Как Монашка потеряла счастье

Человек — удивительное создание. Он постоянно копает, стирает, строит, готовит, рождается, умирает и в принципе занимается линейной деятельностью. Однако одни из самых знаменательных в истории человечества события происходили по воле случайностей. От скуки человек начинает что-то вертеть в руках, совать в друг друга некоторые предметы, и так получился первый прототип микроскопа. Немаловажным и определяющим фактором в судьбе мира играет неуклюжесть с полнейшим неумением и криворукостью, коими счастливые обладатели грозятся улететь на Венеру или всего-навсего вызвать глобальное потепление (зачем лететь на Венеру, если ее можно устроить на Земле?). Человек так пытливо старается создать золото, изобретая что угодно, но только не золото. Если бы высшее существо объяснило людям «О, нет! Таким путем его не получить», то разве какой-нибудь несмышленыш стал бы поджигать порох? Стали бы мы превращать тела друг друга в уродливые кишки, заправленные свинцом? Запустил бы человек в честь погибших собратьев салют над рекой Сумидагава? На фестиваль фейерверков в Токио приходит тьма народу от коренных жителей до любопытствующих иностранцев. Стоит оглушающий гомон, духота, реки очередей к запаху бурлящего масла, кто-то настырно хочет изгадить новые мартинесы — в общем, ключевые атрибуты любого праздника. Моа уже понемногу смирилась с участью своей обувки, которую изрядно отмудохала небрежная поступь Сузуки. Старшую сегодня сильно мотает по сторонам, и как та сама оправдывается, виной тому или магнитные бури или удушающий зной. Ишь ты! Старость не в радость! Моа давно поняла, что подруга ее просто водит за нос, как малявку из детсада. А то она не замечает, что после каждого глотка из коробочки с якобы соком Сузуку заносит все сильнее. Как бы Монашка не тюкала Накамотовну в бок, как бы не пускала ей многозначительный прищур, Сучарочка бессовестно обхватывает губами трубочку и с недоумением на лице продолжает испивать яд. — Тебе не напечет? Может, пойдём в тень? — побеспокоилась Сузука. — Мне-то? Как вы могли заметить, ваше величество, на мне кепка, чего не скажешь о вас! — Ну мало ли. Кепка ведь черная, а черный притягивает солнце. — Точно-точно! — усмехнулась Моа. — И это солнце мне все ноги истоптало. У девушек вполне себе конкретное место назначения, но до него ещё идти и идти. Зато вид там зашибенный, как выразилась Сузука, когда они впервые нашли это местечко недалеко от моста. Вся основная масса народа ютится на главном пляже, а в этом зашибенном уголке сравнительно меньше зевак. — Ух, жарища… Су, сколько сейчас времени? 5:46 — утверждают Orient Сузуки. Моа прикинула будущие временные затраты и пришла к неутешительному выводу. — Ну и какого черта мы вышли так рано? — Шекспир говорил: «Лучше прийти на три часа раньше, чем на минуту позже», — заявляет Сузука, важно тыкая пальцем в воздух. — Твой Шекспир просто ни разу из дома не выходил голодным! — Моа морщит нос от негодования. — Ай, Су, блин! Ну хватит наступать на меня. Встречное движение усиливает напор. Разноцветная туча иностранных туристов с огромными сумками выползает из-за угла и присоединяется к движущейся стене людей. Какое счастье, что вся эта текучка оказалась именно здесь и в этот час! Ножки Моа могли стерпеть нерасторопность певицы, но они точно рассыпятся под гнетом страшных андзинов, и Сузуке придется весь оставшийся путь нести подругу на руках. Вдохнув поглубже, Моа прижимается к руке Сузуки, увеличившейся в размерах и отчего-то покрывшейся пушистым слоем черных волос. Пухлое смущенное лицо, испещренное каплями пота, складывается в тоннель извинений, хотя зачем извиняться, да и перед кем? Девушку уже унесло цунами. В вихре многочисленных рук и ног Моа будто оказалась частью многоножки. Она пыталась выпутаться из этой тюрьмы человеческих столбов, сопротивляться воле толпы, но система жестко карает свободолюбие девушки болезненным ударом в нос. Фонтан искр вылетают из глаз Моа, будто сдетонировавшаяся бомба, и в переливе разноцветных вывесок над головами, которые должны были привлекать задорностью линий, чудились режущие скосы отчаяния, боли и потерянности. Моа склонна придавать значение каждому кандзи. В одном лишь 書く(каку) целых девять горизонтальных линий — число стойкости и строгости, а 鳥(тори) из неуловимого щебетания в листве в несколько начертаний превращается в мощные мускулы и блестящую шерсть коня — 