Раб Судьбы, Заложник Чувств

Тысячи людей. Миллионы литров пролитой крови. Ссоры. Конфликты. Бессонные ночи. Крики. Рыдания. Стоны. Боль. Ненависть. Страх. Ужас. Предательство. Слепая отвага. Стена Мария. Стена Роза. Жертвы, ошибки, потери - всё было не зря. Ведь сегодня, встречая подле окна гостиницы, уже ставшей уютной квартирой, Эрен с лёгкой улыбкой на лице встречает вечернее звёздное небо доброго праздника в честь недавней победы над врагом и успешной обороны стены Сина. Конечно, сражение ещё не окончено. Ещё многое предстоит. Ещё не раз окажется он вместе со своими друзьями на волоске от погибели. И всё же - у многих людей, у мирных жителей, боевых отрядов, у Армина, Микасы, наконец появился шанс хоть немного отдохнуть и пожить, для себя и любимых. Настала - пусть и не вечная - пора процветания для их народа. С этой светлой, доброй мыслью, обхватив чашку с чаем двумя своими полузамёрзшими ладонями, устремляет Йегер взор с высоты свободно в волнах ветров парящей птицы на улицы города Яркел. Прекрасное величие королевского центра не опускающего руки государства. Столько огней. Блестящие стёкла, освещающие путь лучами полусонной Луны. Завораживающая архитектура. Прекрасные узоры витражей. Чудные мирные песни, ласкающие слух. Да. Они это заслужили. Почему же сам Эрен, являясь одним из выживших в тяжёлой схватке, состоявшейся полторы недели назад, не составляет в миг гармонии компанию дорогим своим друзьям? Определённо, сейчас находиться с ними рядом, слышать их оживлённое дыхание, чувствовать тепло здоровых их тел он желает, пожалуй, больше всего на свете. Однако, ради праздника, ради растекающихся в радости их губ, ради восторга в их глазах, будучи обречённым на тяжёлую ношу, будучи монстром для любого ребёнка, угрозой для многих солдат, зверем для отцов и чудовищем для матерей, должен всё-таки провести этот день в слегка унылом одиночестве. Народ набегает - кажется издалека, даже жалкой части их населения без труда хватит, чтобы не оставить ни единого свободного пространства, не только в здании богатого банкета, но и на свежем воздухе возле него. Он делает пару глотков, чуть не обжигая язык - вперёд всей толпы к зданию выбегают озорники-коротышки и проказницы-малышки. Столько энергии! Столько запала! В таких-то небольших телах. Даже по-доброму завидовать хочется - у самого-то порой сил двигаться не хватает даже в демоническом своём обличии. Отпивает ещё немного - за детишками в быстром темпе пытаются умчаться молодые и зрелые мамы. Забота. Любовь. Воспитание, ласковое и чуть порой холодное. В сознании пролетают грусть и жалость. Во рту быстро скапливается комок слюны. Эрен сглатывает. И с облегчением - так ему кажется - вздыхает. Напиток стынет. Глотки становятся более жадными. Появляются и мужчины - военные и торговцы, в одежде как строгой, так и достаточно обыкновенной. Чая остаётся немного - лишь на самом дне, пара-тройка капель, не более того. Многие из них под рукой ведут вперёд стариков, еле передвигающих ногами. Вновь он касается края чаши своими губами.... ...Сморщенных, крехтящих, наверняка что-то неразборчиво бубнящих себе под нос. Чуть запрокидывает голову назад. Готовится к последней на сегодняшний вечер встрече с успокаивающим ароматом зелёных трав... ...Стариков, что успели прожить свой век. Стариков, воодушевляющих других на чудную, долгую жизнь. Губы начинают дрожать, ноги чуть трясутся - наверное, от холода. Пальцы сжимаются - будто в кулаки, будто испугавшись мороза... ЖИЗНЬ, ДО КОТОРОЙ БОЛЬШИНСТВУ НЕ СУЖДЕНО ДОБРАТЬСЯ. ...И чаша лопается на части. Кровожадные осколки, крупные и мелкие, оставляют на верхней губе, щеке и ладонях крошечные и относительно глубокие раны. — ЧЁРТ! - боль проносится по телу. — Чёрт! - от кончиков пальцев до плеч, от подбородка до ушей. — Чёрт... чёрт... - и слабеет, так же внезапно, как и появилась. Грудь охватывают оковы. Горло что-то сдавливает. Задыхаясь, разучившись наполнять лёгкие кислородом, Йегер стонет, словно еле живой труп. Опускает голову. Смотрит на собственные руки, торопливо по которым - по самые локти, под лёгкую ткань рубашки - разливаются тонкие ручьи алого цвета. Руки убийцы. Маньяка. Беспощадного дьявола. Чувствует, как во рту расплывается давно знакомый вкус металла, пробуждающий безмерное отвращение. — Так правильно. Так правильно.... Правильно. - и, прижимая до ноющей боли сильно нижнюю челюсть к верхней, зубы сдавливая до хрустящего скрипа, раз за разом напоминает себе о печальной истине. — Другого варианта нет. Его нет. Так должно быть... Должно! - голова идёт кругом. Всё тело так и