в реальность. Он наконец вырубает краны и неаккуратно вытирает об джинсы остатки влаги. Шейн же, как и обычно более прилежный в плане внешнего вида, решает стряхнуть воду с рук в раковину. — Шейни. — Ау? — Погнали уже из этого ебучего туалета. Двигаемся дальше. — Терапевтический сеанс окончен, господин психолог? Несмотря на его вечные дразнилки, Райан видит по его глазам, сощуренным и блестючим на краях карей радужки, что Шейн вроде как благодарен ему. Хотя с этим отморозком (в плане эмоций — буквально) нельзя быть уверенным на сто процентов. — Смейся-смейся, — Райан надувает губы и, не выдержав, смеется сам. — Пойдем, нам еще дохерища контента доснимать. Давай-ка пять мне на удачу. Он тянет вверх ладонь, ожидая, что ему отобьют пятюню. Но вместо этого Шейн сгребает его в еще одни объятия и хлопает большими ладонями по спине. Райан хочет шуткануть "дорвался пьяный до радио, да?", но смалчивает, потому что он и сам — тот еще алкоголик (пусть и отрицающий это). Через секунду-другую Шейн отступает к выходу из туалета. — Конечно, пойдем, — мягко фыркает он и позволяет Райану открыть перед собой дверь. Итак, в 2020 они делали свою ютуб-передачу. Но у них уже был такой опыт и прежде. Они создавали шоу про охоту на призраков. Только вот их шоу поначалу было совсем не «их», а Райана личное. Шейн не был вместе с ним самого начала. Было все так: в 2016 Райан посчитал низкосортным весь контент, производством которого он занимался последний год, и набрался смелости грех свой исправлять. Он создает вместе с приятелем шоу про загадки и убийства, и нечистые силы, и все в том же духе. Сначала он делает трехминутный ролик. Боссы качают головами, прося большего. Тогда он делает пятиминутный видос, а затем расширяет хронометраж и до пятнадцати. И тут они наконец сдаются. И вставляют его и его шоу в полноценное расписание канала. И все идет вроде хорошо, но... Но в итоге его напарник Брент отказывается работать с ним и уходит. И это случается прямо в середине съемочной недели. Райан сидит в коридоре съемной квартиры и стучит тяжелой телефонной трубкой по лбу, не понимая, что делать дальше и куда (к кому?) бежать. Он искал нового партнера и позвонил уже трем людям, но каждый раз получал отказы. Он набирает Шейна. Он не верит в то, что тот ответит согласием. Но если и Шейн тоже откажется, то его шоу наверняка закроют. И его самого закроют. И это станет концом его карьеры, концом его самого. Или, может, он просто накручивает себя? Райан никогда не может понять точно. Он слишком тревожен и невыносим, чтобы уметь смотреть на себя объективно со стороны. Он набирает нужный номер, не давая себе времени передумать. Слушая долгие гудки, Райан с силой зажмуривается и прикусывает кончик мизинца. Он уже готовится прослушать женский равнодушный голос «в данный момент абонент недоступен, повторите звонок позднее» и не повторять звонок больше никогда в жизни, как… — Шейн на проводе. — Привет, я Райан. — Да, я умею читать названия контактов, — скучающе тянет гласные он. — Здравствуй. Райан прикрывает глаза и считает до десяти, чтобы не ебнуть трубку об колено. — Слушай, тут такое предложение. Ты знаешь про мое шоу? — Шоу? Ах да, я слышал о нем. Страшилки, тайны, убийства и все такое с ума сводящее, да? Против своей воли Райан слабо улыбается. Шейн на удивление точно передал в нескольких словах весь смысл его шоу и в то же время прозвучал максимально оскорбительно. (позднее он узнает, что голос Шейн звучит так всегда — и не потому, что тот правда уебок, а потому что просто дурачится. или умничает) — Да, типа того. — Хэ-эй, Бергусь! — голос становится громче, расцветает эмоциями. Кажется, даже искренними. — Так ты все-таки нашел свое место в жизни? Теперь имеешь понятие, куда двигаться, а? — Туда, прикинь! — И это уже в двадцать пять лет! Даже завидую. — Было бы чему. — А что случилось? — заинтересованно спрашивает его Шейн. — Путешествие в прекрачное далеко закончилось, едва начавшись. Мне нужен, эм… напарник. Занять правое место за столом, знаешь. — А что стряслось с Брентом? Он же изначально был вторым ведущим, верно? — Эта та категория шоу, которая называется «убийства». Сегодня в обед я убил Брента, — неловко шутит Райан. Шейн вскрикивает пораженное что и заливается непонимающим хихиканием. Райан не собирается слушать его смех вечность, потому что он быстрее сдохнет от тревожности из-за его предстоящего ответа. Так что он обрывает его, озвучивая уже адекватную версию событий: — Короче, он просто сам слился. Он стал продюсировать другие проекты, у него не осталось на наше шоу времени. — Неужели? — Ага. К тому же страшилки оказались слишком травматичными для его психики. О своей собственной менталке он, естественно, умалчивает. Не хватало еще рандомным людям с работы об этом знать. Он продолжает тихо: — Прикинь, мне дали единственный шанс устроить свое шоу, но с условием, чтобы не проебался. А я взял и проебался. — Я не думаю, что ты виноват в том, что Брент — деловой челодой моловек. Да еще и трусишка. Предатель вообще! — мягко выдыхают по ту сторону провода. Это почему-то пробирает на желание внезапно пооткровенничать еще больше. Знаете, как бывает? Иногда жизненно необходимо нажаловаться на жизнь кому-то внимательному и отзывчивому в беседе. Конечно, Райан никак не ожидал, что однажды им станет Мадей. Они ведь даже не друзья, они сухо здороваются за руку, когда… Когда? Однажды Шейн, отвратительно довольный и бухой в мясище Шейн признался, что у него нет друга ближе, чем Райан. И каким-то образом за несчастный год это признание стало если не совсем взаимным, то... У него в ватсапе висят рекомендации от Боссов. Списки имен более подходящих — по их мнению — кандидатов на роль второго ведущего. Но он их проигнорировал и позвонил тому, кому хотел позвонить сразу, как узнал, что Брент уходит. Хотел — но не смог. Не хватило сил. Они нашлись только на четвертый звонок подряд. Они есть сейчас. — Нет, но, понимаешь, я проебался с выбором напарника. И если я проебусь еще раз, то сменят уже и меня тоже. Шейн захлебывается то ли воздухом, то ли возмущением. Слышать такой отклик на свои слова невероятно приятно, ему становится непривычно и неловко аж до жути. — Они сменят тебя, даже несмотря на то, что ты этими загадками своими горишь? Чувак, даже я знаю, что повернутый на этой херне. Все в кампании знают. И Боссы в том числе. — Ты думаешь? — горько усмехается Райан. — Да. Они не посмеют. Если в человеке очень много любви, то он вообще непобедимый. Ну, "он" в смысле ты. — Хорошо. Может, я просто накручиваю себя. — Со всеми иногда такое бывает. — Со мной такое бывает каждую секунду моей жизни. Ох, черт. Он все-таки сказал что-то про свою менталку, не правда ли? И как только люди умеют хранить секреты? Остается только надеяться, что Шейн просто отрубится и свалит куда подальше, а не воспользуется этими намеками Райану во вред. Мадей не сваливает, но и не манипулирует. Он просто… продолжает дразниться? — Так, ясно. Ты заколол Брента и доламываешь психику себе, а теперь просишь и меня