No return to the universe

Молчать — не значит ненавидеть. Впервые Хан Джисон любил. Ну, то есть, пытался. Впервые Хан Джисон был убит морально. Наверное, 10 мая, 2010 года. Где-то в 5 утра, во второй на повороте направо от полярной звезды вселенной. На языке крошки хлеба жгли, попадали в глотку и царапали её, заставляя трещать по швам. Джисон не любил тосты, приготовленные мамой на завтрак. Отвратительное зрелище. на вкус, будто камень. Кстати говоря, Джисон уже пробовал кусать камни, в детстве, когда сломал свой первый молочный клык и спрятал под подушку, надеясь, что ему принесут пять центов, а под подушкой не то что монеты, так и зуба не было. Волшебство для Хан Джисона тогда и закончилось. Мгновенно и быстро. Резко и безболезненно. (наверное, как смерть во сне, но он еще не умирал.) В отличие от Ли Минхо, живущем — проживающем (выживающем) — на повороте влево от полярной звезды вселенной. Он живет уже целых 17 лет, 1 день, 30 минут, 8 часов и 15 секунд. Нет, Минхо не больной, не свихнувшийся мальчик с проблемами в семье, — он просто любит время. Его родители восхищаются, что их сын делает все дела точно по секундам: встает ровно в 07:00, умывается в 07:30, завтрак, если в выходные, то в 09:00, по будням — 07:50, и так далее. Его дни буквально расписаны. На самом деле Минхо до дрожи в коленках, подергивания века и кровотечения в ногтях ненавидит время и все, что связано с ним. Вечера кажутся длинными, время течет тяжелее и медленнее, чем обычно, как сыпучий песок в часах, с которыми он чистит зубы. Минхо подходит к окну, еле-еле ковыляет на своих двух, собирая всю пыль с пола, облокачивается на подоконник и высовывает в открытое окно голову, смотря то на идущих в темноте людей, то на синее небо. Удивительно, проглядывает через тучи лишь одна звезда, маленькая, но самая яркая, как давнишний, когда-то живучий, смеющийся и искрящийся лучами солнца, падающий на месте из-за грязи после дождя и беззубый Ли Минхо — с тремя котами, двумя сломанными пальцами и одним сердцем, и то наполовину, — потому что остальную часть отдал другому. «Иногда лучше всех тебя знает тот, кто находится дальше всех от тебя.» — Хан Джисон, попытайся объяснить свое отсутствие на уроках, — мать врывается в комнату, но не кричит, аккуратно спрашивает, лишь немного понизив голос в тональности. Взгляд парня прикован к полу. Он сидит, подложив под себя ноги, рисует на листах бумаги, раскидывает по кафелю, они лежат, словно опавшие листья осенью, там же где-то покоится смех Джисона, любовь и улыбка. В пальцах ломается карандаш, когда он сильно надавил при прорисовывании тени у персонажа. — Мне было плохо. Я пришел на первый урок, но когда почувствовал, что опустошен, в кабинете мед.сестры не было, я не сбежал, — поворачивает голову к матери, показывает синяки под глазами и глубокий шрам на левой щеке, где и поражающая когда-то ямочка, — часть меня осталась там — мой мешок с жвачками. Я случайно забыл их. Так что, они опознают, что я был в школе. Женщина, что стара не по возрасту, а по лицу, из-за слез по ночам, худших мыслей и чувств, сейчас глупо смотрит на сына, ускользающего из её рук. Стены изрисованы, карандаши давно закончились, пора покупать новые. Она кивает и разворачивается, после чего на телефон Джисона приходит сообщение, что на карточку пришло тридцать тысяч вон. «Купи себе порисовать что-то. Захвати мне снэки и для себя — маршмеллоу, вечером пожарим, зажгу плиту для тебя.» Телефон медленно потухает, а Джисон вздыхает, поднимаясь с пола. Босые ноги оставляют следы на кафеле. Он