Держи меня ближе

В кабинете психотерапевта миссис Кван, полдень. Среды быстро становятся самыми ненавистными днями недели Феликса. Выбеленные стены уже не являются чем-то новым, горшок с растением на её столе всё дальше вянет, её волосы всё так же подстрижены в безупречно симметричный боб. Феликс заламывает пальцы, морщась, когда выгибает суставы слишком сильно. Крис забыл подстричь ему ногти. Но она никак не комментирует его едва различимые признаки беспокойства, потому что недостаточно хорошо его знает, чтобы заметить, и видит в нём очередного подавленного, переутомившегося студента с зашкаливающей дозой кофеина в нём. Или, наоборот, заметила, но не хочет комментировать, боясь его смутить. Как бы там ни было, он здесь. — Как чувствуешь себя сегодня? Она сидит, готовая набрать пальцами по клавиатуре то, что он скажет, в его документе. Это всего лишь пятая встреча, но с таким же успехом она могла бы быть и пятидесятой. Та же душная комната, те же ярко-жёлтые занавески в горошек, то же увядшее растение: всё то же самое, и Феликс всё тот же.  Подавленный. Чувствует себя как отдалённое эхо человека, совсем не как тот жизнерадостный, яркий человек, каким его описывает Крис. Дома он выливает вёдра краски на холсты в надежде сделать своё существование на несколько тонов ярче, но он — Ли Феликс — весь выцвел. — Нормально, — неуверенно отвечает он, и это не так уж далеко от правды, даже после трехчасового изучения истории языка и слишком большого количества американо со льдом. Сегодняшний день даже наполовину не так плох. Но вопросы продолжают поступать, и Феликс продолжает давать на них невнятные, односложные ответы, поддерживая ауру апатии. Если от него не требуется никакого активного участия, то зачем ему его проявлять? Кроме базовых советов о достаточном сне, хорошем питании и бла-бла-бла, он сомневается, что ему может что-то помочь. Он бы и сам мог повторять всё это во сне (если бы он спал). Но, видимо, у миссис Кван тоже есть точка кипения, и теперь она достигнута.  — Феликс, — она наклоняется вперёд, сцепляя руки, чем автоматически заставляет Феликса откинуться как можно дальше на скрипучем старом стуле. — Мы никуда не движемся. Было бы полезно, если бы ты поделился более подробной информацией о том, что именно тебя так напрягает и откуда, по-твоему, берут начало эти периоды плохого настроения. До тех пор я не смогу тебе как следует помочь. Важно говорить. — Разве? Очевидно, миссис Кван не привыкла, чтобы её слова ставили под вопрос. Она бросает бегающий взгляд на экран компьютера, будто ожидая, что он оживет и поможет ей. Она задает вопросы, он отвечает. Но по какой-то причине ему хочется усомниться в таком положении вещей. Неужели это так уж неправильно? Когда Феликс устаёт и впадает в уныние, он становится непредсказуемым, как чёрт из табакерки. Всё что угодно может выскользнуть.  — Я имею в виду... — он прячет ладонь в рукаве свитера, ногтем указательного пальца надавливая на заживающую корку. Каким бы пагубным ни было это действие, это приземляет его. — ...стоит ли говорить обо всём на свете? Разве вы не считаете, что некоторые вещи лучше оставить в покое? Ради, знаете ли, мира во всем мире. Брови миссис Кван подпрыгивают чуть ли не до линии роста волос. — Верно. Мир во всем мире. Бедняжке трудно понять Феликса, и неудивительно, поскольку большую часть времени он испытывает огромные трудности с понимаем самого себя. Он рассматривает свои испорченные ногтевые пластины, нахмурившись, слушая почти что агрессивные постукивания по клавиатуре. Бог знает, что она вообще пишет: что он закрывается, не сотрудничает или просто псих. — Дело в том, что я... не знаю, что именно не так, — поправляет он себя. Это полуправда, и это лучшее, что он может сказать. — У меня проблемы со сном, и я чувствую себя... растерянным? Беспокойным, встревоженным. И уставшим. Конечно, любой мог бы сказать это, основываясь на его цвете лица и слегка невнятной речи. Сон Феликса прерывистый, насыщен сновидениями и часто достигается искусственными методами. Это, говоря простыми словами, означает, что он пьёт до тех пор, пока его тело не отключается. Но она не должна этого знать. Крис тоже не должен. Крис не знает, потому что до сих пор не открывал шкаф и не видел, что его запас разных импортных жидкостей таинственным образом исчез, и не нашёл случайно пакет с пустыми бутылками, которые Феликс не успел выбросить. Он не просыпается среди ночи, чтобы увидеть Феликса, обхватившего голову руками за кухонным столом; он слишком крепко спит. И Феликс думает, что это всё нормально, потому что каким-то образом он продолжает на этом функционировать. Феликс — искусный мошенник. Ему легко делать вид, будто всё нормально. — Прошедшая неделя была довольно тяжёлой, — вяло говорит он. Типа того. Какое отвратительное преуменьшение. Миссис Кван поправляет очки-полумесяцы, возвращая на лицо материнский и сочувствующий вид. — Не происходило ли чего-то необычного? С Феликсом постоянно происходят необычные вещи. В конце концов, он звезда своей собственной череды необычных событий. — Ну, — начинает он, снова переводя взгляд на свои руки, чтобы не видеть выражение её лица, пока он что-то бормочет. — У меня была ситуация... ссора, я думаю, можно так сказать... с моим партнёром несколько недель назад, и теперь у меня такое чувство, что он мне больше не доверяет, если вообще когда-то доверял. Мне кажется, он думает, что я собираюсь сделать что-то странное. И у меня такое чувство, что мы не сможем вернуться к тому, что было раньше... до этого. Что-то сломалось. Психотерапевт медленно кивает. Она всё кивает и кивает, показывая, что в данный момент пытается выяснить то же самое; представляет ли Феликс угрозу для себя. — Так что да, — добавляет он, растягивая гласные. Миссис Кван прочищает горло и стучит по своей маленькой клавиатуре. Тук-тук, тук-тук. Неудивительно, что едва закончив, она спешит сразу перейти к сути. — Понимаю, это действительно звучит опечаливающе. Ты уже начал принимать антидепрессанты? О, он начал. Неохотно, не по собственному выбору, а благодаря настойчивости Криса. Миссис Кван, кажется, едва не выдохнула от облегчения, узнав об этом.  — Это не лекарство, — подчёркивает она, заметив нотки недовольства на его лице. — Они просто помогут твоему мозгу уравновесить химические вещества, чтобы твой организм лучше функционировал и ты мог продолжать работать над своими проблемами. И может пройти немало времени, от нескольких недель до месяца, прежде чем эффект станет заметен. Уравновесить химические вещества в мозге. Феликсу интересно, что бы она подумала, если бы узнала, что он предпочитает уравновешивать свои химические вещества другими, более вредными химическими веществами.  — Замечательно, — говорит он и обильно потеет под свитером. Это один из тех ужасных, колючих, вязаных свитеров, которые он никогда не носит, но который случайно схватил сегодня утром, торопясь успеть на занятия. Часы тикают монотонно, раздражая его, и миссис Кван быстро возвращается к теме, чтобы внести в досье ещё какую-нибудь бесполезную информацию о нём. Осталось тридцать пять минут, и нет ничего лучше этого факта.  

