Клиническая, но не смерть

После первого секса жизнь Андрея и Михи, как ни странно, почти не меняется. Только на медицину времени чуть поменьше остается. И на музыку с рисованием. И на сон. И на жратву. Потому что ебутся по всем углам и на всех поверхностях, господи, спасибо. А так - ну как были счастливы, так и есть. В Самару тем временем приходит декабрь и начинает пахнуть елками - где-то в другом месте, потому что у нас тут нормы больничной гигиены. Шура украшает блестящими гирляндами в основном себя, Поручик, проникшийся мирами профессора Толкиена и задружившийся с эльфами-ролевиками, разучивает с ними новогоднюю песнь Средиземья, подозрительно похожую на «Маленькой елочке», и то и дело выстукивает ее молоточком по долоту, Ягода не выходит из патологии - и настроение у всех сразу становится дохуя праздничное. Андрей сидит на полу дежурки спиной к Гаврилову между его раскинутых ног и старается не отвлекаться на Михино взволнованное сопение и бегающий по линии роста волос на Андреевом затылке язык. - Да ну Мих! - все-таки не выдерживает Андрей, когда Миха доползает языком до уха и прикусывает-теребит между зубами хрящик. - Я тут вообще-то пытаюсь конце… да отъебись ты уже! Концентрироваться! - Концентрируется он, - хмыкает Миха. - Андрюх, ты щас хуй из презерватива для узи сворачиваешь. - Бля, это олень! - толкается головой назад Андрей. - В упряжку Санты. - Это ты олень, - усмехается Гаврилов. - А это хуй. К вящему неудовольствию Андрея, Миха в чем-то прав. Олень действительно выходит… эммм… длинноват, и рога у него такие… кругленькие. - Значит, будет Лось, - помахивает в воздухе художественно обработанным латексным изделием Андрей. Миха откидывается назад и ржет, сжимая при этом своими бедрами Андреев зад. Нет, ну вот как тут работать вообще?! - Миша, - значительно подняв бровь (которую Миха не видит, потому что Андрей сидит к нему не передом, но прекрасно различает по Андреевой интонации). - Значение психологического благополучия пациентов для их выздоровления сложно переоценить. Как последователь учения Гиппократа, я буду делать для этого психологического благополучия все возможное. И если в этой больнице Я не буду крутить из гондонов оленьи хуи, то кто будет это делать? Я тебя спрашиваю, Миша, кто?! - Никто, - влюбленно шепчет Миха и опять притыкается губами к Андреевой шее. Господи, какая сука. Андрей тычет в него локтем. - Ну Андрюх, - ноет Миха и прижимается твердым к низу Андреевой спины. - Ну два дня же не виделись, ну давай, а? - Подожди, - раздает указания Андрей. - Два оленя осталось. На самом деле похуй, конечно, на оленей, просто Андрею хочется еще чуть-чуть побултыхаться в липучем Михином желании, чтобы он в шею дышал тяжело, настойчиво и немного обиженно, и лапался бы везде, и сдерживался для Андрея, такой весь красивый, когда хочет, чтобы даже ладонь на ширинку себе запрещал положить, только толкался бы чуть вперед, чтобы хоть немного о джинсы терлось… Так. Все. Теперь точно похуй на оленей. Опустим же над дежуркой завесу целомудрия и рейтинга R. Поднимем же завесу обратно, ибо наши герои уже все. Андрей, отдышавшись, подхватывает с пола надутый узи-презерватив и трет им, наэлектризовывая, о Михины волосы, за что получает нежный (но ебать крепкий) хлопок по заднице. - А глаза у тебя все-таки красивые, - Миха нагибается так близко, что смотрит Андрею прямо глазом в глаз, и хрюкает. - Голубые, как таблетка сиденафила. - И у тебя красивые, - согласно кивает Андрей. - Цвета дегтеобразного стула. А вообще…, - Андрей свешивает ноги с кушетки и нагибается за трусами. - Знаешь, у кого глаза необычные пиздец? - У кого? - заметно поднапрягается Гаврилов. - Да не ревнуй ты, я не в этом, блядь, смысле, - закатывает собственные глаза Андрей. - Просто правда необычные. У Машки. Ее вчера привезли снова, и мне прям опять в глаза бросилось. Прикинь, они голубые, а по краю такой ободок двойной, зеленоватый и… - Коричневый, - внезапно заканчивает Миха, и Андрею вдруг нихуя не нравится его голос. - Слушай, ты симптомы ее наизусть помнишь? - Щас, погоди, - Андрей присаживается-облокачивается на край стола и следит за тем, как Миха быстро и нервозно натягивает штаны. - Ну, тошнота, рвота, упадок сил, мышечные сокращения, печеночная и почечная недостаточность вроде… - Андрюх, ну это медь же! - бурно жестикулируя, Миха делает