здравствуй, меня зовут мистер страх,
я пришёл, чтобы завладеть твоими нуждами —
ты знаешь, я никогда не исчезну.
просто поверь в меня, дорогуша,
лекарства не предвидится.
Мисаки устало пялится на отражение, уныло скривившись, и задаётся вопросом, когда же в его жизни настанет прекрасная розовая пора — кожа вокруг глаз неприятно сухая, круги насыщенно тёмные, а сами глаза кажутся выцветшей бумажкой. Вода стекает с волос, впитываясь в ворот домашней кофты уродливыми отметинами, и надо бы как следует вытереть их полотенцем и высушить, но почему-то очень лень. Хочется просто залезть в кровать за закрытой дверью и остаться там на несколько часов, а лучше дней, но нельзя — вот-вот начнутся занятия, работа сама себя не сделает, да и пора бы провести генеральную уборку.
Лень.
Похлопав по щекам, он встряхивается, заставляя себя улыбнуться, но получается как-то вяло, слишком фальшиво даже для него, Усаги его притворство за считанные секунды заметит и точно устроит допрос. Было бы здорово, если бы Айкава вытащила его на какую-нибудь вечеринку или деловую командировку, хотя бы на денёк, но это невозможно, Усаги ни за что не уедет без него из города — в такие моменты Мисаки действительно жалеет, что живёт не один, а в этой квартире нет комнаты, что была бы только его, священное место, куда Усаги не вошёл бы и под дулом пистолета.
Но такого нет, это дом Усаги, где Мисаки лишь гость, и ему не стоит быть слишком жадным — в конце концов, ему дали крышу над головой и вообще обеспечивают все нужды с горкой.
Он выдыхает, опустив глаза на руки, и прекращает улыбаться. За время жизни с братом он привык к некой самостоятельности, одиночеству, когда брат пропадал на работе, а он занимался хозяйственными делами и учёбой — теперь же Усаги практически всегда крутится рядом, прикасается, говорит, спрашивает, просто рядом, обхватывая со всех сторон своим присутствием, и в глубине души, где-то очень глубоко, Мисаки признаётся, что это душит. Внимание Усаги смыкается змеиными кольцами, не давая свободно двигаться, и Мисаки, приученному к независимости в повседневности, тяжело дышать.
Но Усаги любит его, кажется, по-настоящему любит, как в романтических книгах в твёрдом переплёте, и Мисаки не может откровенно сказать, что хочет, нуждается в просторе, в личном пространстве — или не уверен, что Усаги это позволит, ведь прежде все возмущения игнорировались. Может, если сесть и серьёзно поговорить, обсудить, то Усаги прислушается, если повезёт, то даже отдаст ключ от двери его комнаты.
Глупости, Мисаки ведь даже не в состоянии произнести три слова, которых Усаги ждёт, так что он не имеет права жаловаться — наверное, если бы он не был жалким трусом, то всё было бы иначе, Усаги был бы более уверен в нём, но Мисаки не может. Не может заставить свой чёртов язык шевелиться, выдавая необходимые слова, и всё стремительно летит в пропасть, так быстро, что он не успевает уцепиться за выступы, только бестолково барахтаться и царапать пальцы.
Брат бы точно что-то придумал, но брата здесь нет. Он далеко и близко, на расстоянии телефонного провода, но Мисаки скорее сбросится с крыши, чем расскажет брату, что встречается с мужчиной, с его другом детства, и стыд горячими ладонями накрывает живот, урча, что он полное ничтожество — скрывает их отношения абсолютно ото всех, словно грязный секрет, хотя в любви, пусть и между двумя парнями, ведь нет ничего грязного. Усаги старается ради него, постоянно говорит, что любит, и смотрит так, что в груди всё переворачивается и не возвращается в норму, а он бежит без остановки и отталкивает, не в силах даже поцеловать первым, будто кто-то наблюдает и швырнёт в них молнию, если он посмеет ответить, действительно ответить на чужие чувства.
или перевернёт машину, переломав водителю все кости
Мисаки хочет гордо поднять голову и глядя прямо в глаза сказать заветное признание, но от одной мысли кровь шумит в ушах, ладони потеют, а челюсть немеет.