***

Спустя примерно неделю Феликс просыпается слишком рано. У него лёгкое похмелье, в голове пульсирует, и он всевозможно проклинает бледное весеннее солнце, которое каким-то образом светит своими идиотскими лучами ему в прямо лицо, несмотря на опущенные жалюзи. Крис рядом дрыхнет, как младенец, раздетый по пояс и кажущийся эфемерным. Он выглядит точь-в-точь как люди в кино, с идеально уложенными волосами и умиротворёнными чертами лица, всего за несколько мгновений до того, как просыпаются с очаровательным зевком. Феликс в сотый раз задаётся вопросом, что именно делает с ним такой человек, как Крис? Это очень странно и непонятно. Проходит совсем немного времени, и фрагменты вчерашней ночи складываются в уродливую головоломку, которая начинает сжирать его. Здравомыслящий Феликс сидит на его излюбленном диване, закинув одну ногу на ногу с чашкой Эрл Грея в руке. Он пьёт маленькими глотками и ему есть что сказать. Ужасные жизненные решения, Феликс, абсолютно прискорбные — лишь часть среди прочего. Его игнорируют. Феликс сползает с кровати, морщась, чувствуя себя так, будто балансирует на качелях, пока идет по коридору к кухне. Он добирается, глотает две таблетки обезболивающего и полувыпитую пачку шоколадного молока, морщится от остаточного привкуса алкоголя на деснах и понимает (снова), что то, что он делает — безумие; чистит зубы как можно быстрее и возвращается. Кровать скрипит, когда он плюхается на неё, умудряясь разбудить Криса. — Ммх, что? После внезапного пробуждения Крису требуется много времени, чтобы прийти в сознание и хотя бы вспомнить своё имя. Ленивые субботние утра с Феликсом — одно из его любимых занятий в мире, но сегодня Феликс, похоже, не хочет обниматься. Он сворачивается в клубок, не оборачивается. Не целует Криса неловко, не бормочет «доброе утро».  Как же это душераздирающе. Должно быть, это один из таких дней. — Не хочешь со мной говорить? Что я сделал? — Крис легонько трясёт его за плечо, но это не приносит никакого результата. Феликс остаётся принципиально немым и совершенно не показывает заинтересованности. — Ну ладно, — Крис отступает, разочарованный, и довольствуется тем, что просто обнимает его со спины. — Десятичасовая смена, посетители ведут себя как полные гандоны, ты спишь, когда я прихожу домой, а теперь ещё и это. Просто ужасно. Феликс хрипло бормочет что-то похожее на извинения. С хрипом, потому что это требует больше усилий, чем кажется. Крис поднимается на локоть и опускается ближе, чтобы взглянуть на него. Яркие дни продолжают оставлять новые, свежие веснушки на его коже; крошечные вкрапления золота собираются на его щеках и поднимаются до самых висков. Крис замечает, что сегодня Феликс пристально смотрит в пустоту. Да, это и впрямь один из таких дней. Таких, когда он витает в далёкой галактике, которая строго-настрого закрыта для Криса. Всё ещё. Он наклоняется и чмокает его в щёку, прежде чем младший успевает сбежать. Феликс слышит над ухом мелодию "Are you lonesome tonight", и он тает. Ему нравится пение Криса, и Крис ни капельки не виноват в том, что у него плохой день. — Извини, что разбудил тебя. — О, боже, он разговаривает? Ничего страшного, уже поздно, пора было вставать. Как чувствуешь себя? — Чудесно, — бормочет Феликс, сминая подушку в бесформенный комок и зарывается в нее лицом. Чудесно. — Замечательно, — Крис утыкается носом в его макушку. Его волосы отросли и стали ещё более непослушными, и они всё ещё пахнут малиновой пеной для ванны, в которой они купались вчера. Зарывшись носом в растрёпанные, обесцвеченные пряди, он позволяет своей ладони скользнуть под фланелевые нежно-голубые пижамные штаны и устроиться на его ягодицах. — Ты... чудесный... прямо здесь. Феликс тихо стонет и прижимается ближе, а ласка Криса разрастается за пределы того, что он когда-либо считал возможным. Старший тычется носом в его шею, руками скользит под футболку к мягкому животу, но это неприятно. В комнату врывается прохладный незваный сквозняк, и Феликс протестующе всхлипывает. — Извини... — Крис натягивает на них скомканное одеяло, стараясь заткнуть все щели и удержать внутри как можно больше тепла. — Ликс... ты выглядишь таким уставшим, детка. Что ты делал вчера? Что вчера делал Феликс? Ничего, о чём стоит говорить, потому как "напился и вырубился" — точно не вариант. Но, несмотря на массивную кирпичную стену вины, он не может не зашипеть и не начать возмущаться, потому что когда он постоянно слышит, что выглядит уставшим, он, если это вообще возможно, изматывается ещё больше. — Да, я устал. Ты устал, все устали, ничего нового. Мы оба напряжены и обеспокоены учёбой, работой, будущим, хилой экономикой и политической коррупцией, и, что хуже всего, глобальным потеплением. Если бы я не уставал от всего этого, со мной было бы что-то не так. — Верно, — хмыкает Крис и обнимает ворчливого младшего, никак больше не комментируя эту тираду. Он довольно хорошо отдохнул благодаря своей способности крепко спать и регулярным посещениям спортзала. — В любом случае, уже почти полдень. Пойду куплю твоё любимое в Starbucks'е внизу, а ты ни о чём не беспокойся. Ни об экзаменах, ни о будущем, и уж точно не о политической коррупции. — Да...? — И я принесу черничный маффин. — Да, — говорит Феликс с гораздо большим энтузиазмом, и уголки его губ тянутся вверх. Он не может сдержаться. И он не может сдержать смех, высоко в горле, как маленькая, возбужденная птичка, когда Крис подхватывает его и уносит. Крис, который любит его, который влюблён в него так, как ни один мужчина никогда не был влюблён, и говорит, что его смех — это самая волшебная вещь на свете. Они занимают кухонный стол, который теперь является их общим, и это одна из любимых сцен Феликса в фильме.  Но где-то глубоко под слоями блеска, под пенящимися сердечками, растворяющимися в его кофе, под запахом свежей выпечки и влюблённых бойфрендов, он замечает перемену. У Феликса всегда была хорошо развита интуиция, и он ничего не упускает. Не упускает из виду, как Крис ходит вокруг него на цыпочках в состоянии повышенной готовности, словно он пороховая бочка и может взорваться в любую секунду. На этот раз перемена может быть необратимой. Но жаловаться бесполезно, потому что виноват он сам. Довольно скоро Крис чмокает его в щёку, говорит, что скоро вернётся, и исчезает в спальне. Мысли Феликса превращаются в угли, а утопия дома сгорает в огне. Он сидит один в крошечной комнате без дверей в чёрной пустоте, смиряясь с тем, что ему нужно принимать лекарства. Он думает, что лекарства — не так уж и плохо. "Может быть, они значительно сократят количество Плохих Дней", — рассуждает он и допивает последний глоток едва тёплого кофе. Может быть, они даже превратят их в Нейтральные Дни. Он отдалённо слышит, как приближается Крис, нерешительно переворачивает баночку с таблетками, чтобы прочитать все жуткие побочные эффекты, написанные мелким шрифтом. Бутылки. Под ящиком, в шкафу, чёрный пластиковый пакет с, о боже, кучей пустых бутылок. Его бутылок. Феликс выбросил их? Выбросил или нет? На столешнице лежит коричневый пакет с едой на вынос, который вскоре будет аккуратно сложен и убран. Феликс смотрит на знакомые буквы одну за другой, пока перед глазами не начинает мутнеть. Лечиться — это нормально; он не один такой. Здравомыслящий Феликс слегка не согласен.  Если бы ты просто послушал меня, тебе бы не пришлось— С - Т - А - Р - Б - А - К - С. Он почему-то не замечает, как закрывает глаза, но, должно быть, он это сделал. Потому что как только он их открывает, то видит овальную таблетку возле тарелки с крошками маффина. — Я знаю, что ты не хочешь, но мне нужно, чтобы ты принял их. Психотерапевт прописала их, они могут помочь, — прямо говорит Крис, когда замечает сомнения в его лице. Он запускает пальцы в пряди волос у шеи Феликса, этим прикосновением одновременно успокаивая его и напрягая ещё больше. По правде сказать, он ожидает категорического отказа. Или криков, или, что ещё хуже, рыданий. Может быть, он даже ожидает, что ему скажут засунуть их туда, где никогда солнце не светит, как было на прошлой неделе. Это совершенно нормально, пока Феликс принимает их. Но ничего подобного не происходит. Феликс подпирает голову одной рукой, второй безразлично отправляя таблетку в рот и запивая предложенной водой. Он чувствует горький привкус, когда глотает, и задается вопросом, во что он превратился. Но прежде чем он успевает понять ответ на этот вопрос, Крис спасает его. Он улыбается так сладко, что от этой улыбки замирает сердце, и уносит Феликса на диван, закутывая его в мягкий плед и следит за тем, чтобы каждый его палец оказался спрятан. — Чем хочешь заняться сегодня? — Чем угодно. Это ответ Феликса на большинство вопросов, но это правда. Он готов заниматься практически чем угодно, если это касается Криса. — Но ничего слишком мыслительно сложного. Может, прогуляться, или посмотреть на витрины, понаблюдать за людьми и... латте. Определенно латте. Ты не можешь сказать мне "нет", это по сути просто молоко и сахар. Крис дьявольски улыбается и целует его в макушку. — Я и сказать тебе "нет"? Даже подумать не мог. Спокойные занятия, где всё движется в размеренном и легко предсказуемом темпе — любимые занятия Феликса. Это они и делают. Кутаются в варежки и тёплые пальто, а Феликс кутается в настоящее и оставляет позади прошлое. Довольно скоро глупое солнце с его глупыми ослепительными лучами скрывается. Крис такой красивый в закатном свете, и воздух снова становится пригодным для дыхания. Внезапно день перестаёт быть Плохим. — О, кстати, — говорит Крис, пока они идут по покрытым инеем тротуарам, немного скованно, так как он беспокоится о предстоящей реакции. — Мой бывший снова звонил. Спрашивал, не хочу ли я пойти поужинать с ним через пару недель, в субботу вечером. Ну, хотим ли мы пойти. Ты тоже можешь пойти, конечно, если ты... э-э... хочешь. — Какая замечательная идея, — говорит Феликс, совершенно отрешённый и очарованный щедрой палитрой пастельных тонов на горизонте. Кажется, небо сегодня вечером будет ясным. Совершенно идеально, чтобы посмотреть на звёзды. Крису приходится повторить свои слова, вытягивая его из раздумий. Чтобы избежать столкновений с фонарными столбами, он переплетает их руки, уводя Феликса от любых потенциальных опасностей. — Ты уверен? Феликс, серьёзно, ты сейчас где-то не здесь. Тут люк, осторожно. — Да, то есть, я имею в виду нет, я здесь. Да, твой амбициозный бывший, твой любимый итальянский ресторан с восхитительной пастой, приготовленной самими богами, я помню. Звучит как вечер на 5+, ни за что на свете не пропустил бы его. Честно говоря, Крис не очень верит, что реакция искренняя. Но Феликс (временно) сменил грусть на улыбку, так что он готов принять это на данный момент. Они осели в кафе на углу улицы, где потягивают ванильный латте, а когда становится поздно, по бокалу вина, и на этом разговор заканчивается. Сегодня все говорят только о приятном, например, какие австралийские пляжи они хотят посетить летом, нужно ли им покупать новую кровать и какая из статей о чёрных дырах, прочитанных Феликсом, была самой интересной.  Хёнджин и его друг Минхо появляются в назначенное время, приглашённые Крисом после согласного кивка Феликса. Старые темы переключаются на новые, пустые бокалы на полные, и Феликс отпускает свои глупые шутки и смеётся своим глубоким смехом. Красивые розовые бутоны проявляются на его скулах в тёплом свете одинокой свечи на столе, и Крис наблюдает за всем этим с благоговением. Так приятно видеть, как он выползает из своей раковины. Такая редкость.