круг по дежурке. - Ободки эти в глазах - это кольца Кайзера-Флейшера! Они бывают, когда медь в организме накапливается! - Это… нарушение метаболизма? - Андрей тоже начинает одеваться, медленнее, но эффективнее, чем Миха. - Оно так… само? - Ну либо болезнь Вильсона, тогда само… Да ебаный в рот! - Миха замечает, что застегнул рубашку неправильно, и от злости дергает за висящую полу. Андрей подходит к нему и начинает перестегивать рубашку правильно: - А какой второй вариант? - А второй - отравление. Извне. - Погоди, а почему ей лучше-то становилось? А потом опять хуже? - Андрей держится за пуговицу и сосредоточенно смотрит куда-то в полоски Михиной рубашки. - Это же значит, что ее… лечили правильно?.. - Бля, - Миха с размаху падает обратно на кушетку, и держащийся за его рубашку Андрей чуть не улетает вслед за ним, но успевает вовремя отпустить ткань. - Андрюх, я типа… не хочу думать то, что я щас думаю. - И я не хочу, - кивает Андрей. - Но эту черепашку уже не остановить. Бедросович, пидор, все знал. Все анализы были у него, все назначения делал он сам. Из нас Машкиных документов никто в глаза не видел. - Пиздец, это ведь по-любому мать ее! - Миха с нажимом трет ладонями по штанам от бедра до колена. - Больше ни у кого с ней постоянного контакта не было… И отиралась тут вечно, и нянчилась, бля… Андрюх, ты делегированный синдром Мюнхгаузена знаешь? - Не знаю, но догадываюсь, - Андрей садится рядом с Гавриловым и застегивает-таки его рубашку, а потом просовывает палец в дырку между пуговицами и вырисовывает по Михиной коже круги. Успокаивает. - Мужа, считай, нет нихуя, дочь растет, заботиться о ней больше не надо… А вот если заболеет - надо будет. И вот ты уже кому-то нужна. Бля, какая срань Господня. Миха снова вскакивает с кушетки, решительный, как дикая кошка перед нападением на романтически настроенного голубя: - Я ему щас весь кабинет разнесу. На стол нассу. Чашечку его, блядь, любимую, разъебу на пятьсот осколков! - А ну-ка сядь, - вслед за ним поднимается Андрей. - Кабинет закрыт, генеральный ключ у Балу. Если что, сразу на нее как на соучастницу подумают. Или ты Шурку пиздить собрался, чтобы это, блядь, выглядело, как ограбление? - Нет, - сникает Гаврилов, несчастный, как ребёнок, который купил в автомате шоколадку, а она застряла. - А Андрюх, а че делать-то? - Окна бить камнями, - подает Гаврилову плащ Андрей. - Снаружи. А нассать можешь завтра на машину его. Там, где ручка дверная, чтоб вляпался. И харкнуть туда же. - Андрюх, - расцветает жухлой отсортированной из букета розочкой Гаврилов. - Вот ты гений. - Гений-гений, - натягивает собственную куртку Андрей. - А сейчас пошли окна бить. И, кстати, чашечку его я давно уже разъебошил. И вот на этом мы могли бы закончить фанфик, потому что дальше, конечно же, промчались по радуге пони, все подружились со слоненком, поймали перо жар-птицы, и добро победило зло, но нихуя. Потому что у нас тут хоть и всратая, но реальность, и добро, как обычно, никого не победило, а просто успело вовремя сбежать, зализывая раненую жопу, ну и на том спасибо. Перебив окна в кабинете Бедросовича, Андрей с Михой прямой дорогой идут к Маше и обо всем ей рассказывают. Маша, не называя имен вистлбловеров, в свою очередь поведывает всю историю отцу. В результате Конскую-мать закрывают в психиатрии, а сам Конский судится с больницей… и проигрывает. Бедросовичу удается доказать, что ничего он заранее не знал, а просто не смог сразу поставить сложный диагноз (там доктор Хаус-то в шестой серии первого сезона не сразу кольца Кайзера-Флейшера увидел, что уж про Бедросовича из областной клинической говорить). Медицинские документы под эту версию внезапно подходят идеально (и это удивляет всех настолько же, насколько коммунальные службы каждый год удивляются выпавшему в декабре снегу). Ну а то, что Бедросович с судьей уже который год вместе в баню ходят, так это факт незначительный и упоминания недостойный. Так что какой бы ты ни был известный писатель Конский и как бы ты ни относился к нашей культуре, а против голых вечеринок самарского провинц-конгломерата ты, извините, хуй сосешь. Так что Бедросович возглавлять больницу продолжил, но Машу спасли и даже героев наших, так вероломно предавших руководство, не вычислили. Ну, в общем-то, тоже хэппи-энд? Опять нет. Потому что однажды у Шуры пропадает инсулин.