присоединиться к твоему убийственному аттракциону? Сначала Райан впадает несколько впросак: он часто забывает о том, что несмотря на кажущуюся мягкость, в Шейне есть стальной стержень и любовь ко всякого рода подшучиваниям, порой даже жестким. Первые пару секунду Райан хочет на его поддразнивания обидеться. Огрызнуться в духе "я никого не прошу" и повесить трубку Но потом он понимает: — Да, именно это я и делаю. Я... прошу. Это его последняя возможность. Последняя инстанция. Это как прыжок с тарзанки — как предложение руки и сердца. В ватсапе висит список от Боссов. Шейна там нет, те знают, что он может не подойти. Райан не знает, но... подозревает. Шейн слишком сильно соответствовал своему описанию «большой нежный гигант». Он наверняка не сможет работать в загнанном режиме да еще с информацией про бесчеловечные преступления и жутких призраков. А потом вспоминается сказанная Шейном десять секунд назад жесткая шутка, несколько выпадающая из его "описания". И постепенно на ум приходят моменты за моментами, когда от Мадея ожидалось — но он делал наоборот. Кто Райан такой, чтобы оценивать чужие способности? Надо дать Шейну шанс так же, как дали шанс ему, черт побери! Он сглатывает слюну, обмачивая сухое горло. Но голос все равно получается скрипучим и надрывным, когда он повторяет: — Прошу, да. Ну так, присоединишься ко мне? Щелкают дужки очков. — Ща, подожди, я посмотрю свое расписание. Мадей шелестит какими-то листиками прямо в динамик. Райан понимающе качает головой: он прекрасно знает, что такое делать из себя очень сильно занятого, чтобы набить себе цену в глазах собеседника. (чего он на тот момент не знает, так это того, что Шейн — впрочем, как и он сам — в 2016 году был пиздец как загружен работой и шелест ежедневником не был преувеличением. но он не знает этого. пока что) Запоздало опомнившись, Райан выпаливает: — Съемки следующего эпизода в пятницу в десять. Шелест мгновенно затихает. Снова уже знакомо щелкают дужки тяжелых очков, и возвращается певучий голос: — Знаешь, что? Круто! Как раз на неделе я и свободен. — Круто, — неуклюжим эхом отзывается Райан. Облегчение теплом обволакивает внутренности. Облегчение — и вместе с тем новый возможный приступ тревожности. — Увидимся в зале в пятницу, — поспешно произносит Бергара и уже тянется, чтобы сбросить звонок, как очень вовремя улавливает: — Постарайся к пятнице не накручивать себя, а наоборот раскрутить. А не то раскручу тебя я. И следом — гудки. Райан ставит трубку на базу и прячет полыхающее лицо в ладонях. Боссы благосклонно дали ему второй шанс, и он поставил его на Шейна Мадея. Не проебаться бы! Боже, не проебаться бы... Что немного Райана успокаивает и позволяет-таки выдохнуть дрожаще через рот, так это понимание: Шейн не был самым желанным кандидатом на роль партнера. Но однозначно и не самым худшим. (и, как показала позднее практика, самым правильным) И в результате их шоу выстреливает так, как в кампании не выстреливало ничто и никогда. Когда они впервые выезжают на расследование за пределы родного Лос-Анджелеса, им приходится тяжело. И проблема не столько в самих призраках (хотя и в них, конечно, тоже; Райана они кошмарят все последующие ночи всей оставшейся ему жизни), сколько в непривычном образе жизни. Приходится проводить кучу времени на незнакомых улицах, в самолетах и... в гостиницах. Несмотря на слабые возражения операторов, Райан утаскивает у них камеру. Он устанавливает ее в углу гостиничного номера, перебрасываясь пошлыми шутками с ухмыляющимся и валяющимся на соседней кровати Шейном (остальная съемочная команда слушает их и попеременно то краснеет, то осуждающе-напряженно молчит). А потом они встают в свободном от мебели пространстве комнаты. И танцуют. Мелодия их интро была цепляющей и загадочной. Райану она всегда нравилась. Чуть позже она станет известной всему интернету — так же, как и их шоу; так же, как и они сами. Но пока что они об этом не знают; и они снимают самый первый эпизод охоты на привидений. Музыка играет. Райан делает вид, что он как бы робот, и под каждый следующий бит резко меняет позу. В то время как Шейн двигается так плавно и тягуче, что создается ощущение, что он пародирует какую-то хтонь. Стоп, да даже не пародирует — на самом деле ею явлется. — Воу, вперед, mon frere! Разъеби, давай, красавчик! — восторженно кричит Шейн в качестве реакции на его танец буквально каждую божью секунду. Когда же Райан стоит чуть вдали и наблюдает за хтонизированными движениями Шейна, он больше любуется и улыбается во все тридцать два, нежели выражает восхищение словами через рот. И Шейн купается в его молчаливом обожании, как в солнечной ванне. И это многое говорит об их личностях. Именно тогда Райан, пожалуй, стал потихоньку, но, естественно, не вслух осознавать: Черт побери, а у нас вдвоем действительно может что-то получиться. И... И у них что-то получается. Следующей ночью, когда Райана после расследования переебывает от панички, Шейн не спит. Он молча сидит на соседней кровати и подает ему стаканы воды и бумажные полотенца. Его лицо по обыкновению ничего не выражает; только брови чуть-чуть изломаны. Позже после приступа они лежат на кроватях и таращатся в потолок. Ноги Шейна не слишком удобно свисают с края; он со своим ростом не вмещается в стандартный размер гостиничных кроватей. Попытки заснуть не оканчиваются успехом ни у одного из них. — Слышишь, Шейн? — шепчет в какой-то момент Райан. — М? — тот в ответ издает мягкий горловой звук. — Не, ничего не слышу. О чем ты? — В этом и дело, что ничего нет. Здесь тихо, просто дьявольски тихо. — А, понял, — его тень на стене вздрагивает. Наверное, он качает головой. — Какое потрясающее ощущение. — У меня есть ощущение, что я могу захлебнуться здесь в темноте и в тишине. Райан признается в этом с улыбкой, предполагая, что собеседник в нужном моменте проржется. Но, к несчастью (к несчастью ли?..), Шейн воспринимает его слова всерьез и шепчет в ответ: — Поэтому оно и потрясающее. Ты не замечал, насколько в других местах Земли шумно и настойчиво? Райан несогласно хмыкает, но не влезает в спор. Все-таки знают они друг друга примерно с год, но работают прям бок о бок всего день. Было бы плохо потерять нового напарника в первые же сутки. Так что лучше он-таки промолчит (он пока не знает, что Шейн больше жизни обожает ввязываться в споры и отстаивать свое "единственно правильное" мнение). Шейн снова подает голос. Он кажется внезапно виноватым. — Ты упоминал прежде, что у тебя есть... особенности. — Ебучие проблемы сумасшедшего, — перебивает Райан. Шейн, не сбиваясь в дыхании, терпеливо продолжает: —...