***

Всю дорогу домой Феликс наблюдает за звёздами, с поразительной точностью отмечая различные созвездия. Дома, под лёгкой флёром вина, они с Крисом всё же снимают гораздо больше, чем пальто и варежки. Обувь и шарфы валяются в коридоре, давая начало следу, который ведёт в самое сердце квартиры. Они останавливаются в дверях спальни, чтобы перевести дух, и Феликс забирается руками под фланелевую рубашку Криса, тупыми ногтями проводя по рельефу его груди. Он ненадолго опускает взгляд в пол, смущённый, — вид обнажённого Криса всё ещё заставляет его бедное не-сердце колотиться, а лицо становиться свекольно-красным. Их одежда летит на пол, нетерпеливые руки стягивают бельё. Крис улыбается его милым выходкам и притягивает к себе за талию, слишком крепко. Между ними по какой-то причине до сих пор был этот последний барьер, но он почти уверен, что сейчас преодолел его. — Помнишь вечер, когда мы познакомились, как много мы танцевали? — он целует Феликса вдоль линии подбородка до его винно-красных губ, отмечая, что они почти одного роста. Это лишь одна из многих вещей, за которые он благодарен. —Но ты ушёл, — бормочет он, надув губы от воспоминания. — Ты разбил мне сердце. Но я снова тебя нашёл. Помнишь это? Феликс расплывается в ухмылке под его губами. Он помнит. Неоновые светящиеся палочки, дождь из глиттера и нежелательные проблемы с утра. И как всё это, каким-то образом, не осталось лишь сном летней ночью. — Помню. Нежные, едва ощутимые поцелуи становятся более жаркими, поспешными, и вот Феликс с выгнутой спиной упирается руками в подоконник. Крис прямо за ним, как всегда рядом, близко. Его руки и губы везде, оплетают его, как виноградные лозы, не оставляя ни одного уголка тела нетронутым.  Он оставляет узоры вниз вдоль позвоночника Феликса и целует этой же дорожкой обратно вверх, поднимая мурашки везде, где касается. Сквозь тихие стоны и вспышки жара, попеременно охватывающие тело, Феликс почти осознаёт всё окружающее. За окном тусклое одеяло звёзд наблюдает за ними. Кажется, будто они раскачиваются, вибрируют, или, наоборот, это значит, что Феликс более пьян, чем думал. Возможно. Его дыхание становится более прерывистым, мысли путаются, и он чувствует так много всего одновременно. Например то, как стояк Криса прижимается к его заднице. А ещё чувства, которые он не может определить или назвать. Они просто кажутся правильными. Так и должно быть, верно? Верно. — Нам не обязательно, мы оба немного пьяны, — серьёзно говорит Крис. Но, возможно, не стоит этого учитывать. Просто здесь нет другого пути, не с Хрупким-Феликсом, который трескается и кровоточит при малейшем необдуманном прикосновении, или при ком-либо другом, кроме Криса. Они вместе, но всё равно. Они должны быть на одной волне, всегда. — Это ещё никого не останавливало, — возражает Феликс, но знает, что это ложь. Криса это останавливало слишком много раз, чтобы их сосчитать.  — Может быть, должно? — Зачем? Мы оба этого хотим, немного вина никому не повредит, — спорит Феликс. Он подавляет стоны отчаяния и то, как Здравомыслящий-Феликс морщит губы в отвращении и называет его жалким. Кого вообще сейчас волнует Здравомыслящий-Феликс? Крис бормочет «хорошо», и у Феликса защекотало в ушах от этого. Звёзды мерцают. Здравомыслящий-Феликс замолкает. Крис ставит колено между ног Феликса и делает его слабым. Гладит ладонью вдоль его позвоночника и просит расслабиться. Это легче, чем когда-либо. Феликс, на самом деле, не хочет ничего делать, кроме как чувствовать. Чувствовать ловкие пальцы Криса, которые сгибаются внутри него, и толкаются, и его горячий рот на своей шее. Он ловит себя на мысли, что это нормально. Может быть, это затянется, может, приживётся, хотя ему потребовалось чертовски много времени, чтобы достичь этого. Феликс продолжает держаться за подоконник, насаживаясь на пальцы Криса, теряя себя в пустоте.  Возможно, решение всего — просто чувствовать и не думать так много. Феликс забывает, насколько чувства пугают. Проходит совсем немного времени, и кто-то оборачивается и умоляет Криса трахнуть его. Это Абсолютно-Не-Феликс. Настойчивость в его голосе одновременно леденит и впечатляет, и всё останавливается. Крис смотрит на него с румяными щеками и обожающей, опасной улыбкой. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул, Феликс? — Да... — Насколько сильно? — Перестань... Крис неустанно его дразнит, а Феликс дуется и злится. Они дрожат от прохлады свежего воздуха. Феликс готов к Крису, но они оба немного пьяны, и им нужно быть осторожными. Крис аккуратно надавливает, медленно, аккуратно проникая в него слабыми движениями бёдер. Он стоит неподвижно, держась за талию Феликса и давая им обоим привыкнуть, пока ему не дадут разрешение двигаться. Феликс снова закрывает глаза. Крис отстраняется и кусает его за мочку уха, обнимает за талию, тесно прижимая к себе. К чёрту всё. В кои-то веки Феликс не стесняется быть громким. Иногда он молчит, иногда нет. Это кажется чем-то животным, но он игнорирует это, как может. Это что-то новое и это с Крисом, поэтому плевать. — Ты сводишь меня с ума, — шепчет Крис ему на ухо, поддерживая его за талию, второй свободной рукой опускаясь ниже. — Хочу заставить тебя кончить, детка. Феликс кивает и чувствует себя таким наполненным, он в самом деле чувствует, и Крис обдувает обдувает горячим дыханием его ухо, его шею. И шепчет тихие признания в любви. Крис говорит, как ему хорошо, и все другие вещи, что Феликс так хочет слышать. Все другие вещи. Феликс надрывно стонет, капая предэякулятом на пол. Его сердце бьётся о грудину, быстро, быстро, быстро, готовое лопнуть, и он не осознает, что кончает. Пока это не происходит. Он пытается уцепиться ногтями за подоконник, а чужая ладонь зажимает ему рот. Феликс не сразу понимает почему, пока его пульс не успокоится, и тогда приходит понимание. Видимо, его стоны сорвались на фальцет. — Прости, мне жаль, я просто не хотел будить соседей, — говорит Крис, убирая руку. Стены тонкие, и он хотел бы избежать выселения. Феликс бормочет, что всё в порядке. Он обмякает в объятиях Криса, так тесно, что кожа между ними мокнет. Сколько времени прошло? Может быть, минута, может быть, десятилетие. Неважно, время не имеет значения, а фильм стоит на паузе. Крис замирает внутри него, сдерживая себя. Он никогда не слышал Феликса таким громким. Обычно он тихий. Было горячо, но это всегда так, несмотря ни на что. Но Крис, как обычно, беспокоится что заведёт Феликса слишком далеко, что не сможет понять его так хорошо, как он думает, умеет. Он слегка встряхивает его, проверяя, насколько сильно тот истощён своим оргазмом. — Эй, ты в порядке, детка? Мы можем остановиться на этом, если хочешь. Но Феликс оборачивается, цепляясь руками за его шею. Глаза его затянуты дымкой, губы растянуты в слабой улыбке.  — Нет, я хочу, чтобы ты закончил. Так кто же такой этот чертовски любящий Крис, чтобы сказать ему «нет»? Он поднимает Феликса и укладывает его спиной на простыни, тесно прижимаясь к нему. Крис наблюдает, как играют тени на его скулах. Его обесцвеченные волосы разметались по тёмной подушке, словно нимб. Он хочет запечатлеть этот момент, сохранить его в маленькой коробочке и никогда больше не выпускать. — Я часто это говорю, но ты великолепен, — говорит он, затаив дыхание. В ответ фырканье. Как бы то ни было, он всё равно будет это говорить, он обещает, что будет. Феликс прикусывает губу, и Крис переплетает их руки, ожидая, когда сжимающиеся стенки Феликса расслабятся. Феликс цепляется за него изо всех сил, путается в стонах его имени, зарывается пальцами в его волосы и тянет их всё сильнее и сильнее, пока им обоим не становится больно в самом лучшем смысле этого слова.   Со мной ты в безопасности.

***

А потом, спустя много-много часов, только что выйдя из душа, Феликс дрейфует по своей маленькой стране чудес.  Когда всё вот так, когда окружающий мир замолкает и перестаёт что-либо требовать от него, становится легко снова создать иллюзию нормальности. Он кладет голову на грудь Криса, позволяя его голосу убаюкивать себя. — Знаешь, я начинаю думать, что взять академ было моей худшим решением... Я просто хотел заработать немного денег, но мне уже так надоело жарить рис целыми днями, — Крис жалуется, и Феликс соглашается; в самом деле, это и правда просто ужасная трата таланта,. — Не могу дождаться, чтобы вернуться в университет в следующем семестре, — добавляет Крис, потому что всё, что он делает сейчас, это работает, работает и ещё раз работает, поскольку его босс продолжает нагружать его сменами, а Крис, как благополучный гражданин не может от них отказаться. Свободного времени на музыкальные проекты и досуг не хватает, и уж точно не хватает времени на Феликса. Феликс проводит пальцем по рельефу его мышц, любуясь безупречной кожей. Он чувствует себя виноватым. Крис пашет на работе, а всё, что делает он — это заваливает экзамены и шатается, как нежить. — Ты очень трудолюбивый. И я понимаю, что ты имеешь в виду. Я тоже хочу сменить специальность, мне кажется, я учусь не там, где должен. — Ага. Тебе бы художественный факультет или что-то в этом роде. — Не. — Ага. Крис спорит с едва заметным нажимом. Они оба замолкают, и Феликс чувствует себя так, будто его окутывает море мягких тканей. Так тепло, так уютно. Может, им и не нужна новая кровать. — Что будем делать с этим? Феликс резко просыпается, раздражённый, что его выдернули из этой сладкой неги. Ради всего святого, он почти уснул. Но затем он осознаёт вопрос. Видит свою руку в ладони Криса, как тот большим пальцем невесомо поглаживает царапины. Очевидно, он заметил новые, с его-то внимательностью. Здесь, тут и вот здесь. Большинство из них крошечные, едва заметные розовые полосочки, но около локтя большая уродливая корка, которая никогда не заживет. — Ничего. Крис приподнимается на локте. Он знает, что это ещё один неприятный разговор, один из многих. Он снова берёт руку Феликса, целует его костяшки.  — Зачем ты это делаешь? — Потому что нервничаю, — бормочет Феликс, уже готовый драматично уйти. Почему так много вопросов? Он не может объяснить почему, потому что сам точно не знает, но это прогоняет дурные чувства. Он дёргает руку, но Крис держит её достаточно крепко, чтоб удержать. — А почему это может быть? У тебя дерматилломания? Разве это не то же самое, когда люди навязчиво ковыряют свою кожу? Почему, почему, почему. Так много «почему». Феликс ненавидит их всей душой, ненавидит, что вопросов гораздо больше, чем ответов. Все его существование — лабиринт, где за каждым углом прячутся химеры, готовые вывалить ему ещё больше вопросов. Он надувает губы и делает вид, что страдает. Обычно это срабатывает. — Я не знаю. Да, возможно, так это и называется. Я пытаюсь прекратить. Я хочу лежать здесь вечно, с тобой. Разве я не могу просто сделать это? — Да, — Крис сворачивает его в буррито и делает мысленную заметку подпилить ногти. Это не помешает. — Я люблю тебя, детка. Самый милый, самый драгоценный, самый чудесный. Феликс хихикает и отвечает тем же, а надвигающиеся страхи перед неожиданными сюрпризами и поворотами сюжета отодвигаются ароматизированными ванильными свечами и четырьмя надёжными стенами, которые их охраняют. Любовь, думает он. Любовь, которая питает и восстанавливает, любовь, которая окрашивает всё в прекрасные оттенки фиолетового, лепит везде миленькие наклеечки, которые он может отклеивать и трепетно беречь. Маленькие, незапятнанные мгновения, застывшие во времени, свободные от всех страхов, которые он заталкивает в бутылки соджу и вливает себе в глотку. Но в то же время, даже несмотря на само слово, на саму концепцию, которая выставляется как непреодолимая сила природы, он помнит, как люди легко и небрежно ею разбрасываются. Помнит мир как детскую, странную мечту, которая медленно ломается, словно осыпающаяся краска на старом здании. Феликс больше не поддастся таким блаженным иллюзиям. В этот раз он будет готов и останется бдительным до момента, пока всё не рухнет. Потому что оно рухнет.  Рано или поздно всё рушится. Крис держит его за руки, и тёплое покалывание расползается по телу от кончиков пальцев до каждой клеточки его тела. Но он не спит.    