тянет в сторону. Его шатает, тошнит, опять, как две недели назад. Вот-вот завтрак вылезет наружу, расплескавшись гадкой жижей по всему полу. — Сопляк... Не смей. Не думай даже! - нет. Он должен быть сильным. Выбора не дано. Обязан позабыть о том, что значит быть мальчишкой. О том, что такое отчаяние. О том, что такое совесть. Что такое милосердие. Что есть добро и зло. Обязан помнить: слёз пускать - как было раньше - отныне права лишён. И плевать, что о нём скажут. Плевать, что не будут им гордиться. Плевать, что на земле этой не будет стоять его личного надгробного камня. Так - и только так - все, кого сейчас знает, все, с кем не был знаком, все, кого увидеть никогда не предстоит, будут по-настоящему свободными. Одни перестанут существовать в вечном аду. Другие - познают рай. Не достойна ли такая идея - прекрасная, словно рассвет нового дня - даже самых великих жертв? Он склоняется, присаживается неторопливо на правое колено. Бережно, аккуратно собирает окровавленными руками то, что осталось от разорвавшейся кружки. Складывает осколки в левую ладонь. Поднимается. Подходит к мусорному ведру. Слышит тревожный звон посуды и еле уловимый хруст сухой корки сладкого граната, что вчера притащил Армин, не устояв перед красотой не самого дешёвого рынка. Задрав повыше рукава, предплечьями коснувшись края холодной металлической раковины, корпус подав чуть вперёд, смывает парой движений с лица и ладоней собственную кровь. Затем ещё раз - по вине жалкого человеческого организма, не способного восстанавливаться так же скоро, как конечности Титанов. Ещё раз - ведь жидкости цвета благородной розы не становится меньше. Ещё раз... Ещё раз... Ещё раз... И так до тех пор, пока не приходит в голову одна гадкая мысль. Есть ли в этом всём смысл? Радуется за товарищей, снова и снова. Улыбается спокойно, дружелюбно невинным детям, играющим на улице - снова и снова. Друзьям помогает в готовке. Снова и снова. В конце дня произносит им на прощание отрывисто "спокойной ночи". СНОВА И СНОВА. Вот только чего ради? Пытается убедить себя, что и сам счастья достоин? Пытается смыть так с себя все грехи, которых избежать не суждено? Но разве очиститься от такого хоть кому-то под силу? Разве это то же самое, что у раковины умыться или искупаться в реке? Нет. Конечно же, нет. Тут и бескрайнего океана будет мало - такие пятна грязи вымываются лишь карой божьей, никак иначе. Тело тяжелеет. Руки, более его не слушающиеся, застывают под весом струи кристалльно-чистой - затем перемешивающейся с кровью - воды, почти ледяной, еле теплой. Спина, слегка округленная, становится подобием неподъёмного камня. Губы, мягко оторвавшись друг от друга, превращаются в непослушные лепестки горной руды. Он застывает на месте, будто уродливая статуя. Словно слёзы ласкового дождя - стекая по щекам, подбородку, иногда спускаясь к шее - падают с силой кровавые капли на замятые рукава. И белоснежную ткань украшают разного размера, иногда сливающиеся воедино алые кляксы. Интересно, как бы выглядел он, если б облик внешний говорил о состоянии души? Кровью был бы облит - с головы до ног? Нет. Мало. Кровь без конца выливалась бы ещё из всех щелей. Из носа, из ушей. Изо рта, сквозь зубы. Из глаз, из-под ногтей. Отовсюду. А может, и вовсе превратился бы в ходячий комок склизких внутренностей - сгусток длинных кишков, раздавленных лёгких и стучащих в одном темпе сердец? Да, пожалуй, вариант неплохой. Красочный гул улицы, недавно слабым эхом доносящийся сквозь стекло окна, сменяется пустой тишиной - верно, все уже на банкете. Кажется, громче начинает шептать водная струя - затмевая своим голосом и без того еле слышное безмолвие мира вокруг. Никаких приказов. Никакой опасности. Нет взрывов и плача. Одна лишь гармония. Уют. Хоть ненадолго. Так стоит Йегер минуту.... Две... Раны и царапины горят - словно обрубленное бревно в пламени костра - гадко, надоедливо. Щекочут кожу алые ручьи - чуть задевая область возле левой ключицы, проползая неспешно к груди. Наверное, так мог бы простоять он хоть целую вечность - забыв о всех проблемах, заботах, тревожных мыслях. Однако... — Эрен! Ты у себя? - ...