особенности психики. Я, получается, сильно давил на тебя на расследовании? — Нет, нет, что ты. Перед глазами мелькают, издеваясь, воспоминания вечера накануне: мигающие фонарики, пентаграмма, сырой холодный подвал и, поверх всего, требовательный смеющийся голос Шейна. Райан жмурится, отгоняя от себя видения. Внезапно со стороны правой кровати раздается хлопок, который заставляет его вздрогнуть от неожиданности. Спустя секунду звук повторяется. Оказывается, это Шейн хлопает в ладоши, привлекая внимание. — Эй. Эй! Я хочу знать, когда я перехожу черту! Ты обязан мне говорить, ладно? Иначе мы не сработаемся. Райан размышляет об этом молча у себя в голове, но соглашается. Пожалуй, это вполне справедливая просьба. Они не обязаны становиться реально близкими-близкими друзьями и плакаться друг другу в жилетки по каждому поводу, но... но ради работы надо хоть как-то налаживать контакт. — Хорошо. Это было... Да, это было немножко напряженно для меня и ты не совсем мне помогал. Повисает напряженное молчание. Шейн шепчет: — Я не думал, что у тебя все... Так. Райан жмет плечом. Простыня под его спиной неудобно сминается. — Никто не думает. Они не знают, и ты не знал. Да и откуда бы? — Тебе сейчас тоже стремно? — Немного. Но все ок. — Нет, Райан, прекращай разговаривать такими категориями. Бергара закатывает в потолок глаза, но послушно поправляет сам себя: — Да, мне стремно. Даже, типа, страшно. Шейн молчит еще какое-то время, а потом вопросительно и даже неуверенно хмыкает: — Если мы раздвинем шторы и впустим в номер лунный свет, тебе станет лучше? Райан, двигая не головой, а лишь глазами, смотрит в сторону окна. Шторы очень плотные, через них не пробивается ни один лучик света. И да, пожалуй, это не прибавляет комнате очков комфорта. — Мы можем попробовать, — он, в спешке запнувшись, добавляет: — Если тебе будет норм. Ты сможешь уснуть в таком случае? — Я знаю, что не могу спать со включенными лампами. С луной же справлюсь. Давай, я щас шторы раздв... — Нет, нет! Лежи, я сам, — Райан машет приблизительно куда-то в его сторону рукой и легко поднимается с кровати. Вскакивает босыми ступнями на пол. Немножко холодно. Кожа на голых ляжках покрывается сзади мурашками. Он в пару широких шагов добегает до окна и распахивает шторы на всю длину. Лунный мягкий свет незамедлительно заливает комнату до самых скрытных ее уголков. Он добирается и до фигуры Шейна, его лицо становится видно гораздо лучше: и росчерк большого носа, и прямую угрюмую линию рта, и серое пятно пижамной футболки, и вокруг пятна белую-белую кожу. Непривычное освещение добавляет его виду вайбов... дьявольщины? Или, скорее, его переполненный сегодняшними демоническими приключениями мозг ловит глюканы. Ночь всегда чувствуется для Райан так, как наверняка чувствовалось зазеркалье для бедной крошки-Алисы. Глаза постепенно привыкают к новому освещению. Он переступает ногами на холодном паркете, почему-то задерживаясь у окна и смотря на разлегшегося вдалеке Шейна сверху вниз. — Но я не понимаю, Райан, — рот Мадея открывается и закрывается нелепым нечетким образом, как будто они в черно-белом немом фильме. — Почему ты делаешь это с собой? Если тебя настолько хуевит, почему ты вообще взялся за крипоту? — Потому что я в нее верю. — Вера — поистине великая сила, не могу осуждать. Но понимаешь, верить можно и сидя за компом, читая статейки про иллюминатов. Тебя-то куда несет? — Мне так надо. Типа искать доказательства самостоятельно. И жертвовать собой ради работы, ради развлечения других, — говорит Райан. Его ступни начинают всерьез мерзнуть, а в глаза под веки как будто насыпали песка. Он наконец отпускает из рук шторку и в полтора прыжка преодолевает расстояние от окна до кровати. По пути он прикола ради задевает пальцами голую пятку Шейна, которая так соблазнительно свисает вниз. Тот взвизгивает по-девчачьи и утаскивает ногу под одеяло. — Ты не Иисус, чтобы быть распятым на радость толпе, — отрицает Шейн со слегка сбитым из-за писка дыханием. Бергара валится на постель мешком с картошкой. Накрывает голову подушкой и отзывается почти что плаксиво: — Но мне правда надо! Чтобы типа к звездам. К мечте. — Очевидно, звезды слишком далеки и холодны, ты до них не дотянешься. — Да, я знаю, мистер Зануда. Но это не значит, что я перестану пытаться. Что это: храбрость или глупость? детская наивная вера в мечты или завидная целеустремленность, необходимая в их работе контентмейкерамм? Возможно, это еще одна тема, которую ему стоит обсудить с терапевтом, а не с... недо-другом. Ему похуй. Он приподнимает подушку и открывает себе щелочку, чтобы глянуть на Шейна. На удивление оказывается, что тот смотрит на него в ответ; ну или по крайней мере его голова повернута в нужную сторону. Из-за отсутствия адекватного света на месте тепло-карих глаз Шейна зияют черные кратеры. Кажется, что в дырах нет даже глазных яблок. А потом тот пониже сползает на кровати, и лучик лунного света падает на его лицо. И его глаза тут же перестают пугать Райана. Чувствуя себя чуток даже вспотевшим, он снимает с себя подушку и кладет ее обратно под затылок. Шейн воспринимает это как предложение продолжить разговор. — Раз уж мы делимся тут секретиками, то я скажу, что я бы никогда не вышел из своей зоны комфорта. Я не рисковый парень на самом-то деле. Поэтому я восхищаюсь твоей... жертвой. — Тогда за адреналин и безумие в нашей команде буду отвечать я. — Слабоумие и отвага. — Точно! Не зря я всегда считал себя гриффиндорцем. А вот ты, кстати, хуй знает кто. Тень снова беззвучно дрожит, голова качается туда-сюда. Колышутся на его башке очертания короткого ежика волос, подсвеченных сзади луной. — Ты уверен? — По поводу факультета? — спрашивает Райан. Он щурит глаза в сгустившуюся самом дальнем углу комнаты темноту так, будто Шейн стоит там, нависает и угрожает, а не лежит где-то справа в безопасной зоне. — Ну, по поводу охоты за призраками. Если это тебя так тревожит, может, стоит хотя бы отдохнуть? Если насовсем бросать не хочется. Райан сглатывает вокруг сухого горла. Нос забивает отвратительный химический аромат недавно постиранных простыней гостиницы. Нечем дышать, и хочется закашляться. — Да, я уверен, — он ухмыляется темноте жестко в слабой надежде, что у него получилось ее испугать. Он перекатывает голову по подушке, силой перетаскивает взгляд от манящего угла комнаты обратно к Шейну. — Мы будем продолжать. Ты не так быстро от меня избавишься. — Мне и не хотелось. — Спасибо. И в следующий раз не смей сомневаться во мне и в моих силах! — Есть, командир! Больше никаких сомнений. — Вольно, солдат, — он вздыхает и произносит несколько обреченно: — Твоя идея с луной была хороша, но... Он заикается, вдруг потерявшийся в вопросе, стоит ли ему продолжать и несильно ли он задалбывает. — Но? Продолжай, Райан. Ты можешь сказать мне обо всем, что угодно. Выслушав его неприлично спокойный мелодичный голос, Райан и сам невольно успокаивается. Продолжает: — Мне снова кажется, что тьма может меня и щас сожрать. Или тьма, или мой собственный мозг. — Не посмеют, — легко отзывается Шейн. — Я тебя защитю. Он подтягивает затекшую ногу с края кровати к себе, сгибая ее в колене. Одеяло образует высокую горку. Высокую и неприступную — стену. — У тебя не получится. — Уверен? Райан кивает, неуверенный, можно ли вообще увидеть его жест. По правде говоря, он на это даже надеется. Но Шейн чувствует его ответ, то ли благодаря призрачным колебаниям воздуха, то ли благодаря