***

Люди выползают из спячки на улицу, словно ежи, принюхивающиеся к воздуху в надежде, что солнце с каждым днём ​​будет светить немного дольше. Но вечно мёрзнущий Феликс отказывается верить, что март — равно весна. Ещё слишком рано. Он носит толстые шапки, скрывающие его тёмные отросшие корни, шерстяные носки, и всё рисует и рисует. Иногда он перекрашивает то, что уже нарисовал раньше, и Крис каждый раз восхищается его творениями. Он рисует галактики и планеты, скопления звёзд и захватывающие дух пейзажи облаков, но иногда они темнее. Из тумана выглядывают бугристые, изуродованные существа с пустыми чёрными дырами вместо глаз. Когда об этом поступают вопросы, Феликс лишь мычит и уводит тему, объясняя тем, что не хочет обсуждать их происхождение. Реальность меняется, и Феликс становится всеми оттенками синего. Но не тем синим, который как мягкие полутона барвинка на его картинах, и не тем синим, как его любимые фланелевые пижамные штаны, и не тем синим, как все слои неба. Нет. Таким синим, как тёмный индиго, который залегает вокруг его глаз, когда бессонница становится хуже. Он движется в замедленном темпе, по-другому воспринимает слова и концепции, цвета и чувства. По всей квартире расставлены кружки с холодным чаем, брошенные на полках, столах и столешницах, потому что он забывает их допивать. Он бродит по комнатам, тут же забывая, зачем пришёл, становится рассеянным и всё больше и больше уходит в себя. Возможно, Крис замечает, возможно, нет. Феликс всегда был немного странным в своих манерах.  Крис волнуется, а Феликс хмурится. Он замазывает тёмные круги тональным кремом и винит в своём лагающем мозге всё, что может: экзамены, курсовую работу, слишком поздние укладывания спать, потому что рисует, что сейчас и делает.  — Я знаю, что тебе это очень нравится, но ты не можешь посвящать всё свое время творчеству, — говорит Крис и пичкает его витаминами, медленными углеводами и полезными волокнами, как будто это поможет. Может, и поможет, но, несмотря на его усилия и хор купидонов, скандирующих, что Крис желает ему лучшего и что он не должен этого делать, Феликс в конце концов начинает пропускать приёмы у терапевта. Официальное оправдание для себя — он забывает, но на самом деле это всё отговорки. Время, которое он должен провести с ней, он тратит в кафе, изучая там корейскую грамматику, пока его не начинает от неё тошнить. Позже он почти снова делает это. Крис спрашивает его, как всё прошло, и получает ещё одну порцию наглой лжи. Ужасный, он ужасен, он знает. Но всё, что эта писхотерапевтка делает, это тыкает и тыкает в спящего зверя, и если она не прекратит его тыкать, он разозлится. Феликс не может этого допустить. Это небезопасно.  Но вот назревает неожиданный сюжетный поворот: авария без предупреждения и причины. Хотя на самом деле он должен был предвидеть её приближение за много миль. Пятница, вечер, и Крис допоздна на работе. Феликс возвращается домой из университета после того, как мучительного экзамена, который он, как он уверен, завалил. Он проводит несколько часов мёртвым на диване. На улице слякоть. Небо затянуто туманом, совсем не подходящее для прогулки. Это просто ещё один день без помпы и церемоний; ничем не отличающийся от остальных. Феликс пьёт кофе и переодевается в одну из нестиранных футболок Криса, просто потому что он скучает по нему, а она так уютно пахнет им. Время идёт. Он просматривает свои сообщения, рисует, но в какой-то момент он понимает, что не может мыслить ясно. Точнее, он понимает, что не может думать, и точка. Он сидит на ковре со своим телефоном, не в силах понять, как даже ответить Крису, который только что прислал сообщение.  Усталость прошла. Он чувствует что-то гораздо большее. Он чувствует, будто увядает. Его собственный пульс бьётся на шее, кровь бурлит в венах, и это, должно быть, самые последние стадии истощения... и что будет дальше? Это ужасно, как будто сами материи Вселенной начнут распадаться, если он не уснёт в ближайшее время. — Блять, блять, блять, — бормочет он, но смысла в этом нет. С вялым мозгом и отсутствием двигательных навыков он едва добирается до кухни. У него в рюкзаке есть бутылка соджу, но вскоре её уже нет. Она исчезает так быстро, что из горла вырывается крик боли от того, как сильно его жжёт. Зрение расплывается, а следом и одна овальная таблетка. Вещи остаются разбросанными по столу, а остальные сообщения Криса остаются непрочитанными. В 9 вечера Феликс падает в постель, полностью одетый и вымотанный. Он спит. Он спит, спит и спит. И нет ничего, кроме сладкой, обволакивающей темноты.