Ни за что он не скажет, пусть Усаги и жаждет услышать это, но если бы Мисаки не чувствовал ничего, то разве бы остался, разве позволил бы творить с собой все эти развратные вещи? Нет, конечно, и Усаги наверняка всё понимает, ему почти тридцать, что-то столь очевидное не нуждается в озвучивании — просто каприз, ничего более, они справятся с этим.
Отражение смотрит на него застывшими глазами и совсем не верит.
— Мисаки, всё в порядке?
Усаги волнуется, он всегда волнуется, и отражение горько кривит брови, готовое разрыдаться, свернувшись в углу.
— Да, сейчас выйду.
Мисаки набрасывает большое полотенце на голову, прячась от отражения, и усиленно трёт волосы, закусив губу. Всё будет хорошо, после чёрной полосы всегда идёт белая, и пусть в последнее время и навалилось кучу всего, но это не страшно. Суми ведёт себя так, будто ничего не было, а с братом Усаги он непременно что-нибудь придумает, может, стоит вовсе лишь чуть-чуть подождать и тот сам отстанет, потеряв интерес. Отец Усаги, конечно, потенциально может стать неразрешимой проблемой, но Мисаки уверен, что та встреча в метро была разовой и не повторится. Лучше сфокусироваться на учёбе, а не забивать мысли всякой ерундой — он не глядя бросает полотенце в корзину и выходит, тут же натыкаясь на Усаги.
— Ты долго.
— Извини?
Неловкая улыбка, неловкий смешок, неловкий взгляд в сторону, неловкая попытка закрыться, утаив переживания от проницательных глаз — Усаги видит его насквозь, своими проклятыми фиолетовыми глазами читая его как случайную брошюру в зале ожидания, и Мисаки это немного бесит. Его чувства должны оставаться только внутри его головы, но Усаги всегда вытягивает всё наружу, бесцеремонно вертя и рассматривая, а он беспомощно наблюдает, не в силах отобрать назад и запереть на сто замков.
Фраза про необходимость приготовить ужин корявая, ещё слишком много времени, всё успеет остыть дважды, но Усаги ничего не отвечает, просто оставаясь позади, пока он стремительно сбегает в кухню с колотящимся сердцем — хорошо или плохо? Обычно после того, как он примет ванну, Усаги начинал приставать, но в последнее время количество контакта разительно уменьшилось, и с одной стороны Мисаки рад, что ему дают простор, но с другой стороны страх, что он перестал привлекать Усаги, ядовито скалит острые зубы и капает серной слюной куда-то в область рёбер. Причина перемен не в ревности к Харухико, тогда всё было бы наоборот, но в чём же тогда? Что Мисаки сделал не так, раз Усаги отдалился, будто они правда всего лишь арендодатель и арендатор, будто между ними ничего не было, будто все те трепетные признания ничего не стоили.
были просто красивыми словами — а писатели любят красивые слова, верно?
Руки, натренированные годами опыта, подводят — нож скользит по пальцу вместо свинины, резкая боль проносится электрическим угрём по руке прямо в мозг. Кровь растекается по неровно нарезанным кусочкам, а Мисаки тупо пялится на лезвие и ставший красным палец, озадаченно хмурясь и не понимая, как так вообще получилось — кажется, он неправильно держал мясо, потому и порезался. Его вина, его ошибка, почему он вечно делает что-то не так?
почему не способен справится даже с чем-то настолько простым?
Слёзы то ли боли, то ли обиды безжалостно застилают зрение, скатываясь по щекам быстрее, чем он успевает подхватить их рукавом, и паника тоненько звенит колокольчиком — вдруг Усаги увидит? Ни к чему его волновать и выставлять себя плаксой, он не маленький ребёнок, чтобы реветь из-за пореза, в конце концов, ему уже девятнадцать, а Усаги и без того иногда подшучивает над ним. Неудивительно, ведь сам Усаги столького добился, самостоятельно и стремительно, а Мисаки вряд ли войдёт в сотню лучших выпускников.