馬(ума). Так вывеска с сочным грилем 焼肉 (якинику) меняет свой облик на горящего узника 火囚(касю:) — один уже сгорел! А какой-то обжора на красном полотне подъедает кусочек японского шашлыка 串焼き(кусияки) и черными пуговками вместо глаз дырявит печень Моа шампуром в виде надгробия 古い(фуруй). Многоножка перешла через четыре улицы четырьмя поворотами в четырех измерениях, как верно подсчитала девушка, и, к ее же ужасу, сделало четыре круга. Толпа замечает цикличность бытия, останавливает бессмысленное движение своей идеологии, громкими возгласами меняет лидеров и делится на мелкие княжества. Деление произошло на вполне себе демократичных условиях: Монашка сделалась единоличным правителем и единственным жителем своего княжества, а значит вольна самостоятельно избирать свой путь. Она стоит пять минут, глядя, как частички былого могущества равнодушно отдаляются от нее, и замечает табличку с названием улицы Кавабата Ясунари, однако никаких ассоциаций, кроме стонущей горы и стука колес поезда, она не вызывает. «Вечно с тобой так, Сузука! Отвлечешься и ищи тебя,» — думает Моа, похлопывая по пустым карманам, в надежде найти забытый дома мобильник. Что-то под ногами хрюкнуло и обвело глянцевым носиком изгаженные мартинесы. Умилительная морщинистая морда мопса, чьи выпученные орбиты вместе со слюнями норовились вывалиться и сделать окончательный штрих в состоянии многострадальной обуви, не могла не сразить сердце почетного легионера любви к животным. — Какой хороший мальчик! Можно погладить? Ой да ты лапочка! Только рука потянулась к короткой шерсти пса, как его зрачки ушли за орбиту глаза, а вывернутая набок голова продемонстрировала складку от уха до приподнятой розовой губы. Мопс подпрыгивает, щелкнув зубами в сантиметре от пальцев девушки, фыркает и вальяжно утягивает хозяина к вкусно пахнущей курочке. Бледная Моа отсутствующим взглядом попятилась к стене и вдавила ладонь в грудь, будто пряча там дыру. Как на нее, урожденную в префектуре любви, призванную век носить имя любви, прежде ни разу не вызвавшая неприязнь у братьев младших, глупый мопс смел поднять лапу и грозил перекусить прекрасную пластику суставов? Немыслимо! Несчастный зверь, добровольно лишивший себя ласки! Несчастная и отвергнутая Моа! Девушка впала бы в лютую депрессию, если бы в сознании не замелькал хвост Сузуки. Это олицетворение здравомыслия посоветовало идти к мосту, к которому по плану «Барбаросса» направлялись обе девушки. «Лишь бы ты не додумалась искать меня в KFC». Моа вытирает влагу у глаз, и, дабы удостовериться в наличии интеллекта у певицы, она обращается к мимо проходящему человеку: — Извините, вы не знаете, как выйти к мосту? — Бесконечно, говорите. — Что? Незнакомец хмуро поглядел на Моа. — Я не знаю, куда вам стоять. — Ладно, хорошо, спасибо… Иностранцы, — что с них взять? Великий и могучий японский! Моа находит новую жертву для своих расспросов, но кто-то крепко хватается за ее плечо и насильно разворачивает. Это был все тот же странный иностранец. Его лицо побледнело, а губы дрожали. — Бегите! Я знаю, что со мной, — Моа бы с радостью кинулась прочь, но рука иностранца до боли жмет плечо, — С ночи все было плохо, но потом я перестал слушать прямо! Требую запутаться в моем бессловесии, я знаю куда вам стоять. Не стойте, повелеваю, мост здесь. Изумленная девушка под потоком изливающегося сознания боялась пошевелиться. К счастью, человек отпускает Моа и склоняется в извинительном поклоне. — Вы тупите? — Да… Э-э, не могли бы вы говорить нормально? — Да, старая ведьма. Любая уважающая себя дама давно бы втащила не столько за ведьму, сколько за старую, но Моа вовремя осенило. — Ах! Солнце напекло. Вам бы в больницу. Где, говорите, мост? — Вам налево, сейчас стойте поперек сарая с собаками, достойте до ходульки и вы потеряете мост. — Направо, потом иду вдоль шашлычной, дохожу до остановки и там я увижу мост… Правильно? — Нет, — подтверждает мужчина. Моа благодарит за помощь и гордая от своей смекалки отправляется к шашлычной. — Смело! Там гора! — кричит вслед мужчина. «Ну, это совсем легко. Осторожно, там яма» — догадывается Моа, проваливаясь в колодец. Приставив ладонь ко лбу, Сузука раз пятый обводит глазами толпу, в надежде найти потеряшку, но миниатюрность, заправленная юркостью, не давала и шанса разглядеть подругу среди массивных столбов. Тогда Сузука решает достать телефон из круглой сумочки с пяточком кабана. «Не отвечает,» — вздыхает