***

— Эй, Феликс? Я принёс остатки еды. И Хёнджина. Надеюсь, ты не против. Крис наконец-то приходит домой с Хёнджином в придачу. Они вкладывают пакеты с остатками китайской еды на стол в гостиной и там же находят полузаконченную картину Феликса на ковре. Хёнджин снуёт туда-сюда, выглядывая его для приветствия, но Феликса нигде не видно. Пока они не заглядывают в спальню. — О, он снова уснул.  Это не первый раз, когда Крис приходит домой с работы и находит его в отрубе. Он предполагает, что Феликс устал после вечера долгой учёбы и затянувшегося допоздна рисования. Он вздыхает. Ничего необычного , и он узнает футболку на Феликсе, как свою собственную. Тревожит то, насколько он тих и неподвижен. Ну, ненадолго; вдруг становится слышен тихий храп. Немного приглушённый, как будто у него заложен нос.  — Так вот почему он не ответил. Хёнджин угукает в качестве согласия, не находя в этом ничего подозрительного. Он с нетерпением ждал встречи и возможности вместе потусить, но уже довольно поздно, в конце концов. — Кажется, он рано лёг. Жаль, мне так хотелось надрать ему жопу в Уно. А ещё я должен отомстить ему в караоке. — Мы можем сыграть партию в Уно, если сможешь выдержать надирание собственной жопы. Давай поедим сначала. Они идут в сторону кухне, но с каждым шагом Крис чувствует себя всё более и более неуютно. Вскоре его поглощает чувство, будто ему в горло забили целую упаковку ваты. Что-то не так с этой картиной, и пока он не совсем понимает, что именно. Но когда на кухне загорается свет, он видит почти пустую бутылку соджу, пачку обезболивающего и записки, разбросанные по кухонному столу. Это начинает обретать смысл. Хёнджин чешет голову, разглядывая беспорядок на столе. — Эм, что тут произошло? Кто-то тусил в полном одиночестве? — Не думаю, что так, — просто отвечает Крис. Он роняет свою сумку на пол. Обыскивает шкафы, быстро распахивая и захлопывая дверцы. Хёнджин в недоумении стоит на том же месте. Полка, где раньше стоял разнообразный алкоголь, теперь пуста. Раньше она не была пустой. Крис чувствует, как невольно напрягается его челюсть, когда он продолжает обыскивать ящики, пока не находит чёрный мусорный мешок. Хёнджин опускается рядом с ним, понимая, что эта находка потенциально не является хорошей. — Крис. — Ага. Крис берёт в руки одну бутылку из кучи, читая этикетку. Так много бутылок чистого соджу, и все пустые. Это просто не есть хорошо.  