Дурные, неуместные мысли — Мисаки с силой сжимает кулак, ощущая ноющую пульсацию в ране, и вытирает лицо насухо.
Когда он разжимает ладонь, она вся мокрая, и он задаётся вопросом, как из одного пальца может столько натечь. Надо бы обработать и забинтовать, но готовить будет неудобно, непромокаемых пластырей у них точно нет, как и чистых перчаток — придётся идти в магазин.
Как же достало.
Мисаки зло выворачивает кран холодной воды и суёт палец под струю, закусывая губу — неожиданно больно, но нужно потерпеть, пока нервы не онемеют. Порез отвратительно глубокий, под углом, будто он пытался кусок отрезать, и кровь упрямо отказывается останавливаться. Но, по крайней мере, Усаги закрылся в рабочей комнате и ничего не видит. Наверняка бы распереживался, кружил над ним весь вечер и ворковал, не давая и шагу ступить самому, и лез своими большими горячими руками под одежду, утешая.
Ведь так, да?
Мисаки поднимает взгляд на закрытую дверь и борется с искушением подняться. Пусть у них и настал странный период, но Усаги по-прежнему дорожит им, по-прежнему любит, он точно не оставил бы без внимания его рану, даже пустяковую.
можно зайти и проверить, если так уверен — но он не уверен.
Быстро заскочить, предупреждая, что собирается выйти и уточняя, не нужно ли что-то купить в супермаркете, и когда Усаги крутанётся в кресле, глядя на него через стёкла очков, надеваемых исключительно во время работы и вызывающих в животе тёплые волны — смущённо махнуть и посетовать на собственную неуклюжесть.
Нет, ни к чему. Мисаки выключает воду, с тоской таращась на всё ещё почему-то кровоточащий палец, и обматывает его бумажными полотенцами, выбрасывая из головы нелепые фантазии и сценарии — никакой лишней драмы, Усаги вовсе не стоит знать о случившемся и отвлекаться от работы, драконя Айкаву нарушением дедлайнов. Он большой мальчик и способен позаботиться о себе сам, как и обычно — Мисаки решительно кивает сам себе, игнорируя дискомфортное тянущее ощущение в груди, и вытаскивает из аптечки остатки бинта.
Криво перевязав рану, он бросает короткий взгляд на часы — время есть, Усаги вряд ли вылезет из своей берлоги до ужина, так что и не заметит его отсутствия.
может потому, что ему нет дела до присутствия?
Натянув куртку с зимней шапкой и сунув ноги в кроссовки, Мисаки вылетает из квартиры, несясь по лестнице вниз, будто сможет убежать от мыслей, выбравшись из дома — но на улице неожиданно холодно, ветер забирается под лёгкую одежду, леденя разогретую горячей ванной кожу, и он оглушающе чихает. Только простуды и не хватало, за всё время жизни с Усаги он ни разу не болел, опасаясь режима особой заботы от Усаги, но теперь ему правда страшно — что, если Усаги просто закроет его в спальне, оставив в одиночестве лечиться, ни разу не навестив и занимаясь своими делами, словно Мисаки не существует? Или позвонит Такахиро и попросит забрать его к себе, сославшись, что не может позволить себе заболеть из-за новой книги — и оставит Мисаки там, превратив запятую в точку.
Нет, Усаги никогда так не поступит. В любых отношениях наступает сложный период, когда кажется, что всё вот-вот рухнет, но лишь кажется, Усаги не из тех, кто не отвечает за свои слова и несёт всякую чушь, пришедшую на ум — он хранил свою влюблённость на протяжении десятилетия.
но весьма быстро от неё отказался, переключившись и полностью забыв такахиро, верно?
Любовь к нему не угаснет так скоро, не может — молодой продавец в супермаркете болтает по телефону и злобно цыкает, когда он заходит, но не отключается, продолжая разговор слащавым тоном. Явно говорит с девушкой, и щёки наливаются жаром, он не хотел влезать в чужой любовный разговор, пусть и парень на работе, где не место для воркований.
но влезть между такахиро и усаги не составило труда и не доставило дискомфорта, да?