она. Все попытки исчерпаны. Остается дождаться Моа у моста. Втянув щеки, Сузука с тракторным бурчанием расправляется с последними капельками сока и отправляется в путь. Сузука Накамото — дама уникальная во всем. Она совмещает в себе искусные движения руки, подобные волне атласной ленты, пущенной по ветру и отвергающей небрежные углы, но также простая и безобидная шутка разбивает грацию ударом ладонью о колено и безостановочным гоготом. Эта девушка выдерживает пару миллисекунд, едва не доводя грозностью глаз кицунэ до инфаркта, а потом она возвращается за кулисы вся в слезах после какого-нибудь NRNR, зато до безумия счастливая. Образы великолепной Су-метал на сцене и сарафанной Сузуки в миру исходят от одной персоны. Как она бесталанна во вкусах моды, так она обладает даром прекрасного голоса. А может, дело не в таланте, а в нравах эпохи, в которой ты родился? Красота крайне субъективная вещь! Когда мы говорим о ней, значит автоматически подразумеваем наличие уродства. Зачем нам создавать неизмеримые величины, если можно просто лицезреть Фудзияма? Сузука почувствовала растущее внимание в ее сторону. Это было непривычно, и девушка кое-как сдерживалась раскрыть свое любопытство. Тем временем внимание подобралось поближе и обратилось в пятидесятилетнего мужика. Несмотря на постепенно ускоряющийся шаг, мужчина держался наравне. — Прекрасно выглядите, леди! — Спасибо, мистер. Сузука немного успокоилась. Все-таки неожиданный комплимент всегда приятен, но в меру. Бывало Моа в новой блузке не могла скрыть свою невинную усмешку, когда старшая в очередной раз надевает с растянутыми рукавами в локтях уже морально устаревшую кофту, но с собой ничего не поделаешь! Тяжело отвыкнуть от старых вещей. Даже если никто и не скажет «Как же тебе идет», потому что это неправда. Что имел ввиду незнакомец? Дело явно не во внешности, что нарочно скрывает убогий сарафан. Неужто этот человек прочувствовал тонкую натуру? Сузука так занялась своими мыслями, что врезалась в синие шорты-бермуды. Она пытается их обойти, но тут же путь преградили руки. Перед девушкой предстал человек выше на три головы в синей рубашке с коротким рукавом, покрытой узором рыбьей чешуи в квадратной рамке, из-под которой выглядывала белая футболка с надписью DIOR. Человек приветливо заулыбался, заполняя воздух приторным одеколоном. — Вы не поняли. Вы необыкновенно очаровательны! Я это говорю не из злобных помыслов. Меня жизнь помотала по вешалкам безвкусицы, но научила искать бриллианты. И если найти хоть один, вы долго ничего не будете видеть, кроме его ослепительного света. Люди давно потеряли чувство вкуса. Но вы подарили надежду моим закостенелым взглядам. Дайте угадаю, Escada? Rouje? Нет-нет, Chloe, конечно! — Это сарафан моей бабушки… — Ваша бабушка модельер? — Нет, она… — Прелестно, прелестно! — Я спешу. — Если не на пляж, смотреть фейерверки, то куда? — Мы с подругой не любим людные места. Возле моста хороший вид. — Не любите людные места, потому что в центре внимания порох, а не вы? — усмехнулся мужчина. — Позвольте вас проводить. Сузука пыталась отнекиваться, но новый ухажер завел свою шарманку о прекрасном и ушел в продолжительные монологи. Ситуация особенно усугубилась, когда он подхватил под руку девушку, подзарядившись энергией ее юности. Человек начал с далекой истории расцвета Рима (отсюда Сузука узнала, что римляне раскрашивали скульптуры), поливал помоями моду европейских королей и с восхищением описывал наряды индианок из легкого шелка. Но не разговоры занимали Сузуку, а ее собственная походка. Девушку больше не шатает, как от литра водки, ритм четко выдерживается, и ступни следуют маршруту без несуразных отклонений. — Как вас зовут? — после продолжительной паузы осведомляется попутчик. — Сузука, — на автомате отвечает девушка, находясь под впечатлением от музыкального цоканья каблуков. — Вы модель? — Певица. — По-моему, я вас видел в XG. — Нет, у нас не совсем классический поп, — с некоторой обидой произносит Сузука, — Мы смешиваем метал с… — Скажите честно, — перебивает мужчина, — вы жалуетесь на достаток? — Нет. Мужчина вопросительно вскидывает бровь, склоняясь над девушкой, и та сдается перед режущим нос одеколоном с запахом использованной клизмы после дождя. — Ну, наш продюсер, Кобаяши-сан, перестал закупать пивные микрофоны из-за их дороговизны в эксплуатации. Как мне теперь смачивать горло? Я понимаю, издержки, но