интуиции, которую он, как скептик, тщательно отрицает. То ли еще как — его ведь не поймешь. — Хорошо. Но это не значит, что я перестану пытаться. Несмотря на неподходящее настроение, Райану удается улыбнуться. Это хороший ответ, цикличный; змея Уроборос жрет собственный хвост. Но ему тут же становится неловко: лежит и жалуется на темноту, как маленький ребенок. Он пытается подправить ситуацию и виноватым (перед кем только?) тоном произносит: — Ты не подумай, я могу себя защитить, знаешь. Я довольно неплохо владею катаной. Шейн нарочно пропускает его слабость в голосе мимо ушей. С готовностью угукает и поддерживает диалог дальше: — Катаной?! Типа как самурай? — Да! Я могу как Джеки Чан разрезать каждого желающего напополам. Хочешь? — Не очень, — фыркает тот. — Давай я лучше буду тем самым странным другом, который сидит на трибунах и дерет горло словами поддержки? И Райан не видит, но слышит в его голосе улыбку. Он сам волей-неволей начинает улыбаться в полную силу. — Давай. Чирлидерские кричалки мне бы не помешали. — Вот и слушай мои кричалки! А не свои надуманные шепотки, которые якобы от привидешек. Дуристика кака-ая, — певучим голосом произносит Шейн. Ох. Удар под дых. Райан моргает. Он не ожидал от него подъеба; он еще не привык к такому. Райан моргает, отвлекаясь от своего страха на свое раздражение. И это работает, черт возьми, лучше, чем он мог бы подумать ранее. Так что он просто продолжает использовать этот на удивление рабочий метод. И они не спят еще следующие два часа (или четыре? пять? никто из них не считал), потому что Райан бесит и бесится с Шейна, и Мадей в свою очередь тоже немножко бесится и в паузах устало зевает. Но послушно отвечает раз за разом и поддерживает диалог. В какой-то случайный момент они проваливаются в сон, и вязкая темнота обхватывает их тела, и тишина забирается в их уши. Когда Райан спустя неделю впервые заходит в офис, он находит Шейна почти сразу же. Вот тусуется возле кофемашинки, угрюмо ссутулившийся и все равно возвышающийся над толпой. Высокая шпала. Крепко сжимая билеты в потной ладошке, Райан подходит к нему ближе и зовет: — Шейн. Он оглядывается на него через плечо, выглядя застанным врасплох. Машинка, пикнув, заливает в стаканчик темную жижу. Шейн забирает его и отпивает массу, чуть морщась: офисный кофе никогда не был произведением искусства. — Беркаркар, здравствуй! Какими судьбами? — Тебя ищу. — Ну что ж, тогда я к твоим услугам. Шейн приглашающим жестом разводит руками в стороны. Кофе чуть не переливается за края его стаканчика, но — все-таки остается внутри, за исключением нескольких капель. Они падают на его рукав и расцветают крошечными коричневыми бутонами-пятнышками. Тот катастрофы не замечает. Цепанувшись взглядом за тонкие тускло-зеленые полоски на его рубашке, Райан съезжает с изначально заготовленного предложения и выпаливает: — Ты со своими рубашками вечно напоминаешь мне какого-нибудь фермера. — Ну, не только тебе так кажется. Однажды меня уже сравнивали с древосеком, — хмыкает Шейн. — Железным, я надеюсь? — говорит Райан, улыбаясь и привычно показывая в улыбке ряд зубов. В ответ Шейн вздергивает брови кверху. — Почему же? — Ну так у него тоже есть сердце, о котором он не подозревал. — Это очень мило с твоей стороны! — его брови опускаются, из горла вырывается довольное хихикание. — Окей, окей, я приму это за комплимент, соломенная пустоголовая ты башка! — А я приму твои слова за оскорбление, — веселясь еще сильнее, говорит Райан. Они гогочут, и переживания Бергары о предстоящем разговоре становятся не такими яркими, а такими же тусклыми, как и полоски на рубашке Шейна. Он выдыхает, посчитав, что лучшего времени для предложения не найти. Когда Райан зовет его на второе расследование, Шейн трет ладонью заросшее короткой бородой лицо и хмыкает: — Значит, ты продолжаешь? — Да. Мы продолжаем, здоровяк. — Ты действительно самый смелый человек в мире. Или самый ебнутый. Не могу точно сказать, — задумчиво произносит Мадей. — Я и сам пока не знаю. Еще увидим, — парирует с улыбкой Райан. — С нетерпением этого жду. — Отдаю тебе почетное вип-место на трибунах. Думаю, ты заслужил. Шейн хлопает себя по бедрам и пританцовывает, имитируя радость. — Кстати про места! Куда конкретно и когда конкретно мы вылетаем? Протянув ему один билетик корешком вверх, Райан опять улыбается. — Это ты оплачивал? — Шейн с подозрением в голосе забирает у него билет. — Ну да, но неважно, потом отдашь. Все детали расследования мы щас обсудим подробнее. Давай только зайдем в старбакс? — Зачем? — не слишком заинтересованно спрашивает Шейн. Он пристально разглядывает бумажку, вертит ее меж пальцев, едва ли не обнюхивает ее. От его активных телодвижений отвратная жижа опять чуть выливается из стакана. В этот раз прямиком на пол. Райан смотрит на происходящую на его глазах катастрофу и хмыкает смешливо: — Офисный кофе совершенно невозможно пить. Тебе ли не знать, ты же всемирно известный кофейный маньяк. Мадей смотрит на него поверх билетика и улыбается ему мягко-треугольно. Ничем не выдает того, что последует из его рта далее: — А если у меня нет денег? Ты оплатишь мне и эту вкусняшку, папочка? Я был хорошим мальчиком и заслужил подарок, да? Райан ржет так громко, что проходящая к машинке коллега косо на них смотрит. Шейн щурится и с бесстыдной ухмылкой на лице прячет заветный билет в нагрудный карман полосатой рубашки. Рядышком из того же кармашка торчат его громоздкие квадратные очки. Его ладонь тянется вперед и быстрой стыдливой украдкой сжимает райаново плечо. Стаканчик с кофе случайно (случайно ли?) остается забытым на стойке рядом. Второе — и все последующие — расследование проходит едва ли лучше первого. Так же некомфортно. Так же страшно. Но стоит отдать Мадею должное: он, как и обещал, действительно больше не сомневается в Райане. По крайней не вслух. Бергара бесконечно благодарен ему за это — ему и своих тревожных кричащих мыслей хватает. Эти самые мысли Шейн неловко, но старательно успокаивает на каждом чертовом расследовании. А затем спустя минуту же паскудно смеется над тем, что Райан верит в призраков. И пугает чуть ли не до потери сознания, выпрыгнув из темного угла с сатанистскими криками. С ним почему-то всегда так: в один момент он говорит приятные слова, а в другой — шутит, выводит из себя, заставляет выключать фонарик и разговаривать с демонами наедине в закрытом чулане. Он делает это потому, что считает, что из этого получается хороший контент. Что это смешно. Пожалуй, у него несколько извращенное чувство юмора. Ублюдок. Никто никогда не доставлял Райану столько поводов для тревоги, как это делает Шейн; никто никогда не успокаивал, не умиротворял и не обнимал Райана так тепло, как он же. Он каждый раз об этом забывает и каждый раз доверяется снова, чтобы через непродолжительное время снова проебаться, а чуть позже — снова простить. Оправдывает Шейна только то, что он, нанося удары, на удивление чуток. Он продавливает Райана только там, где уверен, что тот лишь прогнется в спине под ласковыми руками — а