выбивает вдруг его - словно гром огненной молнии среди приветливого, полного душистых облаков неба - из очаровательного гипноза голос, что ни с одним другим спутать никогда б не смог. Микаса. Как и всегда, её голос, теперь повзрослевший, по-женски обворожительный, звучит нежно и мило - пусть и присутствует в нём пара ноток грубой решительности. Что-то забыла? Что-то спросить вдруг понадобилось срочно - настолько, что аж обратно прибежала, да так скоро? Так праздник разочаровал - что ни на минуту лишнюю решила не задерживаться? Зачем она спрашивает, если - как они оба знают, как и всегда - не дождавшись какого-либо ответа, лишь ровно два раза стукнув кулачком по двери, обязательно зайдёт аккуратным шажком в комнату без лишней в голове мысли о собственной невоспитанности? Он бы задал эти вопросы - дождавшись затем на них ответов. Заставил бы парой слов Аккерман слегка смутиться, к полу голову направить и отрывисто, зажато выдохнуть через рот одну или пару струек воздуха. Обязательно. Вот только, кран закрутив обратно, остановив движение воды, к девушке направив свой взгляд, её увидев серые с лёгким оттенком карего глаза, как и всегда прежде мягкие, Эрен осознал одну важную вещь: кровь свою так он и не смыл с себя прочь. Аккуратная, скромная приветливая улыбка и спокойные её брови тут же сменяются гримасой ужаса. Вмиг корзина с фруктами выскальзывает из хвата женской ладони, затем с грохотом падая на поверхность пола. Он хочет объясниться, сказать, что просто неудачно поскользнулся с посудой в руках. Но, не успев открыть рта, невольно позволяет Микасе с полным тревоги "Что случилось?!" сократить расстояние до нескольких жалких сантиметров. Она осматривает его с головы до ног, словно в возможных движениях тела желая отыскать ответ. Тянется всеми своими пальцами к грязным его щекам - будто с заботой, ласково утешая, желает их обнять - но при том, поджав виновато плечи, останавливается на половине пути, очевидно, из нежелания делать касаниями больно. Она ведь уже что-то выдумала, верно? Думает, что подрался с кем-то? Что с ножом на него напал разгневанный фанатик - один из тех, что так желают ему смерти из-за силы Титана? Или, может, выдвинула предположение, что с жизнью покончить удумал - подобно отчаявшимся душам, режущим по воле страха собственные вены? Есть вообще смысл что-то отвечать? Поверит ли она в то, что ей скажут? Вряд ли, пожалуй. ...Хотя следов побоев в его комнате нет совсем - ни намёка на какую-либо схватку. Всё на месте, никакого бардака. Да и видно по движению алых извилистых линий: себя он убить не пытался. С этой мыслью, твёрдой, ставящей точку в мимолётном вопросе, Эрен касается кисти правой её руки, осторожно, почти невесомо - ровно так же, как могла бы и она, не обращая внимания на любые преграды, дотронуться до его лица. — Всё хорошо. Кружку разбил. Поскользнулся. Упал. - он не вздрагивает плечами - не поддаётся трусливой мысли, что ложь его раскроют. Не прячет взгляда, ведь понимает: вариант лучше ему неизвестен. Держится прямо, не трясётся еле заметно в коленях, не качает головой. Лишь смотрит на неё в ответ, ровно и безмятежно. - Ничего серьёзного, Микаса. Всё в порядке. - ведь так не станет вызывать он ненужных подозрений. Верно? Её лицо становится, кажется, спокойнее. А тонкие её губы - лишь слегка, как привык считать Йегер, по-милому пухловатые - перестав с напряжением давить друг на друга, нежно расходятся, словно пара в танце. Взгляд, недавно переполненный тревогой, скромно опускается чуть ниже - к красного цвета ручьям, снова и снова стекающими к его локтю. — Нужно обработать раны. - а голос, только что взволнованный, превращается в приятный убаюкивающий шёпот. Она так и не доводит своих пальцев ни до одной из его щёк, ни до кожи на его шее. Лишь, задержав на пару мгновений дыхание, освободившись плавным движением от его слабого хвата, бережно обнимает за ладонь. Такое это всё-таки необычное чувство. Казалось бы, только Микаса с улицы пришла, укрывшись в здании от чуть холодных ветров - а в касаниях её одно лишь тепло. Приятное, сладкое тепло, что готово защитить от любых невзгод. Эрен хочет, чтобы она сжала руку его посильней - и плевать, если будет больно. Желает сообщить, чуть слышно, о том, как с ней рядом быть хорошо. И всё же, говорить подобного - или даже думать о таком - не должен тот, кто сравним с дьяволом. — Верно. Я разберусь с этим. - Йегер отвечает, чёрство, грубо, словно сварливый дед, которого в пятый раз за день достали наглые детишки. — А ты займись своим делом. - после чего без лишней резкости оттягивает руку на себя. — Тебе одному неудобно будет. Я помогу. - а она не отпускает. Всё держится за него - словно не думая даже возвращаться к корзине и выскочившим из неё продуктам. Зачем ей это? Почему хочет так его руки обработать, тряпкой обвязать? К чему всё это - они же не на поле боя? Задаваясь этими вопросами, снова и снова, наблюдая за тем, как вглядывается она в его пальцы, Эрен не замечает того, что молчание становится до неловкости длинным. — Ты