As the world caves in

Matt Maltese - As the World Caves In

Это были обычные выходные в доме в Колумбии. Их выходные. Тихие, наполненные безмолвными взглядами, прикосновениями и разгоряченным дыханием. Они посвящали эти дни, вечера и ночи только себе. Эндрю не волновало, что и где остальная его семья, хотя некое раздражение скреблось где-то совсем на периферии, но Нил заверил его, что Мэтт присмотрит за Кевином и Ники, устроив киномарафон с выпивкой и сплетнями, когда за Аароном проследит семья Кейтлин, которая запрягла его помочь в уборке дома, а заодно и расслабиться от панических снов о горящих дедлайнах и названиях болезней, которые ассоциировались с призывом дьявола. Эндрю расслабленно утопал в подушках дивана, уминая вторую порцию шоколадного мороженого с собственноручной посыпкой из m&m и крошечного маршмеллоу, пока ноги Нила теперь уже привычной тяжестью, неболезненной и правильной тяжестью, лежали на его бедрах. Иногда, особо задумавшись над сказанными по телевизору словами, бездумно водил по его икрам пальцами, порой сжимал, получая в ответ судорожный, но благодарный вздох. Нил молчаливо скользил по нему взглядом, на что Эндрю усмехался, мысленно отвечая ему: «Пялишься». Они разговаривали взглядами, разговаривали прикосновениями, разговаривали совсем тихими вздохами. Это был их личный язык, никто не умел его читать, кривясь и подбирая порой не то, о чем они говорили. Эндрю не чувствовал необходимости что-то сказать, разрезать тишину, он ей наслаждался, как наслаждался едва слышимым дыханием Нила со стороны, его ленивыми движениями и легкой улыбкой на его лице. Ему хотелось молчать, не хотелось нарушать тепло, стоявшее в комнате, он просто расслабился, за долгие годы, за долгие дни с последнего их одиночного визита в Колумбию. Эндрю редко говорил в эти дни, больше молчал и слушал, наблюдая за Нилом, когда тот что-то рассказывал. Он наблюдал, как его исцелованные ночью и утром губы шевелились, произносили слова, а хриплый голос подкидывал воспоминания о том, как тот рассыпался на простынях под ним пару часов назад или как тот отчаянно жался пару минут назад, пытаясь найти опору, потому что ноги не ощущались совсем. Эндрю пристально следил за Нилом, не желая упускать ни единого момента, чтобы записать их на веки вечные, проигрывать их, когда порой утром половина кровати уже остывшая, а комната непривычно огромная и пустая. Эндрю внимательно слушал, внимательно изучал и с напускным безразличием принимал благодарную улыбку или комплименты от Нила за все, что бы он не сделал: за звезды по пути в Колумбию, за вкуснейшую клубнику, за завтрак, за обед в городе, за массаж, за чтение вслух, когда неожиданный кошмар разбил его дневной сон, за прикуренную сигарету на крыльце, за внимательный взгляд, за поцелуи, за их ничто. Эндрю давно перестал вслушиваться в бормотание телевизора, порой отсекая какие-то совсем абсурдные новости или слова, больше обращая внимание на тепло, разливающееся по его груди. Редкое тепло до того, как в его жизни появился Нил, этот идиот (умный, но все же идиот), беглец (не теперь), лгун (теперь уже нет), острый на язык (особенно в совсем отчаянные моменты), избегающий зеркал (до сих пор), флиртующий как вне себя (никогда не понимающий, что это такое), открыто пялящийся (всегда), защищающий его ото всех (всегда — призыв дьявола 2.0), податливый (только его рукам), теплый (приятно теплый). Нил стал тем, кого Эндрю никогда не надеялся найти, боялся этого, ожидая, что и это причинит ему боль. Он затушил в себе этот последний маленький огонек и просто стал тем, кем стал, надеясь, что сможет уберечь свою семью от того ужаса, что когда-то он пережил, он проживал, он окунался почти каждую ночь. Но не тут-то было. Нил снова разжег его, сначала не спрашивая, даже не зная этого, но после с разрешения прикрыл этот огонек своими покрытыми шрамами руками, не давая ему потухнуть, не давая никому больше, кроме себя, увидеть эту кроху истинных чувств, которую все бы вокруг хотели затоптать. В Эндрю никогда не видели человека (ребенка), нуждающегося в бережной защите, острожном, но нежном прикосновении и в желании стать, наконец, счастливым. Все видели в нем ненужную, порой опасную вещь, монстра, безразличного ко всему вокруг. И Нил боролся с ними, дрался, вырывал извинения зубами, продолжая сохранять огонек в душе Эндрю бережными руками, пряча его израненного ребенка в своих объятьях, заверяя, что он никуда по собственной воле не уйдет. В Ниле все видели легкость, несмотря на колкость и его историю, забывались, что он просто пытался забыть ту часть себя, что позволяла ему выживать, но Эндрю видел