не порвется под ними в клочья. За годы (за девять чертовых лет — услужливо подсказывает ему мозг) бывало только единожды, когда Шейн здорово промахнулся. Всадил кулак не туда, прямо в самое мягкое. Это случилось из-за его вечной самоуверенности и знания "как лучше". В 2022 он заставил Райана бродить по заброшке в полном одиночестве. Бергара вышел из здания спустя час, смеющийся до боли в щеках и дрожащий от гнева. И потом они не разговаривали неделю. За последние годы они стали друг для друга людьми, которые видятся друг с другом чаще, чем с любовниками, собаками-котом, родителями, остальными коллегами и далее. Они проводят вместе стабильно как минимум по шесть часов в день, каждый день. И — они не разговаривали целую неделю. Но потом Шейн, потирая усы беспокойным пальцем, попросил прощения. И прощение свое он получил. Конечно же, получил. У них ничего не получилось бы, если бы Шейн не умел (хотя бы изредка) признавать перед ним свою вину, а Райан — (всегда и за все) его прощать. За эти же самые блядские девять лет у Райана в памяти накопилось достаточное количество компромата с танцующим Шейном Мадеем. Шейн придерживает шляпу одной рукой, танцуя в их мистическом шоу (2022). На съемках рекламной интеграции Шейн треплет рукой крашенные в цвет розового золота волосы, и те становятся дыбом (2024). Шейн качает головой, пока поет глуповатые песенки во время своих кукольных спектаклей (2019). Шейн вращается вокруг своей оси, поднимаясь на эскалаторе в лондонском торговом центре (2018). Шейн делает лунную походку синхронно с Сарой на их свадьбе (2023). Шейн отстукивает по рулю пальцами под ритм песни из радио, пока они едут на другой конец Америки гоняться за призраками (2021). Шейн танцует, Шейн, Шейн. Но однажды, где-то посередке этого девятилетнего срока, у них случился… случился вальс. — Раз-два-три. Райан! И раз-два-три. Закат в тот вечер летом 2017 не был кроваво-красным, хотя операторам (привет, Марк!) и очень хотелось: такой цвет был бы идеален для создания в видео нужной атмосферы. Закат был фиолетовый, бледно-лавандовый даже. Нежный такой оттенок. Совершенно не соответствующий жуткому месту. Сегодня они расследуют очередную древнюю гостиницу. Все исследования первой половины видео уже проведены, теперь остается только ночевка. Стоило только сказать «стоп, снято», как съемочную группу как ветром сдуло: народ побежал тусить в столовку или шароебиться по своим номерам. А вот они — как два, нахуй, самых гения — остались тут. Во внутреннем дворике гостиницы, на террасе. — Я уже говорил, но скажу еще раз, только не бей, пожалуйста. — Не обещаю, конечно. — рассеянно откликается Райан. — Если ты сейчас скажешь, что бросаешь меня, я тебя не просто побью, а убью. — Повторю судьбу Брента, да? Царствие ему небесное, — с намеком на их общую локальную шутку хихикает тот. Райан не обращает внимания, пропускает локалочку мимо ушей. Вместо ожидаемого Шейном смеха до слез, он возвращает беседу в прошлое русло: — Ну, что ты там хотел сказать? — Что такие места всегда увлекательны своей историей. Тем, что они могут рассказать о своих прошлых жителях. А вовсе не наличием призраков, — задумчиво бормочет Шейн, без труда протягивая ладонь и проводя ею по старому потолку террасы. Штукатурка остается на его коже, он рассеянно потирает побелевшие пальцы между собой и смотрит на Райана в ожидании реакции. Он ожидает начала их привычных споров. Бергара в таких случаях обычно защищает честь и достоинство привидений. Ну, а еще его бесит, что Шейн восхищается местами, которые его самого доводят до усрачки. Он всегда бесится и всегда выражает свое раздражение громко вслух. Но сейчас реакции не следует. — Бергусь? Райан? Ты тут, бро? Райан выныривает из мыслей, надевает маску-улыбку и кивает. Мадея эта фальшь совершенно не подкупает. — Что с тобой? — он щурится настороженно. Иногда Райану кажется, что Шейн настроен на него, как настроено их радиоприбор на улавливание сообщений от призраков. Немножко бесит, немножко (очень) заставляет смущаться и улыбаться себе под нос. Однако сейчас больше, конечно, бесит. — Все в порядке, — врет Райан с белозубой улыбкой. Шейн качает головой и щелкает пальцами перед его лицом (как и всегда, импульсивный в плане прикосновений и беспринципный в плане личных границ, и своих, и чужих). Движение заставляет Райана вздрогнуть и чуть-чуть сильнее включиться в беседу. — Ты весь вечер какой-то никакой. Кто так расследует, чувак? Нам тут еще ночь проводить, а ты вялый, как вяленое мясо! — Да ниче я не вялый, — слабо отпихивается тот. — Мой учитель танцев сказал бы тебе поживее раздвигать ноги, знаешь. — Во-первых, твой учитель был педофилом? Во-вторых, ты учился танцевать? — Мне нравится, что ты поставил вопрос про педофилию первым в списке своих приоритетов, — Шейн игриво ерошит ладонью короткую челку, якобы с кем-то флиртуя. — Но нет, к счастью, он не был. А про второе — стабильный опыт белого мальчика из семьи со средним достатком. А что, по мне не видно? Райан только неопределенно дергает головой. Ему не особо хотелось сейчас болтать. Он всегда только за общение со всеми подряд. Даже с Шейном, который (как выяснил Райан за эти два года общения с ним) только притворяется нежным гигантом, а на самом деле и посраться может, и ужалить. В зале суда с ним лучше вообще не встречаться — проигрыш обеспечен заранее. Но плохие дни бывают у всех, разве нет? Сегодня хочется быть тише воды и ниже травы, даже расследование проводить нет особого желания, не то что болтать. Но — поздно, Шейн уже втянул его в разговор, так что Райан по большей части из вежливости и скуки продолжает: — Что ты умеешь танцевать? Шейн жмет угловатым плечом. — Ну всего понемножку. На вальс больше всего сил убил, но, наверное, это того стоило. — Сара будет довольна. Отожжете вдвоем на своей свадьбе. — Да она уже, — Шейн хрипло и весело смеется, наклонясь чуть вперед, ссутуливаясь в вопросительный знак. Опять нарушает личные границы. — Тебе бы тоже не помешало бы научиться. Тем более ты все равно скоро хотел сделать своей леди предложение. Его слова будто стрелой пронзают сердце насквозь. Шейн часто его задирает, но никогда не старается обидеть всерьез. Всерьез у него получается всегда чисто случайно, выскальзывает вот так изо рта — и хоть помирай. Райан зажмуривается на мгновение и сглатывает горечь во рту. Слюна царапает изнутри горло. — Научишь меня? — М? — Вальсу, Шейн. — Что, прям щас? У нас съемки начинаются через полчаса. Приверженный расписанию до чертиков дурак. Райан стискивает посильнее челюсти и настаивает: — Научи меня вальсировать. Как ты и сказал: на будущее пригодится. Шейн моментально загорается радостью как лампочка. — На будущее! Для твоей свадьбы, а? Ты что решился-таки и подарил ей кольцо, ха? Кобель! Райан не отвечает, даже не смотрит на него, пялится пусто на колонны террасы. Энтузиазм Шейна чуть поутихает, непонимающе и слегка обиженно. — Ладно, вставай сюда, здесь чуть побольше площадка, — сухо приказывает он, делая пару шагов в сторону свободного от всяких