ведь не против, да? - настолько, что доброе предложение Микасы превращается внезапно в мягкий, робкий вопрос. Как ему быть? Нельзя ведь соглашаться, верно? Обязан произнести лишь краткое пустое "не нужно". Или, может, высокомерное, чуть наглое "я лучше справлюсь сам". Вот только в горле появился комок. И столь он огромен, что не способен Йегер прошептать даже дружелюбное "не утруждай себя". Он не молвит и слова. А она вновь поднимает голову, заставляя взгляды их пересечься на незримой линии доверия и заботы. Осторожненько улыбается уголками губ, как бы говоря с теплом "не бойся, я буду аккуратна". Эрен всматривается в её милое красивое лицо, в серо-карие камушки, наполненные искренностью и лаской. Напоминает себе, в последний, раз: нельзя. И, спустя ещё секунду - может, две - сдаётся. Трусливо бежит от женских её глаз, голову направляя к ногам. После - хмуро мыча, еле заметно кивает. — Идём. Они проходят к кровати, неспешным, глухим шагом, по звуку напоминающим хаотичную мелодию какой-нибудь песни. Микаса отпускает его руку - и согревающее тепло уходит, так же мимолётно, как и пришло. Присаживается на колени возле деревянного ящика. Неторопливо начинает доставать бинты, тряпки и химические лечебные вещества. А он лишь наблюдает за ней. В самом деле, в лекаря играть надумала. Склонилась перед ним к полу, совсем забыв о корзине. Как же это по-детски наивно. Как безрассудно, глупо. Несправедливо и смешно. Прыгает перед ним на задних лапках, послушно и жалко. Не может даже представить того, что стать ей придётся той, чей взмах меча станет для него последним. Унылое зрелище. Грустное, пожалуй. Печальное. До жадной пустоты, порабощающей сознание и душу. С этими мыслями, заполонившими голову, Эрен присаживается на край постели - будто пациент, в тридцать седьмой раз пришедший к знакомому врачу. Аккерман возвращается из положения сидя. Смачивает чем-то кусок ткани. Он вытягивает руку вперёд, ладонью вверх. И в тот же миг, с прикосновением влажной тряпки, до самого плеча пробирает его жгучее чувство боли. Морщась, слегка сдавливая в тонкую линию губы, Йегер невольно вспоминает, как его раны обрабатывали впервые. Помнится, тогда дёргался он, беспрестанно дрожал. Пожалуй, если б и в тот раз это была не Микаса, заорал бы он на весь город, ничего не стесняясь. Всё-таки нечестно, что, как бы ни хотелось счастья, в мире ужасном, беспощадном человеческой душе необходимо привыкать к страданиям. Слегка стягиваются порезы, смывается кровь - и оковывают правую ладонь полугрубые бинты. Все повторяется и с другой рукой, после чего остаётся лишь лицо. Невесомо, легко и нежно она касается области щеки, края подбородка, участка возле нижней губы. Эрен замечает - до отвращения воздух вокруг пропитан спиртом. И всё же, почему-то, он чувствует, что не желает совсем того, чтобы миг, в котором сейчас находится, закончился слишком быстро. — Тебе не больно? Всё хорошо? - она вновь говорит с ним, еле слышным, успокаивающим шёпотом. Он произносит в ответ кратко и холодно: "Порядок". — Ты стал такой взрослый, Эрен. - теперь, кажется, чуть усмехается. И на лице её появляется тёплая улыбка. — Раньше ты очень этого боялся. - сама того не желая, называет его ничтожным трусом. Но делает это так заботливо, очаровательно, что грудь по непонятной причине наполняется жаром. — Даже просил звать кого-нибудь поопытнее. - не тем жаром, что испытывает предатель, убегая с поля боя, или убийца, услышавший решение суда. — А ещё стеснялся. - но жаром, что так похож на тот, который окутывает ребёнка в его мягкой маленькой кровати, когда любящая мать прячет его под одеялом от ночного холода. — Да. Ты тоже выросла. Руки не дрожат, как в первый раз. - зачем они об этом говорят? Почему они вспоминают о прошлом? — Значит, раньше было больно? А ты врал? - и, правда, чего ради обманывал её когда-то? Ради того, чтобы слабаком не показаться? Чтобы не говорили ему вновь о том, что поступление в корпус разведки было ошибкой? — Нет. Почти ничего не чувствовал. - или из нежелания огорчить словом ненарочно? - Я просто про руки сказал. - ровно как сейчас? Может, так. Гадать придётся долго. Куда лучше узнать ответ на немного другой вопрос. — К чему вообще этот разговор? Микаса вдруг замирает - на две секунды, не более - после чего с какой-то неуверенностью подтягивает к груди свои как никогда уязвимые ручонки. Вроде, пытается ответить - но лишь сглатывает, затем отводя взгляд в сторону. А щеки её покрываются лёгким, прозрачным румянцем. Чего он такого сказал? Кажется, обычные слова произнёс. Поинтересовался просто. А