почему тогда он до сих пор для моих гонораров вычитывает зарплату у Моа? — Кругом одна коррупция! — Коррупция! — подхватывает Сузука. Литеры этого страшного слова запустили цепочку буйных мыслей в головке девушки. Коррупция грязными сапогами топчет белоснежный флаг Японии, Сузука выводит гнусные пятна с лика любимой Родины, но коррупция вновь проходится по Японии, как по половой тряпке, принуждая усердием девушки стереть ткань до махрящихся дыр. Бессмысленная борьба с симптомами, а не причиной — рыба гниет с головы. Необходимо радикально менять устройство, переделывать умы, свергать паразитирующих гегемонов, которых страна колыбели солнца кормит обедом из собственных органов. В слезах задыхающихся ив, в люльке пожелтевшей и жесткой травы, под куполом мертвого неба родится лидер. Его нежный слух режет речь элитарки, где каждое предложение содержит «я», но избегает «мы» из-за непереносимости носового звука с уходящим вибрато куда-то в грудь. Для него демократия — лишь сладкий сон младенца об утробе матери. Он вернет монархию, возьмет власть в свои руки и встанет на хромую табуретку народа. Императорская семья сохранит символическое значение, блеск их корон зависит от действий нового писца судьбы Японии. Всякая хромая табуретка состоит из законов, которую японцы должны поддерживать собственными усилиями под руководством правителя. Несомненно будут появляться злые языки, но долго ли они устоят на своих табуретках без поддержки? Сузука оглядывается по сторонам: серые лица приобретают цвет, когда их рот наполняется яствами, и быстро тускнеет перед опустевшей тарелкой. Они не обладают произвольной мыслью, не создают нового. Весь их конструктор давно выверенная комбинация бизнесменов. Табуреты этих богатеев держатся на безынициативности и простодушии людей. Они спят, они все спят! — С этим надо бороться! — восклицает девушка. — Нет, — мужчина грустно улыбается, — бесполезно. Я пробовал множество раз. Я бы и дальше, если бы за этим не были врата безумия. Эти чахлые умы не пробудит ни одна творческая мысль, какой бы гениальной она не была. — Что нам делать? — Нам нужна революция. — Революция! — пищит голосок Сузуки. Багровые кончики ее ушей выглядывали из-под черных густых волос, как яркие огни спасительного маяка в разбушевавшемся океане темных вод. — Именно революция — то, что взбудоражит даже крестьянина в соломенной шляпе, матерей, располневших от родов. Стоит им только задуматься, и они у нас на крючке! Каждое слово мужчины эхом раздавалось в коленях девушки и по сосудам поднималось к сердцу, нарушая привычный ритм биения. Неприподъемную ношу революции помогает удерживать триумф перед раскрытыми истинами. Сузука захлебывается в этом азарте: она хочет закричать о скорой гибели буржуев, она знает, что не просто обладает силой провидца судьбы, а является ее рычагом. Сообщник резко останавливается, что вызвало протест у бурлящей молодой крови, рвущейся вперед. Японка толкает тушу мужчины, но тот невозмутимо продолжает стоять и напряженно смотреть куда-то в толпу. Он кивает в сторону полной женщины с разукрашенными волосами в цвете четвертого издания Рихтера, в коротких оборванных шортах, задранных массивностью ляжек, и выцветшей футболке с радужным символом мира. — Смотрите, как они прячутся от реальности, как они ее боятся! Наша революция должна избавить человечество от розовых очков, но не ради напоминания об изъянах мира, а ради их исправлений. Люди будут говорить: «Да, у меня есть проблемы, но в моих силах их исправить, и поможет мне в этом Fudachi!» — Так и надо! Так и надо! — Знаете, честно признаюсь, без вас бы я не решился, — заговорческим тоном продолжает мужчина, — В вас я увидел образ моих последующих творений. Простейшая мысль: свобода — это самоограничение в бездумной дозволенности. Да-да, я вижу! Легкий на вид ажур не позволит согнуться руке в непристойном жесте, а широкое платье душит, как подзатыльник от матери, эгоцентричность поведения. Загорелые руки мужчины погружаются в карманы: одна ладонь выныривает пустой, вторая — подает смятую визитку с закрученным в спираль углом. На ее черном фоне желтым было написано «Fudachi», на котором клякса с двумя плавниками плавно переходила в точку над i, а чуть ниже был номер. — Позвоните через полчаса и смотрите на небо. Сегодня оно будет гореть. Дрожащими пальцами Сузука прижимает визитку к груди, ведь такие вещи хранятся только под замком