***

- Андрей! - постукивает каблучком по полу Шура, упирая руки в боки, как супермодель эпохи супермоделей. - Опять ты медикаменты когда берешь, в тетрадке не отмечаешься? - Отмечаюсь, Шур, бля буду! - отрывается от рисования сердечек и падающих со скалы человечков в выписных эпикризах Андрей. - Иди Поручика спроси, он вчера тут тоже отирался. - Да я всех уже спросила, кроме тебя, - снова открывает шкафчик и пересчитывает ампулы и бутылочки Балу. - Все говорят, что отмечались. - А че пропало-то? - Да представь себе, инсулин, - сдувает челку со лба Шура, что внутри шкафчика с лекарствами звучит, как небольшой такой техасский торнадо. - Нет бы опиаты какие, я бы поняла хотя бы, а инсулин-то нахуя? - Ну как нахуя? - вырисовывает красивую завитушку над словом «гастростома» Андрей. - Можно качественно отойти в мир иной. Быстро, легкодоступно, относительно безболезненно. У тебя знакомые суицидники есть? - и еще до того, как Шура резко хлопает дверцей шкафчика, Андрей сам понимает, что он сейчас сказал. - Шур, - сразу не получается подняться со стула, потому что ноги кажутся настолько легкими, что Андрей не чувствует их контакта с полом. - Набери Миху, а? Я че-то не могу. К сожалению, у Шуры настолько громкий мобильник, что Андрей слышит гудки из ее трубки через полкомнаты. Миха не подходит к телефону. - Шур, мы можем к нему скорую отправить? - Андрей все-таки поднимается из-за стола. Хоть на ватных ногах, хоть без ног, а идти надо. - Сможем, - кивает Шура. - Отмажь меня, я с ними поеду, - Андрей надевает куртку и уносится к стоянке скорых. Уже через несколько минут они с сиренами подъезжают к дому Гаврилова, взбегают вверх по лестнице (Андрей от тренированных врача скорой и фельдшера безбожно отстает) и звонят в дверь. И Андрей даже еще не успевает добежать до нужного лестничного пролета, когда слышит лязг замка и заунывный скрежет железной двери. Живой. Сука, я ему сейчас въебу. Ничего не объясняя сонному и растерянному Михе в растянутом свитере цвета хаки и трениках, Андрей бурно и с финансовым подкреплением извиняется перед врачом и фельдшером, очень просит их навсегда забыть все то, что сегодня между ними было, и наконец-то остается с Михой наедине. - Это че щас произошло? - полусонно-полуохуевши интересуется Гаврилов, но Андрей плечом вталкивает его в квартиру, педантично запирает за ними дверь на все замки и собачки и отвечает вопросом на вопрос: - Инсулин где? Гаврилов застывает на месте с лицом, достойным висеть в галерее портретов «пойманы на месте преступления», а потом хмурится и опускает глаза: - В холодильнике, бля. Забыл, что ли, как инсулин хранить? - Неси давай, - Андрей ищет взглядом, куда бы присесть, потому что полегчавшие ноги резко обретают свой вес обратно, но в Гавриловской прихожей настолько пусто, что приходится сесть прямо на пол. Миха покорно плетется на кухню и возвращается с упаковкой инсулина. Протягивает ее Андрею и уже открывает рот, чтобы начать говорить, но Андрей его прерывает: - Мих, мне похуй, что ты сейчас скажешь. Поэтому лучше молчи, - он засовывает инсулин в карман своей косухи, вытаскивая оттуда взамен синюю гавриловскую тетрадку. - Иди сюда, Миш. Тетрадочку свою возьми. - Андрюх, ты.., - Гаврилов с места не двигается, поэтому Андрей с размаху швыряет тетрадкой ему в лицо: - Ты полистай, полистай, сука! Я ведь не просто так ее с собой ношу! Гаврилов открывает тетрадку. - Женщина, 29 лет, авария, внутрибрюшное кровотечение - а рядом теперь нарисована машина со смятым капотом, из которой растут в небо какие-то тропические цветы, а в цветах - улыбающееся женское лицо. - Мужчина, 44 года, упал со строительных лесов - тут Андрей нарисовал маленькую такую Вальгаллу, в которой у всех воинов вместо оружия мастерки и шпатели. - Ребенок, 4 года, уронил на себя кастрюлю с плиты - и возле этих строчек бегает по нарисованной луне маленький улыбчивый космонавт. - Ты… их всех нарисовал? - Миха садится на пол рядом с Андреем. - Еще не всех. Еще шесть осталось. Хотел тебе, мудак, подарить, когда закончу, - смотрит в стену Андрей. - Вот типа щас бы логично было для поднятия морального духа тебе показать всех, кого ты спас, кого довез, кого откачал, но тебе ж похуй на это, так? Тебе бы лишь бы сидеть упиваться тем, какой ты, блядь, ненужный и несчастный, как ты ничего не можешь! А вот хуй тебе, Миша. Теперь и эти, блядь, живые. Так что бери их и пиздуй. И ко мне не приходи больше. Гаврилов секунд пять неверяще смотрит на Андрея, а потом сдергивает с полки плащ, кое-как, не шнуруя, напяливает ботинки и, со всей силы ебнув дверью, топает вниз по лестнице. Во дворе его встречает звук открывающегося на пятом этаже окна, из которого по пояс высовывается Андрей: - Ты че, правда съебаться решил? - А тебе че? - орет в ответ Миха, распугивая утренних лавочных бабушек. - Ты живешь здесь, не? - Да мне насрать, если ты… - Мих! - опять прерывает его Андрей. - Вернись, пожалуйста. - Зачем, блядь?! - («Опять матерятся, пидоры!» - доносится с лавочки). - Любить тебя буду, наверное, - пожимает плечами Андрей. - На хуй иди! - на автомате посылает Миха. Постояли, потупили. А потом Миха обратно вверх по лестнице попехал. Наверху его у самой двери встречает Андрей, и Миху он сейчас невыносимо бесит, поэтому его непременно нужно прямо с порога засосать, резко прижимая к себе за затылок. Так, Андрей отвечает, все нормально, теперь можно и попиздеть. На кухне Миха хозяйственно заваривает им чай из пакетиков. Андрей свой чай не трогает, только возит пакетиком туда-сюда по чашке со сколотым краем и хохломскими цветочками. - Мих, ты извини, короче, - садится на оклеенное пленкой «под гранит» сиденье табуретки Андрей. - Я пересрал просто. - И ты извини, - табуретка у Михи на кухне одна, поэтому он садится на подоконник. - Не знаю, за что. - Расскажешь мне, зачем? - Андрей почесывает шею под воротом красной фланелевой рубашки. - Ведь взял же и… не воспользовался. - Взял, когда совсем хуево было, - прихлебывает чай Гаврилов. - А потом перетерпел. - А че хуево было? - Андрей слюнявит палец и оттирает засохший кружок от кофейной чашки на столе. - Да у меня всегда так, - пожимает плечами Миха. - Иногда вроде прям почти нормально, а иногда куришь на балконе и за перила аж держишься, чтоб не прыгнуть. Обычно само накатывает, без причины, а в этот раз меня че-то с Бедросовича вставило. Месяц уже думаю - вот почему им, сукам, никогда ничего не бывает? Сидят там, наверху, мрази, и творят беспредел полный, а ты как ни трепыхайся, им не будет нихуя. - Это больно, - Андрей поднимается с табуретки, но ближе не подходит. - Знаешь, я че иногда думаю? - смотрит в упор на Андрея Гаврилов. - Что больно от этого всем, а некоторым еще больнее. И вот мне типа повезло. - Может быть, - Андрей Гавриловский взгляд встречает, хоть от него и колет в глазах. - Разный болевой порог. Только Миш… ты про нормальные лекарства не думал? Не вот то, что ты