чувство такое, будто допрос подозреваемого решил устроить - выглядят они как жертва и хищник. Хотя, пожалуй, странно, что дикий зверь мирно, покорно сидит на постели, в то время как добыча стоит пред ним в полный рост. Забавная картина. Будь она творением какого-нибудь художника, многие аристократы назвали бы её достоянием культуры. Несомненно. Ещё бы и на аукционе продали за огромные деньги. Жаль только, что это всё-таки реальность. Реальность, в которой, увы, не нашлось места чему-то прекрасному. Пальцы вновь сжимаются в кулаки - заставляя от того в меру тугие бинты с жалостью протрещать. Да так громко, что тут же возвращается к нему Аккерман из смущённого транса. — Эрен, ты что! Перестань! - и руки его слабнут, словно от тревожного материнского крика. Она ведь так испугалась, что даже про его раны забыла. Хотела выстроить удобный мостик к теме, что её волнует, так? И встревожилась она потому, что решила, будто попытка не удалась. О чём беседу вести думала? Сказать желала о том, что его действий не одобряет? О том, что запуталась в сетях бесконечной войны? О том, как людям тяжело? Спросить собиралась, когда всё закончится, не терзают ли его сомнения? Знает же, что на некоторые вопросы он ответить не может. Понимает же чудно, что о ситуации в оставшихся городах в курсе он - как никто другой. Понимает же, что беседы подобные только попусту грудь терзают. И всё же... — Ответь на вопрос. - валяй. Пусть спрашивает. О чём угодно. — Это не важно... - и плевать, если то может его ранить. — Отвечай. - плевать, если подействует на нервы, разозлит. — Эрен, правда, я... - ведь сам он разорвёт на части души многих. — Отвечай. Живо! - а его душа, не имеющая возможности идти по пути света, заслуживает и куда более страшных страданий. — Хорошо. И вновь тишина. Казалось бы, мирная - словно та, с которой приходят первые лучи солнца после ночной поры, дабы разбудить первых пташек. Однако напряжение во всём теле не улетучивается прочь. Напротив, становится лишь хуже - с каждой новой пролетающей мимо секундой безмолвия. Так становится противно, что подходит к горлу привкус яростного крика. И пробегает он выше, поднимается всë ближе к языку. Подбирается к зубам, чтобы через мгновенье отскочить от них эхом. — Мы с Армином очень волнуемся. - но затем, с приходом желанного голоса Микасы, уходит, будто никогда его и не было. — Ты отдаляешься от нас. Постоянно. Зачем, Эрен? - вновь её рука касается его щеки, снова нежный указательный её палец касается мочки его уха. — Мы знаем, что тебе нелегко. Всем сейчас сложно. Но не нужно убегать. Мы поможем. Мы хотим, чтобы у тебя всё было хорошо. — опять она касается его мокрой, уже чуть высохшей тряпкой, приводя тем в недовольство две ранки возле уголка губ. — Мы хотим быть рядом с тобой. - почему так сейчас ему тепло? Почему настолько приятно, что и звука издать невозможно? — Мы любим тебя, Эрен. Очень любим. — дело всё в том, что гладит мягко большим пальцем она его кожу? Или в словах, что приходится слышать? Это ведь не просто переживания, так? Не просто волнения двух дорогих друзей, вовсе нет. Это что-то вроде признания в любви. И Армин здесь ни при чем. Просто легче так Микасе мысль передать - от одного только своего имени сказать такого б не смогла. А иначе, если это не правда, почему так горят её щеки? Почему так взволновано еë лицо? И почему красивее она сейчас, чем когда-либо? — Мы всегда будем вместе, хорошо? Пожалуйста. - и голос почему еë слегка дрожит, да так мило, что пробирает все тело желанием улыбнуться? — Я... Не хочу, чтобы мы теряли друг друга. Почему выскальзывает из еë ладони полупрозрачная ткань, затем, по волнам воздуха, в отчаянном недолгом танце спускаясь к постели. Почему оказывается лицо его в еле ощутимых, до безумия заботливых женских объятиях? Почему проникают в гущу волос её пальцы? Почему прижимается его щека к еë животу? Почему слышит его ухо беспокойный стук еë доброго сердца? Она ведь ждёт ответа, верно? И тишина не сделает лучше. Выходит, как бы того он ни желал избежать, обязан сказать то, что обязательно поможет ей отыскать в жизни счастье. — Микаса... Знаешь, я думаю, давно должен был тебе кое-что сказать. - и не важно, если будет то тяжело для них обоих... — Да, Эрен? Ведь он правда хочет, чтобы в один день навсегда перестала она носить с собой клинки, проливая изо дня в день собственную кровь. Правда хочет, чтобы в гардеробе еë была лишь гражданская одежда - вроде той, что можно увидеть на ней прямо сейчас - подчеркивающая воспитанность и скромность. Чтобы по ночам, пряча оголённое тело под пледом, мирно она засыпала, без лишних тревожных мыслей в голове. — Я до сих пор помню тот день, когда мы с тобой в первый раз встретились. Помню секунду, когда ты стала членом нашей семьи. - и потому должен произнести что-то доброе и искреннее. — Помню, как помогала моей матери с готовкой. И как любила засыпать с открытыми окнами. - что-то замечательное, но невинное и простое в тот же миг. — И сейчас, похоже, пришло время сказать, что я к тебе чувствую. Уже давно откладывал. - чтобы затем, невзирая на красивые, мягкие, нежные её мечтания, на мимолётное замирание её дыхания... — Я тебя ненавижу. - ...