сердца. Мужчина скрылся за поворотом — девушка не стала с ним ни прощаться, ни провожать взглядом. Сузука прикрывает глаза и самозабвенно повторяет про себя «революция». Наверное, из всех неудач — это самая неудачная неудача. Каких делов Моа натворила в прошлой жизни, что с самого рождения ее стали преследовать мазохистски выверенные комбинации обстоятельств? Все те болезни перед важными днями, застревания в лифте, травмы на сцене и прочие несуразности меркли перед падением в колодец. Моа выжила только для того, чтобы ощутить боль близости с бетоном. Она открывает глаза, но ничего не видит, она опирается на руки и теряет силы. Падающие с ржавеющих труб капли эхом отзванивали в ушах и дезориентировали мозг в головокружительном танце. Наконец, канализация начинает принимать ясные очертания затхлости и заброшенности. Вместе с этим на периферии зрения возникло чужое присутствие. Нечто в воде выдало себя двумя симметричными буграми и вытянутым кончиком хвоста. Существо медленно приподнимает пасть и не моргающим вертикальным зрачком глядит на девушку. Моа вскакивает и взволнованно произносит: «Крокодил!», -, как по команде, доселе невидимые жители канализации встрепенулись и забили лапами по воде. Испуганный крик отражается от влажных стен, и девушка бросается бежать. На скользком бетоне она оступается и падает в мутную воду. Рядом вздымаются ещё пасти и кидаются на Моа. Когтистая лапа крокодила карябает ногу, а тяжёлое тело сдавливает дыхание лёгких. В отчаянии Моа бьёт по твердой морде, ломая ногти. Яркий шар ослепляет девушку и со свистом залетает в раскрытую пасть рептилии. Крокодил опрокидывается на спину и бьётся в конвульсиях. За этим шаром последовали другие, насквозь прожигая грубую кожу крокодилов. Последняя вспышка света с шипением растворилась в пузе, принеся смерть и тишину. Пять туш со сквозными отверстиями плавали в воде. Ужас сковал Моа. Она бы задохнулась в помоях, если бы чьи-то маленькие холодные руки не вытащили её на сушу. Перед глазами замельтешили миниатюрные роботы ростом 25 сантиметров. Весь их корпус состоял из серебристого металла, однако у большинства конечности были собраны из ржавеющих деталей: от радио до запчастей машин. Так у одного на руке узнавались цилиндр поршня и обрезанный газлифт, у другого на ногах к поясу крепились амортизирующие пружины, внутри которых шел стержень с выемками на сочленении колена. Во всем многообразии свалочного мусора роботов объединяли мелкие черные трубки, идущие по всем конечностям. Они выступали в роли мышц, — когда робот поднимает или опускает руку, полые трубки загораются бледно-красным светом. Каждый робот в руках держал оружие, по форме напоминающее черный тостер с рукоятью. Голов у них не было. На квадратном корпусе выступали два полых цилиндра с металлической сеткой вместо крышки. В них горели синие огоньки — что-то вроде глаз, вероятно. К этим диковинам Моа отнеслась слишком хладнокровно: страх вымотал мозг. К девушке приблизился робот, который, в отличие от остальных, полностью состоял из серебристого металла. Синтезированный голос произнес: — Гражданка Земли, не бойтесь! Мы вас отсюда выведем. — Да, с чего бы мне вас бояться? Вы всего лишь убили бедных крокодилов… — Они были искусственно выведены для борьбы с нашей и вашей расой. На это Моа только кивнула. Осознание информации только повредит. Серебристый робот двинулся вперёд, а за ним в две колонны последовали остальные. Роботы для своего размера шли довольно шустро, и Моа пришлось перейти на лёгкий бег. — А куда вы меня ведёте? Мы можем остановиться возле моста? — спросила Моа. — Мы оказались в котле. Придется прорываться с боем, — ответил серебристый робот-командир. — В котле? Кто против нас? Крокодилы? — Их хозяева. Путь изобиловал поворотами, из-за чего Моа давно потеряла ориентацию. Казалось, что они шли кругами, однако скоро путь им преградила решетка, ведущая в затемнённый туннель. Роботы схватили решетку, трубки рук побагровели от напряжения, однако для миниатюрных роботов она легко поддалась. — Зачем вы меня спасаете? Если, конечно, спасаете… — не сдерживает свой интерес Моа. — Защита вашего тела от внедрения Огурцов — самая приоритетная задача для любого солдата. — Что-что-что? — недоумевает девушка. — Но я люблю огурцы. По крайней мере, есть. В воздухе запахло гарью и чем-то кисло-сладким, что повышало кислотность в желудке. Моа хорошо разбирается в кухне. Она быстро