тут, а… нормальные? - Антидепрессанты, что ли? - отставляет чашку Миха. - Да там побочек же дохуя и больше. - Ну, ты только что спиздил из больнички 300 единиц инсулина, - разводит руками Андрей. - Там, знаешь, какие побочки? - Не! - оживляется Гаврилов. - Там как раз, если все сразу… - Миша, - угрожающе приподнимает бровь Андрей. - Даже не начинай. Лучше думай, как мы жить с тобой дальше будем. Я же если теперь на работе ежедневно каждую потенциально смертельную хуйню пересчитывать буду, у меня времени с тобой трахаться не останется. Так что давай, в твоих же интересах. - Андрюх, - Миха шарится по карманам в поисках сигарет. - А ты подумал, нахуя тебе вообще все это надо? Вот то, что у меня, это ж любовью и целебными отсосами не лечится. Это ж как с наркотой - бывших не бывает. - Опять тебе надо, чтобы все легко и просто было, - вздыхает Андрей. - А мне вот не надо. Ебем и плачем, Миш, ебем и плачем. Но про таблетки ты все равно подумай. - Подумаю, - закуривает Миха. - Но нихуя не обещаю. А ты, Андрюх, чтоб каждый раз не дергаться… Давай ко мне переезжай? - Подумал, - отхлебывает остывший и перенастоявшийся чай Андрей. - Фу бля, гадость какая! Перееду. И чай свой привезу. Гаврилов тушит сигарету, спрыгивает с подоконника, и вот уже Андрей дышит в его табачищем и им самим пропахший свитер и мокрыми поцелуями ползет по щетине на шее к подбородку. - Андрей? - доносится сверху. - Ну? - Отсосы твои как лекарственное средство, конечно, не работают, но вот как общеукрепляющее… Андрей делает шаг назад и укоризненно смотрит на Миху, а потом оценивающе - на часы. Ну в принципе, и так уже целый час проебал, еще пятнадцать минут погоды не сделают.

***

- Андрей Сергеевич! - стучится в дверь дежурки Зирбинштейн. - Поднимайтесь с вашего княжеского ложа, собирайте свою дружинушку! Жопный аларм грядет! Андрей в дежурке кое-как разлепляет глаза и трется лбом о подушку в надежде придать себе этим бодрости духа и мысли, а затем вынимает себя из Гаврилова (нет-нет, не отдельные части тела, а именно что всего себя, потому что Миха спит, заграбастывая себе максимально возможное количество Андрея) и падает ногами в ботинки, чтобы поползти к выходу в коридор. На жопный аларм, как обычно, стекается полбольницы: Зирбинштейн, Поручик, завернувшийся в одеяло и щурящийся от больничных ламп Миха; из сестринской, поправляя халат, выскальзывает Балу, а за ней плетется Ренегат, по памяти перечисляющий гормоны, выделяющиеся во время полового акта; и даже неизвестно откуда появляется Алексей Юрьевич Ягода. В смотровой Андрей уверенным голосом приветствует пациента, уверенными вопросами добывает из него анамнез (упал, конечно же) и уверенным движением достает из его заднего прохода нечто длинное, розовое, в целлофановой оболочке… Чтобы в первый раз в жизни услышать за своей спиной похожее на крик банши хихиканье Ягоды. Андрей оборачивается и озадаченно оглядывает внезапно очень оживленные лица коллег, а потом ему прямо камнем в цилиндр прилетает ПОНИМАНИЕ. - Нет! - пятится назад он. - Даже не думайте! - Андрей! - начинает Ренегат. - Мы всем коллективом очень сожалеем… - Нихуя, - отрезает все еще хихикающий Ягода. - Теперь ты у нас… - Андрей.., - манерно накручивая на палец локон, начинает Шура. - «Сосиска»…, - продолжает Зирбинштейн. - …Князев, - заканчивает Поручик, махнув рашпилем, как дирижерской палочкой. И даже Гаврилов только беспомощно разводит руками. - Суки, - вздыхает Андрей. Зе энд.