этого монстра в его душе. Видел, молчаливо и с трепетом смотрел на него каждый раз, когда натыкался на взгляд Нила, потому что этот монстр был только его монстр. Монстр, который защищал монстра от других людей. Просто этого никто не видел, пока не натыкались на раздраженную стену в виде Нила, когда забывались и наезжали на пытающегося жить жизнь, а не воспоминаниями Эндрю. Забывались, что не Эндрю «ручной монстр Нила», а Нил — настоящий монстр, желающий защитить то, что было в его руках, доверчивое и ранимое, израненное и отчаянно борющееся. Эндрю ненавидел Нила. Всей душой, каждой клеточкой. Ненавидел за то, что тот появился в его жизни, снова заставил чувствовать, когда он отрекся от человечности, лишь бы вокруг все отстали и прекратили лезть мимо болезненных границ. Ненавидел за то, что заставлял чувствовать слабость, которую он поклялся похоронить в себе. Ненавидел за то, что все-таки доверился, открылся и теперь чувствовал себя в безопасности. Впервые за все его годы жизни. Что-то росло в груди Эндрю. С каждой секундой становилось больше и больше, грозилось вылиться во что-то, что он никогда не переживет. Тревога? Ожидание опасности? Представление одиночества? Но оно копилось, росло, роилось, копошилось, только почему-то не лопалось, не ощущалось болезненно, а просто было непривычно. Телевизор гудел на фоне, мороженое закончилось, а ноги Нила совсем незаметно дернулись, привлекая внимание. — Ожидается, что комета, которая стремительно приближается к нашей планете, пролетит по касательной орбите, не задев Землю. Но все же это вызвало ажиотаж среди пользователей интернета, которые начали проводить опрос и фантазировать, как бы провели последний день человечества… Как-то совсем неожиданно голоса дикторов прорвались сквозь его мысли, наполняя все вокруг громкими звуками и неожиданными ощущениями. В голове сами собой, раздражающе неконтролируемо, промелькнули картинки конца человечества. Эндрю вспомнил то видео, где кто-то умелый сделал так, чтобы показать, как комета уже врезалась в Землю, заполняя все пылью, землетрясениями и огнем. Невольно вспомнился разговор с Рене о зомби-апокалипсисе, а после и разговор с Нилом. Он тогда сидел перед ним, снова пялился и нес какую-то чушь, про то, что он хотел бы вернуться за ним. — Дрю! Голос Нил проник в его вспышку, которую он бы расценил как панику, что и сделал сам Нил, ощущая беспокойство под кожей (Эндрю видел, как тот подергивал пальцами), но это была не она. Что-то более мощное, более поддающееся контролю, но не менее сносящее с ног. Эндрю хотелось курить, дать себе передышку, дать подумать над этим, но все, что крутилось с его голове — это: Нил, Нил, Нил, Нил И так по кругу, по бесконечности, распаляя все воспоминания в голове, заставляя раз за разом ощущать трепет его ресниц, когда их губы сливались в поцелуе, плавиться в его стонах, прикосновениях, словах, в волосах. Эндрю захлебывался в этих чувствах, не собираясь давать им определения, потому что прекрасно понял, что это было. Нил, Нил, Нил, Нил Эндрю плавился вместе с осознанием, вместе с этим пониманием, вместе с беспокойством в голубых глазах. Ему нужно было что-то с этим делать, иначе он… Руки ловко нашли сигареты, а спешные шаги дали понять Нилу, что Эндрю собирается выйти на крыльцо покурить, что ему нужно время. Эндрю так и поступил. Вышел на крыльцо, прикурил сигарету и обернулся, чтобы закрыть за собой дверь. Но замер, замер прямо там на пороге, прямо так с руками с зажигалкой у лица, прямо так уязвимо понятно. Нил не двигался, все еще стоял в той же позе, внимательно следил за Эндрю, уже молчаливо беспокоясь. А Эндрю пропал, снова зарываясь в прежние чувства, когда таблетки текли наркотическими парами по крови. Мираж… Предзакатное солнце, выглядывающее из окон, путалось золотом в непослушных волнах рыжих прядей. Ресницы, обрамляющие глаза стали, казалось, еще длиннее. Голубые, пронзительные и столь нелюбимые самим Нилом глаза, успокаивали, превращаясь в свете в спокойную гладь озера, теплого, безмятежного и безопасного. Никаких штормов, никаких гроз и бурей, ураганов, смерчей и метелей. Ничего, кроме безмятежности, безопасного беспокойства и доверия. Мираж… Эндрю казалось, что стоит ему отвернуться, моргнуть, отпустить взгляд, как Нил растворится, исчезнет и все вокруг в миг поблекнет, станет холодным и мертвенно тихим. Эндрю передернуло. Передернуло от мысли, что вся эта залитая светом картинка очередная воспаленная иллюзия, придумка в его голове, что возможно он просто сошел с ума, пытаясь выжить в ненормальном мире. Он хрипло выдохнул, выбросил сигарету, растоптав ее, также стремительно