сообразила, что это пахнет томатной пастой. Они находятся под столовой? Отряд роботов резко остановился и вскинул свои бластеры-тостеры. Запах пасты их явно сильно встревожил. На другом конце туннеля освещения не было. Чувствуя незримую угрозу, Моа боится лишний раз вдохнуть. Здесь некуда спрятаться. Между стенами расстояние около шести метров, что дает возможность для маневров, а единственный поворот в десяти шагах. Оттуда исходил тихий шум работы поршневых механизмов — там явно кто-то поджидал отряд. На противоположной стороне туннеля загорается свет, и роботы синхронно открывают огонь. Моа вскрикнула от боли и упала плашмя, когда что-то горячее прошлось по бедру. Невыносимый свист, бурление кипящей воды и писк плавящегося металла составляют оркестр бойни. Даже за закрытыми веками пробивались смертоносные вспышки, образуя в стенах обугленные кратеры. Одиннадцать секунд какофонии сменились давящей тишиной. Никаких стонов боли и движений. Смерть пронеслась стремительно. Моа пытается оценить обстановку через слух, но звон в ушах обманывал восприятие. Тогда девушка осмеливается приподнять голову: кругом валялись бесформенные детали роботов, в которых с трудом узнавались конечности. Из дыр квадратных корпусов текла красная жидкость, похожая на томатный сок. На прежнем месте остался стоять лишь серебряный робот-командир. Его рука отсутствовала, а металл заметно потускнел. Под его ногами разлилась лужица той же красной жидкости. — Ребята? — дрожащим голосом отзывается Моа. Молчание. Снова послышалось движение поршней, но теперь звук был гораздо ближе. Моа медленно поднимается, морщится из-за зудящего бедра и вдруг видит два силуэта роботов. На вид они выглядели технологичнее, а их корпуса оказались более вытянутыми и округлыми. Верхняя часть туловища состояла из прозрачного материала, за которым виднелась головка огурца. Огурца? Не успела Моа присмотреться к деталям кибер-огурцов, как один из них наставил на нее тостер и выстрелил спиральным лучом. Моа приходилось на сцене во время танца уворачиваться от бутылок, попкорна, цветов и игрушек «фанатов», а иногда и от фрэндли-фаера со стороны Сузуки. Реакция у нее имелась. Девушка бросается в сторону. На ходу она подхватывает ногу с пружиной и кидает в противника, сваливая его навзничь. Однако ловкость все же подводит Моа: второй робот предугадывает движение девушки, и луч парализует ее левую руку. Моа падает на спину и больно бьется поясницей о тостер. Почему Моа всегда сваливается на удачу так болезненно? Кибер-огурец почувствовал полную власть над девушкой и нагло приблизился к ней. Самонадеянность погубила огурчика! Огурец удивленно (как показалось Моа) смотрит на курок, направленный на него, и растворяется в горячем шаре. Последний робот уже успел встать и не собирался допускать ошибки павшего собрата. Он сразу окатил Моа серией выстрелов. Девушка метнулась к противоположной стене и ответила противнику тем же. Робот отпрыгивает от беспорядочно выпущенных шаров и нажимает на спусковой крючок, но вместо выстрела тостер просто издает писк. — Попался! Сейчас я тебя на салат порежу! Моа вскидывает курок, но вдруг бросает оружие, получив ожог ладони от раскалившейся рукояти. Сломался! Удача весь день не на ее стороне… Тогда она решается на отчаянный шаг: перейти в рукопашную. Робот догадывается о намерении девушки и бросается прочь. Моа быстро нагоняет коротконогого огурца и пинает тяжелой платформой мартинесов в стену. Шальной выстрел огурца попадает прямо в ногу Моа, та теряет равновесие и разбивает себе подбородок об пол. Робота тряхнуло так, что верхняя крышка, закрывавшая огурец, разбилась, и датчики с инфракрасным излучением вышли из строя. Он мог двигаться, но совершенно не воспринимал окружение. Он ослеп. Поэтому огурец не мог знать, что отчаявшаяся, наполовину парализованная женщина страшнее бегемота, не мог знать, как тяжелый ботинок кромсает его корпус, не мог знать, что между Моа и Сузукой стоять нельзя. И с чего начинается революция? Может, надо написать манифест в виде песни или устроить митинг? Нет, это слишком мягкая сила. Мир буквально горит из-за противоречий. Нужны стремительные и четкие действия! Но Сузука пока не знала, какие. «Это сложно. Мне однозначно надо вступить в какую-нибудь политическую организацию,» — думала Сузука, рассматривая витрину с игрушками для домашних животных. В последнее время ей стали нравиться плюшевые мышки на