кустов и лавочек места. — Я так понимаю, ты ведущим должен быть. Он внезапно тянется и хватает Райана за плечо, но тот, сразу же дернувшись, выскальзывает из-под его большой ладони. — Ой! — восклицает Шейн. — Я не хочу касаний, — брякает Райан, не подумав. И тут же на мгновение застывает холодной мраморной статуей, ожидая еще большей агрессии. Зря. Шейна его неприязнь к прикосновениям не возмущает. И никогда не возмущала. Бергара никак не может привыкнуть к настолько спокойной реакции. Он принимает правила касаний к Райану так же легко, как и правила какой-нибудь несчастной монополии или ДнД. И сейчас он тоже не меняется в лице, лишь слегка морщит нос. Но это далеко не показатель. Зная шейнову нездоровую привычку закапывать эмоции глубоко внутрь себя, а по жизни идти с холодной головой… Райан никогда не может точно сказать, что он чувствует в тот или иной момент. Порой и сам Шейн не может. Так что Райану волей-неволей приходится становиться дешифратором с шейновского на человеческий. — Ты обиделся? Только не принимай близко к сердцу. Пожалуйста, — немножко грубовато, но искренно просит Райан. Шейн задумчиво ведет острым носом по воздуху. — Нет… нет, я не. Просто не думаю, что мы сможем вальсировать, не касаясь друг друга. — Подумай еще раз. Райан весь день со вчерашнего вечера — как оголенный провод, а сейчас тем более. Кажется, он порвется или заискрится при малейшем неверном движении. Прикасаться к кому-то беспричинно кажется очень больно. Даже если этот кто-то — самый близкий твой человек. — Ладно, — еще с секунду подумав, Шейн легко кивает. Райан едва заметно с облегчением выдыхает. — Расстояние такое или я могу ближе подойти? — Такое. Между ними целых два шага. — Хорошо. Он скребет ногтями по щетинистой щеке, размышляя. — Думаю, мы можем это сделать. Подними руки, одну вытяни как будто ты держишь невесту за ее ладонь, а другую ставить надо не на талию! По правилам надо на лопатку! Так, твоя мадама ведь пониже тебя, да? Да, пониже. Но Райан выставляет руки вперед так, будто он обнимает за лопатку не ее, а кого-то более высокого, даже выше его самого. Кого-то, кто Шейн. Тот замечает это движение, но лишь смаргивает пару раз и ничего не говорит. И слава богу. Иначе Райан, может, и не сдержался бы, и разбил ему лицо, а себе — костяшки. (он отрешенно засекает на краю сознания мысль, что это, конечно же, не правда. он столь много раз угрожал Шейна повалить, разукрасить синяками, удушить и убить, но на самом деле он никогда бы не поднял на него руку. никогда. он скорее убьет не Шейна, а — за Шейна. осознавать это неприятно и даже немножко страшно, поэтому он отгоняет от себя эту мысль и возвращается в реальность. к Шейну и к вальсу) — Поставь ноги вот так, да. Смотри, шаг, шаг, в сторону. Понял? Он смотрит на Райана из-под тонких бровей, вытянутых дугами в ожидании. Смешной такой. — Вроде как, — выдыхает Бергара. — Туда, сюда, в сторону. — Точно, — Шейн с довольным профессорским видом кивает. Больно любит слушать свой голос и в особенности любит, когда его слушают другие. — Действуем на счет раз-два-три. У тебя не сразу может получиться, особенно в таком расположении, но не тревожьс… Райан не дослушивает его мотивационную вдохновляющую речь — не она ему сейчас нужна. Он делает шаг вперед, туда, сюда, в сторону. — Так типа? — перебивает он его. — Ага. А теперь вместе, следи за счетом и ногами, моими и своими. — Будет сделано, шеф, — криво улыбается ему Райан. Шейн поднимает вверх руки (одну, левую — на уровне верхней части спины Райана, вторую — напротив его отведенной в сторону руки). — И-и-и раз, два, три. В сторону. Райан слушается. Они танцуют, и танцуют, и танцуют. Сначала дыхание с непривычки становится тяжелым от волнения и стараний. Ноги едва подчиняются приказам мозга двигаться. А взгляд Шейна слишком цепкий и проницательный, под ним неуютно, под ним хочется почесаться. Но постепенно, с каждым последующим шагом ситуация становится более выносимой. Дыхание Райан выравнивает. Немного похоже на методику, которую ему все время «прописывают» против паничек терапевты. Только данная методика немного более специфичная — он успокаивает дыхание под тихое мягкое: — Раз, — вдох, — два, — задержать, — три, — выдох, — в сторону. И, как ни странно, у него получается. Если не совсем отвлечься от давящих мыслей, то хотя бы сделать передышку. Райан на мгновение поднимает глаза — в проеме между крышами гостиничных домиков виднеется клочок неба. Небеса постепенно темнеют, наливаются насыщенным фиолетовым цветом. С такими оттенками только и ждать сильной грозы, но ее точно не будет: небосвод чистый как стеклышко, а воздух по-летнему сухой, но не наэлектризованный. Шейн стоит спиной к фонарю. Его короткие волосы стоят кверху иголочками. Тусклый желтый свет падает на него сзади, делая вокруг него слабый световой ореол, словно нимб, но какой-то дрожащий, рваный по краям. Он сейчас наверняка улыбается. Лица почти не видно, четкость и видимость картинки сжирает тьма — но Райану и не нужно было отчетливо видеть его лицо. Он просто знает, что тот улыбается. Он знает Шейна лучше, чем что-либо на свете. Лучше, чем самого себя. Света уличного фонаря хватает, чтобы различить шейнову фигуру в целом. Райан выслушивается в пересчет и смотрит лишь на плавно скользящие по земле длинные ноги. — Раз-два-три. В сторону. «Танцуют» они так не очень долго. Минут пять, может, десять. Смысла все равно нет: Шейн был прав, тело партнера надо чувствовать, в руках своих держать. Да и сам партнер должен быть тот, с кем и планируешь в будущем танцевать на свадьбе. А у Райана… А у Райана таковых и нету. Шейн останавливается первым. Шлепает ладонями по бедрам и торжественно произносит: — Поздравляю, Райан Стивен Бергара, пробное занятие по вальсу окончено! Приходите еще, приносите с собой. — Не приду. Вы ужасный учитель, семпай. Луч фонаря наконец выхватывает из темноты его лицо — и вовремя: Шейн мастерски изображает обиду. Райан невольно улыбается, глядя на его непривычно широко распахнувшиеся глаза, театрально округлившийся рот и впавшие внутрь щеки. Однако через секунду тот серьезнеет и даже соглашается: — Вообще, ты прав. Вам бы вдвоем с настоящим учителем подучиться, и вы станете самой сладкой парочкой в инстаграмме, — он делает пару взмахов руками, снова имитируя танец. — Когда там свадьба, скоро? Выбрали уже дату? Райан просто, как будто бы он говорит о погоде, произносит: — Никогда. Шейн останавливается в той позе, в которой и двигался: с нелепо поднятыми вверх руками и раскрытым в улыбке ртом. Постепенно улыбка стекает вниз, превращается вничто. Поднявшийся ветерок треплет распахнутый воротник его клетчатой красной рубашки. — Чего? Ох. Он не хотел говорить об этом никому, даже родителям, которые уже находятся на низком старте к приему внуков. Бергара думал, что рассказывать Шейну он тоже не будет, потому что тогда у них наверняка выйдет очень сложный и долгий разговор. Но, как оказалось сейчас, он просто порядочно себя накрутил. И на самом деле слова выскальзывают изо рта (и