Мисаки хочет влепить самому себе затрещину, но делать такое в магазине, на виду у другого человека было бы странно, и потому он закусывает губу, сжимая левую руку в кулак. Дурных мыслей в последнее время стало чересчур много, иногда настолько, что ему кажется, будто никаких других и нет. Неудивительно, в общем-то, учитывая последние события, но выставлять напоказ своих тараканов он не хочет, пусть они и расплодились — в корзину летит газировка в разноцветной банке, упаковка сладких булочек, какой-то банановый десерт, латексные перчатки и пара бинтов. Не придётся идти в аптеку, здорово — Мисаки пытается приободриться, но выходит не очень, приветливое выражение не натягивается на лицо как костюм ребёнка на взрослого, и он бросает это. Какая, в конце концов, разница, он встречает этого продавца впервые и вряд ли встретит снова, обычно они ходят в другой магазин, с большим ассортиментом и хорошей репутацией, так что ничего страшного не случится, если перед этим человеком он покажется угрюмым и расстроенным.
— Чёрт, давай, я перезвоню.
Парень без бейджа пробивает товары, подсчитывая итоговую сумму, и даже не пытается скрыть недовольство. Мисаки не понимает, почему он вообще тут работает и как его не уволили — всегда можно подыскать вариант получше, который не будет настолько раздражать, но давать непрошенный совет или заводить диалог нет ни настроения, ни сил, любопытство едва теплится внутри и мгновенно затухает, стоит перешагнуть порог магазинчика с пакетом в здоровой руке. Теплее не стало, и он почти уверен, что увидел пар на выдохе. Стоит поспешить домой, но ноги отказываются бежать, вяло переступая по тротуару — он смотрит на медленно двигающие ступни, и в голове пустеет. Просто идёт, наблюдая, как мотаются длинные шнурки, как где-то на периферии мелькают чужие ботинки, слушая шуршание пакета и гул проезжающих машин — и не думает ни о чём, испытывая странное подобие умиротворения и не замечая холода, крепко обнявшего всё тело. Так странно, но около приятно, наверное, повод как следует поразмышлять, но он не хочет — дверь квартиры вырастает перед носом внезапно, и он замирает, растерянно моргая и не понимая, как успел добраться.
Неважно, пора заняться ужином.
Дом встречает оглушающей тишиной, теплом и родным запахом, от которого неприятно тянет где-то у желудка — Мисаки аккуратно вешает куртку и ставит обувь, замечая, что ошмёток бинта пропитался кровью.
— Где ты был?
Голос Усаги застаёт врасплох, Мисаки вздрагивает и едва не вскрикивает, испуганно поворачиваясь — Усаги стоит у двери в гостиную, будто ждал его. Серьёзный, мрачный и удушающе пахнущий сигаретами, отчего-то он вызывает желание убежать в ванную и закрыться до утра. Но он натянуто улыбается, демонстративно приподнимая пакет, и начинает болтать о всякой ерунде, забивая тишину бессмысленными словами, совсем не теми, которые действительно нужно говорить, и Усаги не перебивает, лишь сверлит тяжёлым взглядом, придавливающим к полу — Мисаки прячет раненный палец и сбегает в кухню, возясь с продуктами, и за излишне громкой болтовнёй не слышит, как Усаги подходит сзади.
— Хватит.
И он послушно замолкает, оборачиваясь и неловко прижимая к груди зачем-то вытащенный из холодильника сельдерей.
— Ммм? Что-то не так?
— Всё не так.
Усаги протягивает руку и касается его волос, хмурясь и сжимая челюсти — Мисаки редко видит его злым, и сейчас как раз такой редкий случай, и ему очень-очень хочется уйти куда-нибудь подальше и вернуться, когда буря минует. Глупо, конечно, ведь его не обидят, не ударят и не накричат, но рассерженный Усаги — это абсолютно неправильно, и Мисаки чувствует, как вина старым школьным другом забрасывает руку на плечо. Он не хотел доставлять Усаги проблемы или как-то осложнять ему жизнь.
но теперь само присутствие мисаки рядом превратилось в проблему, ведь иначе усаги не был бы зол, верно?
И что ему делать?