разорвать на части всё то, что когда-то связывало их. В один миг объятия Аккерман слабеют - словно чистый снег с приходом весны. — Меня давно тошнит от твоих касаний. Такие смазливые и лицемерные. Гадость. Будь так добра, отпусти меня. - и через секунду разделяет их пространство холода и пустоты. Эрен знает: нельзя делать пауз, надо говорить без умолку. И всё же, сам того не желая, на одну лишь секунду поддавшись призрачной силе, пытающейся сдавить его - как снаружи, так и внутри - в мёртвый, безобразный комок, он позволяет Микасе сказать пару слов. — Неправда. Это неправда. - ...еле слышных, мягких, робких слов. Ну что ей мешает разозлиться? Что мешает ей прорычать с разочарованием "ублюдок"? Что за глупые игры? Конечно, это ложь. Разумеется, обман. И он рад бы признаться. Рад бы с выдохом изнуренным прошептать "забудь, я просто устал". Сделать вид, что ничего не было. Заключить её тело в свои объятия и коснуться её губ своими. Попробовать, возможно, на вкус её слюну, насладиться ароматом тела. Закрыть глаза, уснуть, дабы встретить новый день. Но это невозможно. Ведь, как давно знают они все, человек не способен чего-либо изменить, если не готов принести что-то в жертву. — Не веришь, значит? Забавно. Думал, умная. А ты ещё и дура безмозглая. - так пускай же жертвой станет лишь добрая связь, что когда-то казалась нерушимой. — Как бы со смеху не сдохнуть сегодня ночью. Умора. - ...если такова цена лучшего будущего. Он поднимается с кровати, встаёт перед Микасой в полный рост. Намеревается продолжить, сломить её волю, оставить глубокие раны, что, однажды превратившись в шрамы, никогда не будут забыты. — Если ты правда так думаешь, почему на мне сейчас твой шарф, который ты тогда отдал из благородства? - но Аккерман, глазами уставившись в пол, обняв себя за плечи, кажется, еле сдерживая нарастающую печаль, напоминает о красной тёплой ткани, что оберегала еë шейку, грудь и подбородок с самого детства. И правда, почему? Как он это объяснит? Как убедит её? Чего ради пришёл в тот день на помощь? Чего ради рисковал своей жизнью? Чего ради играл в шахматную партию с самой смертью? Зачем делился с ней едой? Зачем обещал, что будет рядом? Зачем говорил, что в обиду не даст? Нет. Нет, это не важно. Всё, о чем она напоминает - просто человеческие сопли. А он не должен знать, что это такое. Не должен помнить, каково быть человеком. — Я тебя носить эту чертовщину не заставляю. И изначально на тебя его напялил лишь из-за того, что мать со своей заботой достала. Хотел просто избавиться от него. — Ты врешь. Врешь, Дурак. — Вру? Хорошо, слушай внимательно. Сжав покрепче кулаки, он двигается к ней ближе. Чтобы слышно было каждое его слово. Чтобы ничего Аккерман не упустила. Чтобы точно убедилась, раз и навсегда: не лгут напуганные люди, называя его порождением дьявола. — Ты забрала у меня внимание матери. Мои игрушки у меня забрала. Твой рот забирал у моей семьи еду, которой и без того было не так много. Часто меня подставляла, пытаясь быть хорошенькой, послушненькой сукой для родителей, которые тебя из одной только жалости приютили. - Микаса внимает его голос, превратившийся в шёпот самой смерти. — Из раза в раз я пытался отделаться от тебя. Но ты всегда шла за мной, совсем воздуха не давала. - еле дыша, запоминает каждое его слово. — Как послушная псина на поводке. Один твой вид вызывал у меня отвращение. - каждую ноту горячей, обжигающей злобы. — Помню, когда мы были в разных группах, я очень надеялся рано или поздно услышать, что тебя сожрала какая-нибудь тварь. Но ты сильная, да? Выживала постоянно. Природа тебя наградила, мне назло. - смотрела в его зелёно-голубые глаза, окутанные пеленой ярости. - Снова и снова ты напоминала мне о несправедливости мира. Многие проблемы случались по твоей вине. Ты стала символом моего несчастья. - наблюдала в его взгляде желание оттолкнуть, бросить со скалы. - И потому Я Тебя Ненавижу. Для того, чтобы затем, после всего услышанного, после мимолётного