веревочке и косточки-пищалки. Будто ей хотелось завести кошку и собаку одновременно. А недавно у нее появилась тяга к «копаниям». Она вовсе не хочет найти какой-нибудь клад или сокровище. Ей важен сам процесс копания. В этом вся суть! Но пока Сузука сдерживает это странное желание. Рядом стоял высокий мужчина, с таким же интересом рассматривающий витрину. — Какой любопытный мячик, — говорит мужчина, глядя на полосатый мяч фиолетового цвета размером с ладонь. — Да, хороший мячик, — подтверждает Сузука, — А тут красивая уточка! — Это гусь. Не люблю гусей… Чуткий слух Сузуки уловил знакомый британский акцент. Она поворачивается к мужчине и радостно восклицает: — Оли! Оливер недоуменно поглядел на японку, будто не узнавая ее. — Суметал? — неуверенно спросил он. — Да! Я Сузука! — с еще большим наплывом эмоций отвечает девушка. Большая туша Олика склоняется над маленькой Сузукучкой и крепко ее обнимает. — Я так рад тебя видеть! Крепкие руки Олика так сильно сжали девушку, что едва ли не выдавили из легких весь воздух. Мужчина вдруг принюхался, отпрянул от объятий и подозрительно поглядел на Сузуку: — Одеколон? — Не мой. Все никак не выветрится, — призналась та. — Пахнет шарлатаном. — Неправда! Это запах рев… — Сузука осеклась. Стоит ли другу говорить о готовящемся восстании против текущего режима? — Ревальвации? — продолжает за девушкой Оливер. — А говорят, деньги не пахнут. — Да, пожалуй. Сузука заметила некоторое смятение на лице друга. Он будто хотел сказать что-то важное, но не мог найти нужных слов. — Сузука, как ты смотришь, — протянул Оливер, — на запись альбома вдвоем? Девушка воссияла. — Оли! Я об этом мечтала всю жизнь! Я с тобой готова записать сколько угодно альбомов! Оливер удовлетворительно кивнул. — Это, наверное, странно. Ты не против, если я возьму с собой мягкие игрушки? Мне так спокойнее, честно признаюсь. — Конечно! — затрепетала Сузука. Она тоже любит мягкие игрушки. — Просто я ходил к врачу, и он мне поставил невроз. Ты только не переживай, если я начну копать горшки своей жены. Это пройдет. Просто так организм борется со стрессом. Темные глаза Сучарки излучают бездонное сочувствие и понимание. Она двумя руками обхватывает большую ладонь Оливера и с надеждой в голосе произносит: — Можно я с тобой покопаю? Вот она, родственная душа. Человек, которого так долго искал Оливер! Он не осудит, не посмеется над ним, а разделит общую радость перед цветочными горшками. — Ауфительно! Тогда пошли! Олик потянул девушку за собой, но та отпустила руку. Мужчина растерянно взглянул на Сузуку. — Прости, Оли, сейчас нет. Может, завтра? Я иду на фейерверки с Моа. Пойдешь с нами? Оливер замахал руками. — Они очень шумные и вызывают у меня невроз. Оливер забеспокоился, не расскажет ли девушка о его недуге, но Сузука поспешила уверить, что она умеет хранить секреты. Сегодня мужчины охотно делятся своими секретами с ней. С благодарственными словами за приятную встречу они попрощались. Моа сидела рядом с разбитым роботом и пыталась надеть на парализованную ногу ботинок. От яростных ударов у мартинеса треснула пятка. Кровь с подбородка стекла на футболку девушки, и пятно превратилось в ожерелье. На коленях тоже были высечены дорожки крови. К пораженной руке вернулась чувствительность, однако пальцами шевелить все ещё не получалось. Кругом снова тихо. Моа вглядывается в коридор: бурая лестница исчезает в потолке, вдоль стены лежат кибер-томаты, судя по квадратным кабинам, кем-то аккуратно сложенные. На трёх конечностях, кое-как волоча за собой ногу, Моа доползает до лестницы. Она хватается за ступени и медленно поднимается во весь рост, пока не появляется опора в здоровой ноге. Взбираться было сложновато: висящий балласт тянул вниз, поэтому вся работа зависела от могучих монашеских рук. К середине пути Моа приноровилась и стала быстрее подниматься по лестнице. В конце она уже чуть ли не подскакивала, пока не упёрлась головой в люк. Наполовину сдвинув люк, она оказалась снаружи. Воздух изобиловал свежестью и вкусной едой. Уличная суета демонстрировала жизнь на поверхности. «Наконец-то, нормальный мир!» Моа села у мусорки и наблюдала за мельтешащими впереди людьми. Люк располагался в закоулке, поэтому Моа не приходилось переживать, что о нее кто-нибудь запнется. Вскоре к девушке вновь вернулось умение ходить. Она приметила в толпе знакомый бабский сарафан и черный хвост и медленно приблизилась со спины к