Стартовая цена — счастье

Сладкая как сон…

      «Привет, малыш. Привет, малыш»       Глупое сердце не сжимается, но подпрыгивает и звенит мелкими колокольчиками, будто в его какао кто-то тихо подлил ликёр.       Антон что-то рисует на сложенном ещё до него листочке и не задумываясь передаёт дальше по кругу.       «Малыш. Малыш …Малыш…»       Так сладко танцует на губах… Хотя произнёс это даже не он. Глупая улыбка — непривычная, наверняка косая и пугающая, но тоже, такая сладкая, что её тянет слизать.       Нужно тихо поблагодарить Варю за свежую порцию печенья. Будь он обыкновенным человеком, с радостью спросил бы рецепт.       «Я весь день о тебе думал»       Антон глупый. Совсем глупый, даже не потому что ему кажется, будто его этими словами поцеловали в затылок, и теперь совсем ни о чём не получается думать. Он, оказывается, весь день совсем не думал об альфе, посмел забыть… А когда тот вернулся, подумал вдруг, что всё делал неправильно и не должен здесь быть — будто забыл что ему было сказано развлекать гостей!       Развлечение правда удалось, но своей заслуги в этом, Антон не видел.       Ляйсан Альбертовна и Павел Алексеевич такие замечательные! Неземные и очень светлые, их взгляд на жизнь очень заразителен. Рядом с ними кажется, что нет совершенно ничего невозможного, весь мир красив и огромен, но при этом совсем маленький и помещается в каждого, ведь все люди как-то друг с другом связаны. Антон вдруг почувствовал себя связанным со всеми, совершенно невесомым и безграничным: будто он может быть и за игральным столом, и на премьере фильма с дурацкими спецэффектами, и полететь фотографироваться с пингвинами… С ним происходило всё сразу, хотя он просто сидел и слушал чужие истории, порой, даже не про рассказчика — про тех, кого омега тем более никогда не увидит, но даже эти люди, казались родными.       К бетам он привык чуть быстрее, потому что знаком с самого утра. С ними просто, совсем легко, даже если представительный дворецкий почти не улыбается и цокает на очередную шутку напарницы. Если бы у Антона были брат и сестра, он бы, наверное, всё равно так быстро не почувствовал себя своим. Рядом с ними он забыл что мир может быть не соткан из радости и какой-то почти неуловимой, постоянной поддержки. Всего на один день, для него совсем не существовало зла.       Два человека и два Чудика,… Это они его развлекали. Такие милые, тёплые, словно им совсем не противно от его компании. А омега не справился даже с этим заданием, но...       «Мои друзья от тебя в восторге.»       Кружка давно остыла, её содержимое — тем более, а щекам так жарко… Будто в этих словах было тихое «Я в восторге» Неприлично тихое для большой компании, и щекотное. Для него одного.       Для того кто это шепнул и так хозяйски запустил свой голос в чужую голову, очень важно мнение друзей. Важно, что они решат про Антона. Для него важен… Антон?       «Спасибо… Спасибо… Спасибо…»       — Заходя в помещение или находясь в большой компании, человек всегда неосознанно ищет глазами того, кому больше доверяет, может считать своей точкой опоры… кого действительно хотел видеть.       Будто бы невзначай заметила Ляйсан. Звонкий голос порезал такой вкусный теперь, воздух. Карточки щёлкнули и снова поменялись местами — кто-то даже не отвлекался от тасовки.       Обычно Антон предпочитал держаться подальше от компаний которым выносят игральные карты — у них лица страшные и важные, и играют они, не иначе как на чужую жизнь. Здесь же, безобидные карточки с заданиями, самое сложное в которых — нарисовать что-то с закрытыми глазами.       Сложно закрыть глаза.       Да, наверное, это всё-таки была она…       Последние минут двадцать Антон совершенно ни о чём не мог сказать с уверенностью, даже самому себе — он смотрел только на Арсения.       