***

  Когда Феликс спит, он видит сны. Подводная могила остается точно такой же, какой он её оставил, нетронутой и неизменной. На дне бездны покоятся останки кораблекрушения. Океанские подводные течения изгибаются по своему желанию, создавая закрученную, пенящуюся стену вокруг судна. Солнце сюда едва попадает, эфемерные столбы света пляшут на верхней палубе. Вот где он наконец снова приземлился, в конце самого времени. Он присаживается на корточки, тупые ногти касаются изъеденного насекомыми дерева. Зачем он вообще здесь? Слышно какой-то звук, усиливающийся с каждой секундой. Определённо тиканье часов.  Перед ним на расстоянии метра стоит Здравомыслящий-Феликс. На нём безупречно чистый чёрный костюм, волосы собраны в аккуратный хвост. Теперь он заметил четвёртое и последнее присутствие. — Только посмотрите кто здесь. Я нечасто тебя здесь вижу. Уже почти пора просыпаться. Его баритон мощный, словно рычание хищника. Он такой мощный, как никогда не будет у Феликса. Земля вокруг них содрогается, будто подчёркивая значение его слов. — Я так больше не могу, — хнычет Феликс. Он смотрит на свои руки и задаётся вопросом, когда именно они стали такими искалеченными и изуродованными. Когда он стал таким искалеченным и изуродованным. Не-Феликс прячется где-то рядом, молчаливый зритель с тёмными, горящими глазами и убийством на уме. Но он не вмешивается в это. Это не его место. — Надо было послушать меня тогда, — без какого-либо сочувствия замечает Здравомыслящий-Феликс. — Ты делаешь только хуже, так что прекращай. — Я пытаюсь сделать лучше, — излишне резко отвечает ему Феликс. Здравомыслящий-Феликс поворачивается к нему лицом, и они смотрят друг на друга с взаимным отвращением. — Пытаешься сделать лучше? До сих пор тебе удавалось только портить. Это правда. Здравомыслящий-Феликс резким рывком поправляет бархатный галстук, сытый по горло этими детскими отговорками. — Ты думаешь, что можешь доверять людям, Ли Феликс? Думаешь, что ты их всех раскусил? Что на этот раз всё будет по-другому, что всё будет совсем не так, как ты уверен, что не будет этой бесконечной петли неверных решений и сюжетных поворотов, которые кончатся разочарованием и трагедией? Феликс смотрит на искаженную восковую куклу в лице другой версии себя. Зрелище одинаково завораживающее и тошнотворное. Здравомыслящий-Феликс мило улыбается и напоминает ему, что время снова уходит, тик-так, тик-так, Феликс. Но пока океанская пучина окружает их, безмолвно вихрясь, что-то движется на периферии его зрения. Здесь точно что-то есть. Очертания человека в тени, с прижатыми к груди коленями и спрятанным лицом. Феликс в шоке. Он никогда не видел этого человека здесь, внизу, никогда. Так что это должно что-то значить. Верно? — Отдай мне его, — умоляет он. Но это бесполезно, он уже знает это; он уже столько раз пытался. Существо поднимает взгляд, бездонными глазами встречаясь с его глазами. В них теплится проблеск надежды, пока Здравомыслящий-Феликс не пробивает брешь в переговорах. — Глупенький чёртовый ребёнок. Никогда. — Пожалуйста. Доски скрипят и стонут, почти как предупреждение, когда Феликс осмеливается подойти ближе. Он протягивает руку, чтобы измученный человек взял её, отчаянно глядя на Здравомыслящего-Феликс. — Позволь мне, я позабочусь о нём? Крис мне поможет, он не такой, и я начинаю думать, что это ты удерживаешь меня на месте. — Ты не можешь его забрать! — Он боится, разве ты не видишь? Здравомыслящий-Феликс встает между ними. Дрожащая фигура снова съёживается, и Феликс беспомощно наблюдает за ним. Гнев внутри него кипит и извергается, как вулкан; это несправедливо, но ни к чему не приводит. — Ты такой наивный, Феликс, меня тошнит от этого, — холодно комментирует Здравомыслящий-Феликс. — Я пытаюсь всё исправить, ты же знаешь. Я пытаюсь сделать так, чтобы снова всё было хорошо, мирно и спокойно, как было до того, как ты все испортил. — Прекрати это, — приказывает Феликс, но голос его слаб, едва громче шепота. Он хватает Здравомыслящего-Феликса за рукав, оказываясь с ним нос к носу. Это как смотреть в запотевшее зеркало. Черты лица, в которых он смутно узнаёт свои, смотрят в ответ, но это не может быть он. Слишком холодный. — Тебе не обойти меня. И Феликс знает, что не обойдёт. Здравомыслящий-Феликс закалён обстоятельствами, в его жилах течёт свинец, а вместо скелета — сталь. Что ещё важнее, он никогда не видел ничего столь же жалкого, как Феликс. Он кружит вокруг него, как стервятник, посмеиваясь над его убогостью. Если бы только он послушал. Земля гудит и дрожит от повышения громкости, как если бы они потревожили что-то, что не хочет, чтобы его тревожили.  — Тогда покажи мне, — усмехается Феликс в отчаянном страхе, что время скоро закончится.   — Показать тебе что? — Ты знаешь, блять, что! Это, воспоминание, последнее воспоминание! Удивлённый резким изменением тона, Здравомыслящий-Феликс останавливается. Его ухмылка гаснет, и Феликс думает, что совершил прорыв. Но это проходит быстрее молнии.  — Не понимаю, о чём ты. Иди домой, Феликс. Это не твоё место. У тебя тридцать секунд. — Всё ты понимаешь, и я знаю, что у тебя это есть, — Феликс подходит к нему с новой решимостью, несмотря на то, что ноги едва держат его. Его встречает тишина. Эти тишина и безразличие только сильнее распаляют его. — Ты показал мне всё остальное, ты не дал мне забыть ни об одном случае. Столько раз а потом вдруг ничего, просто пустота? Так почему не покажешь это? Здравомыслящий-Феликс шипит ему остановиться, но Феликсу плевать. Он в ярости толкает его, а корабль ещё более зловеще скрипит и раскачивается. — Почему нет, почему, блять, нет? — Потому что ты не сможешь справиться с этим! Стайки рыб и нити водорослей падают на палубу, когда вода вокруг них начинает бурлить и пениться. С оглушительным грохотом тысячи землетрясений сразу стены рушатся. Корабль разламывается пополам. Феликса отбрасывает обратно в пустоту с последним «нет», и он падает. Падает и падает, слыша эхо собственного крика, пока не приходит в сознание. В комнате темно. (Ты что, забыл? Как так получается, что ты ничему не учишься?) Вечер. Крис рядом, прибежал из кухни, услышав, как Феликс начал биться и кричать. — Эй, Ликс, всё в порядке. Всё в порядке. — Что... который час, уже следующий день? Феликс