мгновенья тишины, лишь ласково прошептать: "Прости меня". Как? И это всё? Ничего больше не скажет? Не будет толкаться? Не скажет о том, как ей больно? — Ты чё несёшь? Ты для меня просто мразь. Не поняла, что ли? — Я поняла. И мне жаль. Прости, Эрен. - нет. Она всё ещё хочет за него держаться. Хочет дарить ему тепло. Хочет быть с ним. — Ты для меня пустое место. Ничто. Ты для меня ничего не значишь, дура. - но почему? Почему так ей сложно уйти прочь? Почему так сложно отпустить того, кто не желает сам держать её за руку? Почему она его слушает? Почему не закрывает уши? Почему не отвечает грубостью на грубость? — Да, я поняла. Прости... Почему не наполняет её желание от всего, связанного с ним, просто отказаться? — И я не стану извиняться. - почему в ответ на его голос лишь кивает головой? Почему всё ещё видит он в ней ту, что обязательно однажды придёт на то место, где увидеться предстоит им в последний раз? Что надо сказать? О чём нужно вспомнить? Что ещё должен он разрушить на мелкие куски, чтобы перестала Микаса извиняться, чтобы в темпе удалилась, оставляя его позади? Как может она всё это терпеть? Как не может понять, что её ласки, её доброты он не заслуживает? — Скажи, что чувствуешь. Скажи, какой я ублюдок. — Нет. Я не стану. Ну да. Разумеется. Она понимает, что нужна ему. Чувствует, что никуда уходить не должна - даже если попросят. Его речи ничтожны, слабы по сравнению с величием её души. Она ведь сильный, хороший человек. Тот, что защищает слабых и честь других. Тот, кто меньше всего думает о себе. — У Армина научилась быть такой сопливой тряпкой? - но что, если оскорбит он их общего друга? Что она сделает, если ненависть и отврещение его буду направлены в сторону их общего брата? — Смотрю сейчас на тебя и чувствую, как сблевать хочу прямо на твою рожу. Жалкая и беспомощная, прямо как он. — Он не такой. Перестань. - конечно, это поможет ей. Конечно, она вступится за него. Защитит его имя словом. Так, как всегда защищала его в детстве от лишних тумаков. — То есть? Ты думаешь, Он правда тебя другом считает? Брось, разумеется, нет. Он лицемерный и уродливый слабак, который за себя постоять не может. Никогда не мог. — Перестань, Эрен. - правильно. Пусть спорит. Пусть кричит, да так громко, чтобы все слышали. Пусть ненавидит. Пусть кулак сжимает, желая им разбить его нос или выбить пару-тройку зубов. — Это просто никчёмный жалкий пёс, который только и способен, что жаться в углу, подальше от всех проблем. Ничтожество. — Прекрати, ты так не думаешь! - пусть плачет. Пусть наполнит её отчаяние. Пусть пустота завладеет ею. Дабы затем в месте пустом родилась новая, более красивая, частичка души. — И знаешь, что самое противное в этом сосунке? То, что он этого никогда не признает. Высокомерная лживая паскуда. — Хватит! И раздаётся выстрел. Резкий, громкий. В ушах начинает звенеть. Голова ноет и трещит. А картина перед глазами расплывается в каких-то непонятных пятнах. Что произошло? Он проснулся ото сна? Нет... Почему же тогда он всё так ясно помнит? Может, умер? Глупости какие-то - ведь совсем то не похоже на чувство, что описывают ощутившие агонию или тексты тех или записей. Нет. Это был удар, наполненный праведным гневом. Пощёчина, которой так он желал. Потому сейчас взгляд упирается в стену, потому не видит он перед собой милых сереньких глаз. Потому лицо его наполовину онемело. Потому рука его поневоле тянется к подбородку - словно из желания проверить, не разлетелась ли рожа его на части, не превратилась ли нижняя челюсть в мерзкие ошмётки. Всё в норме - так подсказывают подушечки пальцев. Правда, из носа, кажется, кровь потекла. Но то вовсе не удивительно. Ведь Микаса никогда и не была слабой девушкой. Да и чувство такое, будто через секунды две упадет его тело самовольно на пол, будто вот-вот потеряет сознание. Выходит, он победил? Одержал верх в этой тяжелом для них обоих конфликте? Но почему тогда нет внутри даже самого крошечного намёка на радость? Почему так ему гадко? Должен расслабиться. Просто улыбнуться - раз появился для этого повод. Вот только... — Прости... Прости, Эрен... - всё ещё слышится её голос. Это ведь просто иллюзия, да? Просто шёпот в голове, верно? — Я не хотела... Не хотела. - он поворачивает голову обратно, медленно, без спешки, словно боясь того, что догадки его окажутся неверными. И в перемешанных пятнах, мутных и грязных, заменивших собою чёткую картину, узнаёт, сам того не желая, её силуэт. — Прости. Пожалуйста, прости меня. Но это же просто галлюццинация, так? Какое-то дурацкое видение, никак не связанное с тем, что