чувства — из души) до стыдливости легко. Будто они и ждали момента, хотели поскорее выпрыгнуть наружу и влиться кому-нибудь в чуткие уши. — Я сделал ей предложение вчера. Она сказала, что не готова к настолько серьезному уровню отношений с ебанутым фанатиком. Мы потом еще много друг на друга ругались. И она ушла. Что с Райаном бывает, по правде говоря, довольно часто: его зовут "сумасшедшим" и — съебывают. Его давний приятель Стивен Лим еще многие годы назад с серьезным еблетом замечал: — Я ни у кого не встречал такое рвение работать, как у тебя. Ты же понимаешь, что рано или поздно ты себя сожжешь? — Сожрешь? Было бы неплохо, я и так постоянно голодный. — Райан, я серьезно. Тогда Райан от него легкомысленно отмахнулся, рассмеявшись: — Если я хочу развлекать аудиторию, то мне придется приносить себя в жертву. И не один раз, как Иисус, а каждый раз заново. Но мне поебать! Потому что, что самое главное, моя жертва всегда окупается, понимаешь? — Но она не будет окупаться вечно... Если что, я попытался тебя отговорить, — Стивен Лим подтолкнул изящные очки глубже на нос и вышел из комнаты. Как оказалось, действительно не будет. Он слишком сильно горит своим творчеством; страшные сказки стали его новой жизнью, заменив бывшую, нормальную. Иногда Райан не спит по нескольку ночей подряд, доводя видео до совершенства, а себя — до изнемождения. Если он не может хорошо следить даже за собой, что уж говорить об окружающих людях? о близких? Райан не осуждает ее, а даже полностью понимает. Она приняла правильное для себя решение. Но это не делает его менее больным для него самого. А он ведь любил ее. Честно говоря, все еще любит — потому что чувства, принадлежащие даже разбитому сердцу, так быстро не проходят. Себя он ненавидит больше, чем кого бы то ни было во вселенной. Больше, чем демонов, всех вместе взятых. Неужели одержимые люди обречены на одиночество? Он все никак не может дождаться момента, когда от него свалит Шейн. Он не верит в то, что тот не уйдет однажды. С начала их дружбы прошло уже целых два года — а он все никак не валит и не валит. Иногда это почему-то тревожит Райана даже больше, чем возможность его ухода. Почему он видит Райана в самом худшем из его состояний — в состоянии рабочем — и не пугается этого? Почему не бежит, сверкая пятками, а остается, с мягким смешком называет "фанатиком" и наоборот набрасывает больше и больше новых идей для Райана лично от себя? Разве может быть так — единение душ не столько в дружеском плане, сколько в плане сотрудничества, совместной работы, совместного творческого процесса? Вполне возможно, когда Райан шутит, что убьет Шейна, если тот хотя бы подумает о вероятности ухода, он на самом деле шутит лишь вполовину. Но эту мысль нужно снова обсудить вскоре с психотерапевтом, а не с самим виновником торжества. Как зачарованный, Шейн эхом повторяет последнее предложение: — И ушла. Райан кивает, сжимая кулаки, впиваясь ногтями в кожу внутренней стороны ладоней. Шейн продолжает так же тупо и прямо говорить очевидное: — Ты сделал ей предложение, а она сказала «нет». Вы расстались. Мне… мне так жаль. — Да, детектив Тинсли. Хорошая, блять дедукция, — огрызается с болью в голосе Райан. — Не ругайся на меня, — мягко укоряет его Шейн. — Черт побери! А что мне делать, когда ты так тупишь? — А что мне делать, когда ты так расстроен? — с совершенно бесхитростным выражением лица спрашивает Мадей. — Мне нужно обнять тебя и дать проплакаться? Отвести в паб выпить и в два голоса обосрать твою бывшую? Чего ты хочешь, Райан? Первые секунды он хочет заискриться. Перестать быть человеком и стать полыхающим столбом огня, назвать Шейна совсем идиотом, обидеться на его язвительность и уйти к себе спать. Но потом он видит непривычно широко распахнутые чужие глаза, тонкие брови-дуги и прямую угрюмую линию рта. Все в порядке? Ты в безопасности, на тебя никто не нападает, это не язвительность, это искренняя обеспокоенность, это Шейн, все в порядке. Все в порядке? Все в порядке. Райану приходится повторить эту мысль про себя еще несколько раз, прежде чем выдохнуть и чуть расслабить готовые к атаке руки. Шейн застревает на его опустившихся плечах чересчур внимательным взглядом (проницательный мудак. иногда Райан чувствует себя практически голым рядом с ним. и это в самом деле в каком-то смысле так и есть. то, что Шейн свои эмоции подавляет, совершенно не означает у него полное отсутствие эмпатии). Эмоции схлынывают с него, как морские волны слизывают с берега песочные замки. Остается лишь пустота. И воздух. — Извини, я вспылил. — Ты никогда не извиняешься, — тихо произносит Шейн, склонив набок голову. — Извини и за это, — Райан лишь моргает больными уставшими глазами. — А что по твоему вопросу: мне надо напиться и убиться. Шутка получается очень слабой, но она все равно вызывает у Шейна смешливые искорки на карей радужки, почти не отличимой в таком свете от зрачков. — Ну уж нет, этого мы делать пока не будем, — ласково качает головой он. — Попробуй еще раз. — Тогда нет, мне ничего не надо. Все в порядке, правда. — Знаешь, в чем твоя проблема, Райан? Ты никогда не просишь помощи, хуже того — ты ее даже принимаешь-то с трудом. Ты будешь кричать "спасите" только тогда, когда уже будешь тонуть и уже не будет шанса на спасение. — На себя бы посмотрел. Кто бы говорил, мистер Одиночество. — Сейчас не про меня идет речь, — он снова качает головой. — Просто попробуй еще раз. Только без опции про убиться, ага? Райан дергает уголками губ в очередной попытке улыбнуться. И опять с треском проваливается. — Давай… давай просто посидим. — Конечно. Шейн делает пару шагов и присаживается на ближайшую лавку. Он закидывает ногу на ногу, подпихивая одну руку между бедрами и вытаскивая ее наружу с противоположной стороны (Райан часто замечал за ним этот несколько феминный жест и ему удивлялся. пока однажды даже не увидел, как миссис Мадей сидит точно так же, и тогда сразу стало понятно. яблоко от яблоньки, верно?). Бергара мешком валится на лавочку рядом с ним. Они сидят. И сидят. И сидят. Небо потихоньку темнеет до еще более глубоких оттенков синего. Совершенно тухнет закат. Наконец проявляются на своде первые и самые яркие звезды. Когда Райан молча указывает пальцем на одну из них — желтую точку посреди бесконечности, Шейн послушно вскидывает к небесам голову. Они долго-долго смотрят на нее вдвоем. Райан много раз слышал выражение, что летом ночь пахнет Вселенной, но никогда его не понимал. А сейчас, кажется, начинает — понимать. Он втягивает носом воздух и различает: запах сухости и легкой прохлады, чего-то сезонного и цветущего, тонкий едва различимый аромат одеколона Шейна, свою безразмерную тоску и, естественно, звезды. Впервые за день беспрерывных рабочих съемок выдается настолько тихая минутка. Поэтому осознание произошедшего накануне вечером — отказа и окончания продолжительных хороших отношений, отказа, отказа наваливается на него с головой. Сегодня затмение. Луны на небе нет. Райан чуть наклоняется вперед, тыкается лбом в свои скрещенные