— Ты замёрз. Тебе стоило высушить волосы прежде, чем выходить.
— А? Д-да, ты прав.
Какой-то дурацкий обмен репликами, словно они незнакомцы, вынужденные коротать время вместе, и это сравнение отдаёт горечью на язык. С каких пор всё так плохо, что им не о чем поговорить?
первая трещина появилась, когда суми попытался отнять усаги, и окончательно всё треснуло, когда появился харухико — и это всё его вина, не так ли?
Если бы он не пошёл с Суми в тот вечер, если бы он был настойчивее, если бы он сказал те три слова, когда Усаги просил, почти умолял, если бы он был решительнее и сразу расставил все точки с Харухико, если бы он был лучше — Усаги бы не выглядел сейчас так. Может, ему в самом деле надоело и он просто раздумывает, как выкинуть его из жизни, не обидев и не рассорившись с Такахиро?
Кажется, он всё же подхватил воспаление лёгких — в груди ужасно тесно, словно рёбра стали значительно меньше, и ему трудно дышать.
— Я… эм… Усаги…
Усаги терпеливо ждёт, когда он договорит, выглядя всё также мрачно, но Мисаки не знает, что должен сказать, что вообще люди говорят в таких ситуациях? И в какой они ситуации — в шаге от расставания, уже расстались или его просто наказывают за нерешительность? Он не знает, но сама мысль о том, чтобы прямо спросить, вызывает отторжение и дрожь. Вдруг выяснится, что всё уже давно кончено и Мисаки — дурак, не понявший очевидного? Вдруг Усаги ответит, что устал от неопределённости, устал ждать ответного признания?
Во рту ужасно сухо и кровь шумит в ушах.
Было бы здорово, если бы сейчас ворвалась Айкава или Исака, бесцеремонно и громко, разрушая напряжённую атмосферу и заполняя пространство исключительно рабочим настроем, или позвонил брат, перетягивая всё внимание Усаги на себя на как минимум час, давая Мисаки возможность сбежать, оттянуть момент неизбежного — но дверь остаётся закрытой, а телефон безмолвным. Он должен разобраться со всем самостоятельно, здесь и сейчас, но Мисаки не хочет, не может, только не сегодня, но его не спрашивают, Усаги возвышается непоколебимой скалой, грозящей похоронить его под собой, и Мисаки почему-то ощущает, как набухает ком в горле.
Не дождавшись внятного ответа, Усаги устало вздыхает, словно разочарован в нём, и уходит, оставив в одиночестве стоять посреди кухни, глупо сжимая в руке сельдерей. Хлопок закрываемой двери ударяет по нервам, Мисаки вздрагивает, с хрустом сжимая овощ, и кусает губу, сдерживая проклятые детские слёзы, какого-то чёрта хлынувшие из глаз.
Ну почему он такое ничтожество? Почему он не может хотя бы спросить, в чём проблема, почему он способен только тупо ждать, когда Усаги сам проявит инициативу, почему он всегда всем доставляет неприятности? Ему уже девятнадцать, достаточно взрослый, чтобы решать проблемы, а не только создавать их, но никак не получается, он разгрузил брата, позволив сфокусироваться на построении семьи с женой, но обременил Усаги —
потому что мисаки — источник неприятностей, и куда бы он ни пошёл, с кем бы ни стал жить, неприятности придут следом.
Горький очевидный факт, проверенный временем и людьми, и Мисаки готов взвыть — но нельзя. Он опускается на пол, крепко зажимая рукой рот, и плачет, ощущая болезненное давление на челюсть, будто бы немного отвлекающее от блендера в груди, медленно, слишком медленно, мучительно медленно смешивающего всё в единую грязную кучу. Сельдерей с тихим стуком падает, пальцы комкают кофту, пытаясь нащупать кнопку и переключить режим — разумеется, ничего нет, нужно лишь терпеть, пока всё не закончится, пока множество чувств не сольются во что-то новое и непонятное, что будет невозможно разделить.