едва в сознании. С помощью Криса он усаживается. Ему требуется некоторое время, чтобы вернуться в реальность, чтобы привычная обстановка помогла развеять тревожные образы. Крис хмуро смотрит на него, явно обеспокоенный. Но он не спрашивает, что его разбудило. Он уже давно знает, что Феликсу снятся кошмары, и что он не любит о них говорить. — Сейчас суббота, пять вечера. Вчера я пришёл домой и нашёл тебя спящим, так что... я не стал тебя будить и дал тебе поспать. Думаю, тебе это было нужно. — Ох... да, — Феликс трёт щёки, не в силах вспомнить ничего из того, что было накануне. — Как работа и в целом? Крис говорит, что нормально. Он звучит подавленно, но выглядит как обычно. Тёмные волосы немного растрёпаны и торчат в сторону. Добрые глаза немного покраснели. Поверх старой хлопковой футболки на нём фартук, видимо, он резал лук и неосознанно потёр глаза. — Ты готовил ужин? — Феликс свешивает ноги с кровати. — Я, наверное, пойду приму душ и помогу тебе? О, и мне нужно позвонить маме, она мне кучу сообщений прислала. Он пытается встать, но его быстро тянут вниз за запястье. Крис плюхается напротив него, скрестив ноги. Он выглядит странно серьёзным под мягким желтом светом лампы. Он моргает около миллиона раз, примерно столько же качает головой. Как раз когда Феликс уже готов спросить, не случилось ли чего-то катастрофического ужасного, он наконец говорит. — Феликс. — Да? — Вчера... я нашел все пустые бутылки из-под соджу. Бутылки. Бутылки? Бутылки.  Феликс опускает голову, словно нашкодивший щенок. Бутылки из-под соджу, которые он забыл выбросить. Как он мог забыть, тупой идиот. Все три Феликса кричат ​ в унисон, чтобы спасти ситуацию. Но это бесполезно. Он сдался прежде, чем успел начать придумывать очередную ложь. Всё, что он говорит, это: ладно, и не отрывает глаз от пятна кетчупа на фартуке Криса. Он не видит, как Крис мнёт лоб, но слышит это. Слышит разочарование в его голосе. — Почему, эм... Их выпил не я, так что это явно был ты. Но ты не мог выпить всё это за вчера, ты бы сейчас валялся в коме. — Я забыл их выбросить, — признаётся Феликс. Что ещё остается делать, кроме как быть честным и принять всё как есть? — Ты забыл их выбросить, — повторяет Крис, подчеркивая каждое слово. — Ты собирался это сделать до того, как я их найду, да? Молодец, Феликс. — Иногда выпивка помогает мне уснуть, — говорит Феликс чуть громче, его рука дёргается. Пальцы, перепачканные вчерашней засохшей краской, ищут цель, чтоб успокоиться. Кожу. — Когда... я не могу уснуть, и выпивка помогает мне перестать слишком много думать и справиться с тревогой. Это плохая привычка. — Плохая привычка. Тон Криса становится резче. Нет и следа от привычного австралийского акцента, который Феликс знает и любит, и это только усугубляет эту чёртову ситуацию. — Плохая привычка? Нет, ковырять свою кожу — это плохая привычка, навязчивое желание, Феликс. А это — эскапизм, деструктивный по своей природе. Это саморазрушительно и вредит тебе. Крис подрывается с кровати. Феликс поднимает на него глаза. Старший выглядит до жути злым и обиженным, но на самом деле он встревожен до чёртиков, не более. Он вспоминает роковую ночь рождественской вечеринки, глинтвейн и всё остальное. Он вспоминает ночи, когда Феликс ускользал неизвестно куда, отмахиваясь тем, что ему просто надо в туалет. Он вспоминает сильный запах зубной пасты и то, как думал, что Феликс просто очень ответственно подходит к гигиене рта.  — Я, видимо, и слепой, и тупой одновременно, — обессилено подытоживает Крис. — Боже, какой я тупой. О чём ещё ты врёшь? — Это не совсем ложь, если ты... — Даже не начинай, — резко прерывает старший. — Если я спрошу тебя, всё ли у тебя в порядке, и ты скажешь, что всё в порядке, а на самом деле тебе приходится напиваться за моей спиной, чтобы уснуть, и полагаться на обезболивающие, чтобы функционировать. Это ложь, — он сухо посмеивается, давно потеряв самообладание. Это слишком расстраивает. — Как, чёрт возьми, я не замечал, как ты вообще мог скрывать что-то подобное? Ты мой парень, мы живём вместе. — Ты был на работе или... спал, — тихо признаётся Феликс, продолжая елозить ногтями по своей тонкой коже. — Ты очень крепко спишь. Я не говорил тебе, потому что не хотел, чтобы ты волновался. Прости. Он пристыжённо и уязвимо съёживается под взглядом Криса, становясь ещё меньше. Крис ходит по комнате, на его лице отражается весь спектр эмоций. Он всегда говорит, что это помогает ему думать. Что движения помогают ему упорядочить свои мысли и впечатления. — Да, отличная работа, правда. Самолечение алкоголем вдобавок ко всему. И как часто ты обезболивающие принимаешь? Ты, блять, язву заработаешь, — он вымученно стонет, глядя то в потолок, то в окно, куда угодно, кроме Феликса. Наконец, им приходится встретиться глазами, и Крис будто впервые его видит. Парень на кровати слишком бледный и уставший, он так похудел, и как Крис не понимал, что нужно что-то делать? Все признаки налицо, вот они, склонность Феликса использовать алкоголь как связующее звено при общении с людьми, чтобы справиться с застенчивостью, тревогой, а теперь ещё и... бессонницей. Все признаки ясны как день, а он просто отмахнулся от них, как от мух. — Боже, ты... нет, — он закрывает рот и глубоко вздыхает, прежде чем сказать что-то, о чём пожалеет. — Это прекратится сейчас же, потому что это не то, как нужно справляться с проблемами здоровым образом. Решительность его слов, его голоса, который обычно успокаивает и воодушевляет, теперь больше похож на угрозу. Феликс в отчаянии, и начинает смеяться, чтобы справиться с этим. — Я не знаю, как нужно справляться здоровым образом. — Ликс. — Я действительно зашёл слишком далеко. Крис садится обратно, берёт его за руки, не сводя с него пристального взгляда. Они слишком близко, и впервые за долгое время Феликс хочет, чтобы это было не так. — Феликс, эй. Посмотри на меня. Наступает тишина, их скромная спутница. Феликс наконец смотрит на него, уставший и измученный. Гнев Криса ушёл, ну, похоже на то. Но Феликс не уверен точно. — Я хочу, чтобы у нас всё было хорошо, я хочу, чтобы ты был в порядке и счастлив.  