запястья и тихонько всхлипывает, совершенно неспособный сдерживать эмоции в себе. Почти сразу он резко выпрямляется и взглядом сбегает — сразу к спасительным звездам. — Салфетку, Райан? — Да, спасибо. Иногда тревога не вылезает на первый план, не бьет истерично в виски. Иногда от собственного одиночества можно захлебнуться: просто, без истерик, абсолютно свободно, абсолютно насмерть. И это пугает Райана даже больше, чем самые сильнейшие приступы панички. Но сейчас… Но сейчас такого страха нет, потому что рядом есть Шейн. Шейн, который дышит размеренно через рот и послушно разделяет с ним чувства. Так, как он делает всегда. Своих эмоций он (по своему мнению) не имеет — зато с готовностью подставляет вперед ладони, чтобы взять на себя добрую половину чужих и хоть чуть-чуть облегчить невыносимый прежде груз. И в данный момент он забирает часть грусти. В конце концов, лучше всего защищают своих друзей люди, которые точно знают их слабые места. — Знаешь, что я думаю? — Шейн внезапно подает голос. Голос его непривычно глубокий и торжественный. Райан в тайне обожает, когда он так говорит. Его голос заставляет невольно прислушиваться к нему, внимать каждому слову — ему бы мультяшных персонажей с таким голосом озвучивать, честно говоря. Или в театре играть. Может, даже кукольном. — Чего, здоровяк? — Ты найдешь себе спутницу жизни, Райан Бергара. — Кого-то кроме тебя? — Райан криво улыбается своей же грубой штуке, но Шейн сарказма, кажется, вообще не слышит. Ну или попросту не обращает внимание. — Именно так! Постепенно холодает. Райан ежится, поуютнее кутаясь в толстовку; как Мадею только не мерзловато в его одной-то рубашке? Шейн принимает правила касаний к Райану так же легко, как и умудряется их нарушать. Он чуть потягивается длиннющими конечностями, а когда снова усаживается спокойно, его острый локоть впивается Райану в предплечье. Бергара, однако, не чувствует отторжения и желания отстраниться. Наоборот. Он от этого прикосновения как будто… питается. Как телефон от розетки. Они кратко переглядываются, а потом снова синхронно запрокидывают головы. Как будто все стремительнее темнеющее небо не может их к себе не приковывать. Шейн, между тем, продолжает: — Я тебе кричу, ты найдешь лучшую из лучших и женишься на ней. На свадьбе неуклюже, но в своей манере мило станцуешь с ней вальс. Райан, твоя маленькая диснеевская мечта исполнится! До этого набиравший силу и эмоциональность (может ведь, когда хочет), голос вдруг затихает. Чувствуется какая-то неприятная, дерущая внутренности незаконченность. Поднявшийся в момент молчания ветер ерошит ему челку, а Райану щекочет лицо. Он шмыгает носом именно из-за этого, а вовсе не потому, что он близок к тому, чтобы окончательно в полный голос разреветься. — А ты? — тихо, полузадушенно спрашивает Райан. — А я? Он выплевывает искренность и любовь из себя через силу: — Без тебя моя мечта не кажется мне законченной. Улыбка Шейна тянется смешным треугольником на полмордашки. Райану неловко, чудовищно смущающее на нее смотреть. И в то же время не смотреть он не может. Прямо как желтые далекие точки в синей пустоте — Шейн приковывает его к себе. — О, это очень приятно слышать! Спасибо, малыш. — Не называй меня так. — Хорошо, роднулькинс. Небо расчеркивает тонкая линия: скорее всего, самолет. А может, падающая звезда. Стоило бы загадать желание. Если бы он сказал об этом сейчас Мадею, тот, вероятно, бы фыркнул и сказал, что это «антинаучно». Что желания на звезды — это не правда. Райан иногда ловит себя на мысли, что безосновательно завидует его хладнокровию: со стороны кажется, что так легче жить, когда силком заставляешь себе ни во что не верить и ни о чем не мечтать (тоже так порой хочется, но не получается, сколько бы Райан ни пытался). Но на самом деле мысль об его бесчувственности — это только первое впечатление. На самом деле эмоции у Шейна есть — и сильные. Просто, зарыты они чуть глубже, чем у обычных людей. И откапывать их чуть болезненнее. Поэтому Шейн делает это не всегда. Только по особым, можно сказать, праздникам. Вот и сейчас он позволяет душе под любящим взглядом Райана приоткрыться, а чувствам выйти наружу, когда говорит: — А я… а я с твоего позволения буду твоим шафером. Я буду на свадьбе, чтобы пожать тебе руку и сердечно поздравить, — Шейн лукаво улыбается в небо, будто это с ним он ведет разговор. — Ну и поорать АББУ в караоке, конечно. Райан издает лающийся смеющийся звук. Далекий от того настоящего заливистого хохота, но все же искренний. — В твоем духе скорее пожать мне руку и сказать что-то противное вроде «ну я же говорил». Шейн скашивает на него хитренькие прищуренные глаза. — Ну не без этого, конечно. В этот раз Райан смеется уже в привычно полную силу (и Мадей, не поспев за ним на долю секунды, вторит ему своим смехом, заикающимся и свободным). Горькое чувство не пропадает полностью, но однозначно становится намного преснее. Дышать — летом и звездами — становится легче. И вот, почему Шейн — его лучший друг, лучший человек. Особенности психики заставляют Райана ходить и оглядываться на каждого знакомого человека, ожидая от них подвоха и не позволяя доверять хоть кому-то. С ГТР шутки про доверие плохи. У него существует барьер для людей, непроизвольно выстроенный еще в подростковом возрасте, но со временем только упрочнившийся и ставший реальными голодными играми. Барьер, который определяет окружающих Райана людей как друзей и как не-друзей. Шейн с присущей ему деликатностью, перфекционизмом и в то же время упорством разложил преграду на кирпичики, перешел границу и заложил стену за собой обратно. И это только звучит как невыносимо долгая работа; на деле же ему потребовалось два жалких года. Шейну потребовалось несколько раз практически умереть на расследованиях рядом с Райаном и вместе с ним же синхронно воскреснуть, чтобы стать его другом. Шейну потребовалось не дать Райану умереть не только на съемках, но и в реальной жизни, чтобы стать его лучшим другом. И сейчас Райан смеется, и смеется, и смеется, и — не умирает. Раньше звезд в космосе не было вовсе, только непроглядная черная тьма. А потом постепенно стали зарождаться из ничего и из ниоткуда точки за точками, заполняя все больше пространстве на небосводе собой и своим сиянием. А это значит, что свет в конце концов победит? — Свет побеждает, — без предварительных объяснений вбрасывает в воздух Райан. Шейн кивает. И отзывается так же кратко: — Да. Я понимаю. Райан — чувствуя не обязанность, но искренное желание отблагодарить и коснуться — тянется и толкает ладонью ладонь Шейна, торчащую из-под коленки. Тот, глядя на него из-под треугольных ресниц, ловит и кратко сжимает кончики его пальцев своими теплыми, прежде чем отпустить обратно на свободу. Оба понимают друг друга и все, что они только что друг другу сказали, без лишних слов. Шейн — смешной долговязый дурачок в клетчатой рубашке — снова поднимает к темноте голову и тихо, мурлыкающе запевает "мамма мию". *** И угадайте что? В 2022 все случается именно так, как и было ими предсказано.