происходит на самом деле. Что-то из будущего. Или, может, нечто из личных его воспоминаний. И настоящая Микаса уже несколько секунд убежала от него подальше, где-то в коридоре обронив чёртов шарф. Он молчит. Не отвечает - ни звуком размышления, ни смешком, ни кашлем, ни словом. А картина перед ним, милое лицо Аккерман, становится всё отчётливей. — Мне жаль. Мне правда жаль! Стоит, не двигая ни плечами, ни пальцами, ни локтями - словно остерегаясь того, что на действия его как-либо отреагируют. Не убирает с лица ручейки крови, из ноздрей пробегающих к нижней губе. — Не хотела... Клянусь, я не хотела делать тебе больно. А она, вся в слезах, дрожащая, встревоженная и грустная, лишь мягко, как и много раз до этого, протягивает свою ладонь к его руке. Йегер готовится к тому, что она пройдёт мимо, может, сквозь него. Надеется, что не случится вновь прикосновения, что ощущал он недавно. Но пролетает мгновенье. И охватывает снова его нежное, ласковое тепло. Не ушла. После всего, что произошло - Она не ушла. В глазах, в очередной раз смотрящих на чудный, нежный её лик, темнеет. Ноги вдруг подкашиваются - и оказыватеся он на коленях, изнурённый, сбитый с толку. — Эрен! Как? Как могло не получиться? Как не сработало? — Эрен, всё хорошо? Зачем она продолжает заботиться? Зачем продолжает тянуться к нему? Зачем, следуя за ним, опускается на колени? Зачем касается предплечья, зачем трогает его лицо? — Эрен, ты меня слышишь? Зачем вглядывается то в один глаз, то в другой, словно пытаясь вновь найти в них ответы? — Прошу, извини. Зачем заключает его в объятия, утыкаясь мокрыми от слёз глазами ему в плечо? — Прошу... Но я не уйду. Не оставлю тебя одного. Никогда, Эрен. Зачем продолжает спорить? Зачем доказывает какую-то свою глупую истину? — Ты самый хороший человек, что был в моей жизни. Потому я хочу быть рядом с тобой. Зачем прижимается к нему как никогда прежде? Зачем крепко так держит его за затылок, пальцами запутываясь в волосах? — Пожалуйста. Не отталкивай меня. Побудь и ты рядом со мной. В чём же дело? Что ещё должен он предпринять? Дело ведь в этой дурацкой красной ткани на её шее, верно? В этих дебльных красных нитках, что связали их судьбы воедино. Да. Верно. Стоит только снять шарф - и привязанность её как ветром сдует! Последний штрих, самый важный из всех! И как Эрен не задумался о нём прежде? Это же так очевидно! Остаётся лишь чуть подать свой корпус вперёд. Пробраться руками ей за спину. Схватить покрепче ткань. И дёрнуть с силой, способной разорвать символ единства их жизней на части. Вот только от одной этой мысли вовсе не становится легче. Напротив, тело становится лишь тяжелей. Руки, слушаться не желая, лишь висят на его плечах, подобно тяжёлым металлическим тросам. Что с ним такое? Он же всё решил. Он обязан, должен - другого выхода нет. Но только способен ли? Хватит ли сил у него собственными руками снять с неё шарф, что когда-то клялся надеть на неё ещё сотню раз? Сможет ли оголить шею того человека, жизнь которого время от времени была важнее всего на свете? Сможет вонзить ещё один нож ей в спину? Разве правда он, будучи тем, кто за неё был готов рвать глотки голыми руками, этого хочет? Разве хочет поступать с ней именно так? Разве, если всё исполнит как должно, не превратится его чистая, добрая идея о счастье Микасы в хитрую трусливую ложь? Опять слышится стук сердца, глухой и пустой, отчаянным эхом повторяющийся из раза в раз в голове. Опять сжимаются ладони в кулаки, теперь слабые, совсем не твёрдые, не те, что сравнить можно с кулаками солдата или воина. Он поддаётся объятиям, послушно и решительно. Прокрадывается руками через аккуратненькую её талию к спине. Касается алого мягкого шарфа. И... Ничего. После множества обещаний, после сменяющих друг друга осознаний лишь осторожно прижимается к ней в ответ. Впервые за долгое время, после тысяч сожалений, после нескольких сотен раскаяний, лишь вновь признаёт собственную ничтожность, демонстрирует себе, ей и всему миру жалкую свою слабость. И, позволяя очередной паре тяжёлых солёных капель выскользнуть из глаз, лишь мягко, робко, шепчет: — Прости, Микаса... - за то, что её так сильно и бесчестно ранил. — Прости меня... - за то, что не смог сделать правильный выбор. — Прости... - за то, что не смог принести жертву ради мира. — Прости. - за то, что не готов пока к жизни без неё. — Прости. - за то, что недостаточно ещё силён, чтобы сыграть в Бога. — Прости. Прости! - за то, что не может пока исполнить свою мечту. — ПРОСТИ! ...За то, что не может пока стать тем, кто так нужен ей и всему чёртовому миру.