Феликс ожидает но где-то в продолжении. Готовый к этому, он становится пугающе спокойным. Он соберёт свои вещи и уедет, не в закат, а в перекрёстный огонь, потому что он снова всё испоганил. Здравомыслящий-Феликс осуждающе щёлкает языком. Феликс сам виноват. — Что со мной не так? — спрашивает он без единой эмоции, и Крис энергично мотает головой. Это не то направление, в котором он хочет, чтобы они двигались. — С тобой всё так. И прости, если говорю обратное, я просто боюсь за тебя. Но ты... — он тщетно пытается найти подходящее слово. Проблемный — самое близкое, что удаётся подобрать, но даже это не отражает всей полноты ситуации. Он не стал ни на шаг не ближе к пониманию Феликса по прошествии этих нескольких месяцев. — Я больше не могу игнорировать твои проблемы, и я хочу знать, что на самом деле тебя беспокоит, — говорит он, аккуратно подсаживаясь ближе и обнимая Феликса за талию. Но тот уклоняется. — Пожалуйста, — добавляет Крис, но нет. Феликс качает головой в знак отказа, крепко зажмурившись.  — Я не могу об этом говорить. — Послушай, что бы это ни было, это в прошлом. Нет, прекрати это. Крис отталкивает его тревожные пальцы, пока он не успел всё в кровь расковырять. Он крепко их держит, говоря медленно и с нажимом. — Прекрати это. Мне нужно, чтобы ты всё мне рассказал, потому что с тобой что-то, чёрт возьми, произошло, и пока ты не расскажешь об этом, ты ничего не добьёшься в жизни. Я думаю, ты это знаешь. — Нет, — голос Феликса глубокий и мрачный. Крису нужно отвалить и перестать копаться в нём. Он не хочет. — Ты говоришь, что доверяешь мне, но на самом деле даже не доверяешь мне настолько, чтобы сказать что-то. — Крис, прекрати. — Феликс, — Крис борется с ним, когда тот пытается вырваться. Он всегда убегает, но сейчас он не может, и пусть по голосу Криса не слышно, но, не дай Бог, он тоже готов заплакать. — Пожалуйста, пожалуйста, я хочу, чтобы ты понял, как сильно я тебя люблю, и это единственный способ- — Нет, потому что я не помню, что произошло, — наконец рычит Феликс, резко отдергивая руки назад. — Теперь ты доволен? Я не знаю, потому что я ничего не помню, и я хочу вспомнить, но знаю только, что это чертовски больно. Слёзы, словно маленькие кристаллики, оседают на линии нижних ресниц Феликса, и Крис ошеломлённо моргает и замолкает. Он пытается стереть их, но не может. Феликс отталкивает его и отворачивается, чтобы уйти, но ударяется затылком об изголовье с глухим стуком. Ай. Он резко вдыхает и выдыхает. Это унизительно, так унизительно, и он хватает подушку, падая головой в мягкую ткань. Голова пульсирует, пульсирует, пульсирует, и болит. Так сильно болит. — Ай, голова, — скулит он, кашляет в рукав. Он забыл, как функционировать, как дышать, как что-либо делать, и сердце Криса колотится при виде этого. Так быть не должно, и чёрт бы его драл, если это он в этом виноват. Он умоляет Феликса успокоиться, медленно приближаясь, миллиметр за миллиметром. В конце концов ему удается убрать руки Феликса от его лица и притянуть израненную душу к своей груди. Феликс рыдает в море, которое топит его, и Крис не может это остановить. — С тобой всё в порядке, давай просто успокоимся, — воркует он, его понижая голос на несколько тонов ниже. Он смахивает слёзы, падающие с глаз Феликса словно маленькие хрусталики растаявшего снега, и прижимает его к себе. — Не беспокойся ни о чём. Ничто не сделает тебе больно сейчас. Встроенная потребность защищать Феликса гораздо сильнее любой другой эмоции, которую он сейчас испытывает. Сейчас она помогает ему сосредоточиться. Феликс не ел, не принимал душ, ничего не делал, только разваливался на части последние двадцать четыре часа. Крис не должен был загонять его в угол и давить на него. Не должен был. Он не идеален, но теперь, по крайней мере, Феликс признал, что с ним что-то случилось. Что-то случилось. Но что? После того, как Феликс выплеснул всё, что можно было выплеснуть, Крис помогает ему сменить футболку, помогает ему сесть на диван, и тот сидит неподвижно и обезумевшими опухшими глазами. Остатки слёз всё ещё блестят на его прекрасном арке Купидона.  — Слушай, — говорит Крис. Он нажимает кнопку воспроизведения на Netflix, запуская следующую серию дорамы, которую они смотрели в последнее время. Феликс безразлично смотрит на него, но Крис в ладони его лицо, кончиками пальцев массируя виски. — Слушай, Ликс. Мы со всем разберемся. Вместе, да? Я не оставлю тебя одного. Ты понимаешь это? — Да. Прости меня. Мне не надо было этого делать, я перестану. Удовлетворенный, Крис плотнее закутывает его в одеяло. — Принесу что-нибудь поесть. Скоро вернусь. Кухня осталась такой же, какой он её оставил: полунарезанная морковь на разделочной доске, рядом подобранная кастрюля. Вместо того чтобы продолжить, он кидает в неё упаковку рамёна и достает из холодильника любимый бабл-чай Феликса. Феликс любит рамён. Любит чай с пузырьками. И если он просто продолжит заботиться о нём, если Феликс просто позволит ему, всё будет хорошо. Но пока вода закипает, Крис опирается на столешницу, чтобы не упасть. Тошнота подступает к горлу, тело начинает мелко дрожать. Всё могло быть так хорошо. Разве нет? Он вдыхает — раз, два, три — через нос и выдыхает — раз, два, три, четыре, пять — через рот, а потом берёт в руку телефон. В голове звучит тревога. Это Феликс и его злая истерика со словами «обещай мне, что не будешь этого делать» . Но это тот же Феликс, который скрывает проблемы, рушит себя и половину времени не знает, что делает. Теперь Крис в этом уверен. Потребуется немного времени, чтобы найти нужный контакт среди хаоса чатов, и как только находит, быстро нажимает на сообщение, снова возвращаясь к брошенной теме.

Крис:

Мне нужно поговорить с тобой.

Когда ты будешь в университете?

[отправлено 5:35 PM]

Сонхо: Эм, привет? Это из-за Феликса? Потому что если это так, то ваши проблемы в отношениях — это ваше дело. Я в горнолыжной поездке и меня не будет до четверга, но это как-то неожиданно, так что я не знаю, хочу ли говорить с тобой. [получено 5:38 PM]

Крис:

Мне плевать.

Найду тебя в четверг около обеда

[отправлено 5:39 PM]

В гостиной, не замечая ничего вокруг, Феликс впивается ногтями в струп на сгибе своей руки. Тот отрывается и кровоточит, но Крис скоро вернётся. Он никогда не отходит далеко, оцепенело и лихорадочно думает Феликс, и слышит, как захлопывается дверца холодильника, как приближаются шаги. Он никогда.