накидывает на себя джинсовку и прячет голые плечи под ней. Избитые запястья накрылись тканью и чувствуют тепло, это лучше, чем сидеть в холодной комнате, что наполнена темнотой, страхом и тишиной. Голубые волосы развиваются на ветру. Джисон попробовал в 10 лет клубнику, в 16 решил перекраситься в синий, так как на вкус считает себя схожим с голубикой. Ночью особенно странно: ему кажется, что кто-то вылезает из щелей домов, люков, других измерений, наблюдает за ним, шепчет, ищет слабые места джисона и заползает в его тело. Дрожь проходится по телу, словно его шибануло током. — Не пугайся, — Чанбин подъезжает на скейте, падает на асфальт, снимает с колен кожу и жалеет сотый раз, что надел рваные джинсы, — ало, ты че меня не поймал! — Это что, вопрос? Я тебе ванга что ли, откуда ж знал, что ты на ровном месте грохнешься, — потирает ладони, и подаёт руку, а когда чанбин тянется за поддержкой, убирает и прячет в карман, хмыкая, — чтоб не зазнавался. — чмошник, — выкидывает он и становится на скейт, подлетая к Джисону. Он едет на той же скорости, что идет Хан. — Я не звал тебя с собой, че плетешься? — не поворачивает голову, медленно идет и рассматривает бегущие машины. — Да так, захотелось, — пожимает плечами и останавливается перед его носом, — бывай. Понимаю, тебе снова тошно. Не упади без сознания на дороге, будет паршиво, если тебя раздавит какая-то старомодная машина. Он стукает его по груди, прямо в место, где болит по ночам и где, наверное, уже поселились демоны. Хан кашляет и шикает на уехавшего чанбина. Взор падает на промелькнувшую звезду, улыбка сама по себе появляется на лице, откуда-то вылетели светлячки, забрались в волосы, выели кожу, а горький воздух пробрался в легкие, сжигая их и самого Джисона. — Он курил что ли? Вот же. керосин, — выкидывает Хан и идет уже по дороге. Машины объезжают, кричат и рвут все на пути. Рвут на части и Джисона, пытающегося убежать от проблем и мира. В руки к кому? В руки куда. В руки какие? — Минхо, вернись домой, живо! — пробегает парень и голос за ним. Мутно, не видно, расплывается картинка и тело вместе с ним. Джисон поворачивает голову и видит лишь затылок убегающего юноши. Бордовые волосы развиваются по ветру. Школьная рубашка спустилась к локтям, белая футболка прижалась к телу, обвила чужие руки, проникла в него. В него. Что-то яркое пробежало за ним, словно молния, либо тень, либо все же свет, который Джисон выключает каждый вечер и остается в темноте наедине с собой. Он тянет руку за ним, то ли за парнем, то ли за светом, что-то обжигает кончики пальцев, но хан не чувствует. Ресницы становятся мокрыми, с глаз падают слезы, прямо на асфальт, а парень все бежит. — Ты же сгоришь, — шепчет Джисон и стоит на месте, пока тело другого медленно утопает в воздухе, сгорает в синем свете и почти пропадает. Чужие глаза встречаются с другими. Хан смотрит так, словно ищет в нем надежду, самого себя, роется в сердце, что-то находит и вылезает, забрав все дорогое себе. Минхо через секунду пропадает, и парня словно не было. Машины также едут, гудят, Джисон молчит, стоит, света нет, зато рука до сих пор висит в воздухе, на пальцах чувствуется тепло горения света, ожог остался на кончиках, как след, что он был. он есть. он определенно будет. «Это единственная жизнь, в которой мы встретимся. В этой же жизни ты потеряешь меня, но я никогда не смогу забыть тебя.» Бордовый цвет, как кровь от ссадин, как компот у бабушки, очень спелая клубника, прожигает память Джисона. Теперь комната и рисунки окрашены лишь в этот цвет. Он точно был.