вернулся и сел на диван, все также не отрывая взгляда. Нил не двигался, лишь следил за его перемещениями, цепляясь за столешницу. Эндрю хотелось горько усмехнуться, сказать ему, что это не паническая атака, ничего не произошло, просто… Просто… Никогда ничего не было просто. Эндрю вздохнул и тихо похлопал по дивану рядом с собой, безмолвно приглашая Нила. Тот недолго разглядывал его, искал признаки дискомфорта, искал панику и отголоски прошлого в его теле. Несбыточная мечта. — Садись. Одно слово хриплым голосом, словно он молчал не добрые часа два, а недели три, и Нил уже сидел рядом, все также держа руки за спиной, старательно не касаясь Эндрю ничем, даже собственным теплом. Чертова несбыточная мечта. — Да или нет? Привычный вопрос с губ Эндрю раззадорил, казалось, больше его самого, просто потому что в глазах Нила разгорелось тепло, пламя и спокойствие, разливающееся бесконечным доверием. — Всегда «да». В этот раз Эндрю не стал ничего отвечать. Ему не хотелось, хотелось совершенно другого. Он поддел свою футболку скидывая ее на пол (нарукавники давно перестали быть частью его гардероба в их дни), потянулся к футболке Нила и также спешно снял и ее, тут же цепляясь за такой же взгляд голубых глаз. Они изучали друг друга, скользили по телу. Эндрю позволял. Нил позволял. Эндрю слегка прикоснулся к шрамам на животе, предельно аккуратно вел вверх, словно вновь вспоминал историю их появления. Он ненавидел, нет, он хотел убить всех тех, кто посмел коснуться, посмел причинить боль и кошмарные воспоминания Нилу. Он хотел уничтожить отца и мать Нила, за то, что разрушили собственного сына, который все еще пытался принять свое «уродливое» тело. Он пытался вытеснить это слово из его головы. Шрамы не были уродливыми, не были некрасивыми. Они просто были, были самым сильным доказательством того, что Нил боролся, пытался жить, выживал и победил тех, кого боялся всю жизнь. «Ты тоже», — подкидывало воспоминание Эндрю, как Нил целовал его шрамы, слушал историю каждого, слышал, соединял факты в одну огромную картину, от которой, как и ему, хотелось убивать. Нил не был его ручным монстром, но он был тем, кто был готов бороться с его прошлым вместе с ним. Нил пристально следил за Эндрю, не решаясь коснуться в ответ. «Не сейчас», — говорил себе Эндрю, стараясь просто удостовериться, что Нил существует, что все это не болезненный сон. Его рука поднялась по шее к щеке, касаясь шрамов, вызывая в них обоих приятную дрожь. Нил закусил губу, но Эндрю это не понравилось, он провел пальцем по губам, и тот понял намек. Эндрю хотелось слышать его, слышать его дыхание, звуки, слова, — все, что угодно, лишь бы его слышать и чувствовать. Руки переплелись, запутались в рыжих волосах, от которых теперь всегда пахло шампунем Эндрю, потянули, легко, совсем легко за прядки на затылке, а рука на груди заставила Нила откинуться назад, распластаться на диване, судорожно вздохнув от неожиданности. Нил доверял Эндрю. Эндрю улегся на него, удобнее устраиваясь на его груди, утыкаясь лбом в шею и слушая ускорившееся сердцебиение. Напряжение в теле Нила продлилось всего мгновение, а вот руки привычно легли подальше от тела сверху, но Эндрю и это не устраивало. Одну он запустил в свои волосы, чувствуя мурашки по телу и сладкую негу, а вторую сплел со своей, укладывая ее на его же грудь. И только тогда поток, наконец, схлынул, оставив после себя контролируемый ручей, который омывал всего его. Нил ничего не спрашивал и был несбыточной мечтой, тем кого Эндрю был недостоин, но он уже не смог бы его отпустить. Правда, тот бы вряд ли сам захотел этого, когда в его движениях читалось умиротворение, радость и безграничное доверие, которое поначалу раздражали Эндрю, но не теперь, когда он чувствовал его сам. Эндрю глухо вздохнул. Втянул раздражающий своим ощущением дома аромат тела Нила (шампунь с какими-то гавайскими цветами и сам его запах) и растянул выдох, стараясь как можно дольше сохранить его в себе. Рука на груди слегка крепче сжала его пальцы, а голова Нила немного повернулась, чтобы поцеловать его в макушку. Эндрю не против. Не сейчас. Нил не задавал вопросов, но Эндрю все же произнес, не в силах сдержать то, что перевернуло его сегодня: — Это ты… Нил настороженно замер, но после Эндрю почувствовал, как расслабились его мышцы, движения стали еще более тягучими, а сердце снова ускорилось. — С тобой. Эндрю не сдержал фырканья. Нил всегда понимал его, всегда читал, как открытую книгу. Эндрю ненавидел Нила за то, что он был здесь. Oh girl boy it's you that I lie with As the atom bomb locks in Oh, it's you I watch TV with As the world, as the world caves in