Было бы здорово, если бы Усаги почувствовал, что ему плохо, и спустился, утешив, сказав, что любит, что не бросит, что всё наладится, что Мисаки ни в чём не виноват — но так бывает в книжках и фильмах, а не в реальности. В реальности не существует родственных душ, судьбы и прочих романтичных штук, Усаги не прочтёт его мысли или эмоции, красная нить не натянется под рёбрами, притягивая к Мисаки, остро нуждающемуся в капельке поддержки, колокольчик не зазвенит пронзительно в черепе, поднимая тревогу. Так не бывает, но Мисаки мечтает — в этом ведь ничего плохого, пока мечты остаются мечтами, не покидая головы, всего лишь иллюзии разума, позволяющие верить, что настоящая, вечная любовь есть не только на бумаге, она вокруг, витает где-то совсем рядом, одаривая счастливчиков благословением, и, может, они с Усаги как раз такие счастливчики. То, что между ними, не может быть прихотью, или поверхностной влюблённостю, или банальной похотью, прикрытой ложью.
но почему нет? усаги трясся все эти годы над такахиро, боясь лишний вдох сделать, а ему штаны расстёгивает при любом случае.
Тошнота внезапно закипает в желудке, отдавая кислотой на язык, и Мисаки судорожно вскакивает, склоняясь над раковиной и дрожа. Всё это глупости, Усаги любит его, Усаги хороший человек, он просто выдумывает всякого от усталости и переживаний, ему нужно покончить с Харухико и как следует отдохнуть, набраться сил и, может, откровенно поговорить с Усаги, наконец признав, что действительно счастлив с ним, что хочет и дальше жить вместе. Нетрудно, вовсе нет, но спазм скручивает внутренности, пальцы впиваются в бортики, а за слезами ничего не видно.
ему любой сойдёт, верно? может, так и есть, и он взял первого, кто попался под руку и оказался достаточно тряпкой, чтобы не сказать «нет».
Недавний перекус выливается отвратительной жижей, забивая пищевод и не давая вдохнуть, и Мисаки надсадно кашляет, захлёбываясь.
больнострашноплохоТЫЗАСЛУЖИЛЭТО
Мисаки падает, ударясь коленями, едва успев вывернуть кран, смывая рвоту, ведь Усаги не должен увидеть — нет ни шанса, что он что-то слышал на втором этаже за закрытой дверью, клацаньем клавиатуры и полной сосредоточенностью. Вонь забивается нос, требуя, чтобы он немедленно
ПРЯМОСЕЙЧАС встал и навёл порядок, как можно скорее, пока Усаги не вышел за энной кружкой кофе или в туалет, пока желание не сбылось и кто-то из издательства не нагрянул напомнить о сроках.
Грохот книг, на самом деле вовсе не настолько громкий, пугает до перекрутившихся в узел кишок и сердца, на мгновение забывшего, что ему положено биться — вдруг Усаги выйдет?
Но дверь закрыта, тишина снова заполняет квартиру. Мисаки выдыхает, обессиленно прислоняясь спиной к прохладному холодильнику и смыкая воспалённые веки — мерзкий привкус жжёт язык, пот неприятно стягивает спину, а порез на пальце ноет. Надо принять душ, опять, и наконец обработать нормально рану, и взяться за ужин, ведь свинину придётся выкинуть — за время похода в магазин она заветрилась и протипалась его кровью, и один взгляд, одна мысль о том, чтобы это съесть, поднимает новую волну тошноты. Отвратительно, Мисаки жмурится до разноцветных точек и похлопывает по щекам, пытаясь взбодриться, но улыбка, пусть и наигранная, отказывается ложиться на губы.
Только это неважно.
Мисаки торопливо запихивает мясо в пакет, откладывая в холодильник, чтобы позже отдать уличным животным, и бежит в ванную, прикидывая, что у них есть из продуктов для ужина на скорую руку — немного рыбы точно есть в морозильнике, плюс рис, тушённые овощи и бобы из магазина. Вполне достаточно, а до завтрака он успеет прийти в норму и сходить в круглосуточный, закупившись всем необходимым.
Получается план, вселяющий уверенность, и Мисаки улыбается, выдавливая пасту на щётку и старательно не смотря в зеркало.
Потому что улыбка в отражении похожа на кривую трещину.