девушке. «Сузука?» — осведомляется Моа. Девушка с улыбкой поворачивается, но вдруг вскрикивает и делает испуганный взгляд при виде Моа. «Нет, это не Сузука…» — На вас напали? Вам вызвать скорую? Полицию? — побеспокоилась испуганная девушка. Монашка вспоминает, что она недавно боролась в канализации. Она отказалась от помощи, вежливо поклонилась, извиняясь за беспокойство, и отошла в сторону. Надо же! У кого-то бабушка оставила точно такое же приданное. Безвкусица, которую носят из уважения к старшим. Люди в жёлтых жилетах и с красными флажками ограждают толпу от идущей церемонии с лентами. Моа посторонилась и обомлела: эта церемония состояла из десяток Сузук! Тот же дебильный сарафан, те же дебильные туфли… Если внимательно приглядеться, то становится понятно, что все женщины разные и вовсе не были клонами Сузуки, и хоть основной мотив сарафана повторялся, многие детали отличались от модели к модели. Женщины выстроились в три колонны по четыре человека. Они были одеты в красные сарафаны с белыми ажурами. Последующие колонны были в бежевых сарафанах, жёлтых, зелёных и т.д. Каждый блок модели перед собой нес ленту с логотипом Fudachi. Буква i была похожа на рыбу, что пытается поймать точку, похожую на мяч или солнце. Неясно, что пытался вложить автор, но у Моа сложилась четкая ассоциация — утопленницы. У Моа быстро заколотилось сердце, ноги задрожали. Паника отравила мозг. Девушка осознала несуразность сегодняшнего вечера. Кто-то нарочно издевается над нею! Стало тяжело дышать, словно в горле застрял ком песка. Из глаз невольно потекли слезы. Если бы она знала, что будет так страдать, то никогда бы не родилась. Что это за жизнь, если в ней только несправедливая боль? В толпе завизжали «Моа!». К девушке стремительно приближалось размытое от слез пятно. Моа протерла глаза: к ней бежала Сузука с кучей шаров и большим плюшевым гусем. По мере приближения шары от чего-то лопались и путались в ногах, а шея гуся трещала по швам, пока совсем не отвалилась. Моа отшатнулась от Сузуки, но не смогла увернуться от ее объятий. «Су, ну я же грязная!» Было поздно. В следующее мгновение она виновато глядела на свой отпечаток боли на груди Сузуки. Зато боль совсем ушла. — Ты плачешь? Ты ударилась? Куда ты пропала? — встревожилась старшая. Она бережно провела рукой по лицу подруги, убирая прилипшие волосы к подбородку. — Не знаю. Я просто споткнулась. — Подержи утку. У меня есть влажные салфетки. Сузука открывает новую упаковку салфеток и досадно произносит: — Сухие! — Давай сюда. Эмоции полились из Сузуки. Она рассказывала, как купила замечательную утку-гуся, как выиграла большую сумму в лотерее, правда всю сумму она растеряла, пока бежала к Моа, так что выигрыша хватит только на новые салфетки. — А ещё мы с Оли завтра пойдем записывать новый альбом! Хочешь вместе? — Ох, ну… Я, наверное… Из сумочки Сузуки раздался звонок. «Минуточку,» — уверила девушка. Слова из трубки озаботили Сузуку. Она прислонила пальцы к нижней губе и сочувственно вздохнула. Перекинувшись подбадривающими словами, Сузука сообщила: «Оли сбила машина, и сейчас он в больнице». Улица наполнилась укоризненным улюлюканьем. Колонна женщин в сарафанах разбежалась, стыдливо прикрывая свои лица. Недалеко стоящий от девушек человек в жёлтом жилете вздохнул: «Говорил же, безвкусица, а не революция». Но Моа не волновало окружение. Весь ее мир стоял перед ней и улыбался ей. Больше она его никогда не потеряет. Послышались первые залпы, и по небу рассыпались огни. — Су, сколько сейчас времени? — спросила Моа. — Это тестовый салют. Сейчас всего лишь 5:46. Моа округлила глаза и схватила подругу за руку. — Сузука! Какая же ты, блин! Под усиливавшимися залпами фейерверков девушки поспешили к мосту.

***

Вечернее небо освещали разноцветные вспышки салютов. Салют был масштабным, ярким и запоминающимся. Но за высоким зданием едва пробивались осколки взорвавшегося феерверка. «По-моему, в прошлый раз этого здания здесь не было,» — проговорила Сузука. Она сидела на скамейке и гладила плечо Моа, что уютно расположилась на коленях подруги с гусем. «В теории мы салют увидели. Правда?» — не дождавшись ответа, Сузука повторила, «Правда, Моа?» Сузука улыбнулась мирному сопению. Засыпая, Моа пообещала, что никогда не расскажет, отчего она так устала, откуда взялся ожог на бедре и почему от нее пахнет канализацией и овощным рагу. Все это совершенно неважно. Она нашла свое счастье.