В упор, до неприличного заметно, хотя здесь он будто бы в безопасности и мог бы так за него не держаться.       Пальцы впились в край столешницы, если отпустит — улетит. Если его о чем-то спросят — подавится собственным языком, но не выдаст ничего вразумительного. Вряд ли он уже научится так улыбаться. Он не сможет притвориться что видит ещё кого-то и находится сейчас не в смутном будущем или недалёком прошлом.       «Эти замечательные люди даже не подозревают кто я такой!»       Омега запнулся о собственные мысли и снова вылетел из них за стол, за которым, кажется, совсем ничего не изменилось. Та же шумная компания, маленькая, но каким-то образом неумолкающая, те же весёлые лица, почему-то, уже совсем привычные и приятные. Супруги не обнимаются, только потому что активно говорят, но сидят близко-близко, притеревшись плечами. Парень и девушка не смотрят друг на друга с нескрываемым глумлением, но склонившись над тарелкой, делят одно большое пирожное. Где-то по краю стола раскиданы атрибуты очередной игры, правила которой были очень понятными, минуты три назад…       — Кидай уже, фокусник! — Паша крутил кубики и увлёкшись едва не спрятал их за уши. У кого-то кончилось терпение.       За окном успело стемнеть до глубокой летней синевы, собравшиеся успели отказаться от кофе в пользу так полюбившемуся Антону, какао, однако, сам омега с трудом различал вкус напитка. Всё к чему он так старался привыкнуть, понять, и уже почти не стеснялся разглядывать — всё это покрылось дымкой и превратилось в нечеткий, растекающийся фон, ведь кое-что за столом всё-таки изменилось.       Теперь напротив него сидел альфа.       Главный. Хозяин дома. Тот, на которого укравший его на целый день Павел, даже не пытается равняться, рядом с которым почти не отличается от беты. А Он ощущается так остро, в каждом глотке воздуха, будто само пространство каждой своей клеточкой настроилось на его присутствие.       Единственный… Почему-то такой… одинокий? Его фигура выделяется среди, как нарочно, разделившихся на пары. Он сидит ровно между и не принадлежит никому. Вместе со всеми, но всегда один, и даже его безупречный костюм, всё ещё совсем не домашний, выделяется как насмешка, лишняя нота. Не может же он быть одинок в своём доме?       А напротив Антон, даже не близко, но не дышит — не может, словно их уже оставили наедине.       «В его одежде. Я в его одежде. Я… часть принадлежащего ему мира?»       — Антон, ты пропускаешь ход? — Валера спрашивает как издалека и звучит слегка сконфуженно. Нужно скорее сделать страдальческое лицо, будто ему правда выпала плохая карта.       Омега забыл на неё посмотреть, но его снова простят и сделают вид что не заметили. Как не заметили, что, наверняка, долгожданный и почётный гость, посмел нагло усадить хозяина за стол и даже не отпустил переодеться. Они могут чувствовать себя здесь как дома.       — Пропускает. — Арсений подтвердил, не моргнул, почти распорядился, — Я за него.       Таким тоном, тихо и уверенно, можно было бы вызваться на бой или пообещать вечную защиту. От самого затылка проскочили мурашки, словно омега именно это и услышал. Глупые мурашки пищали как старый чайник, а Антон очень постарался не пискнуть, и, для верности, всё-таки уткнулся в карточку.       Круг нарушен, но это тоже мало кому интересно.       Антону не интересно что с ним станет, если альфа скинет пиджак. Когда он это сделает. Не при посторонних, конечно же… И не при них об этом думать…       «Здесь только я»       Разве можно смотреть на что-то ещё, когда этот альфа так сияет на фоне вечернего неба? Когда он так перебивает руками в воздухе, оборачивается поочерёдно к каждому, обсуждает что-то живо. Даже не важно, что именно. Совсем не важно — лишь бы говорил. Потому что когда замолкает, его улыбка делает с сердцем что-то странное.       У Антона вместо сердца дырявый шарик, но как же оно устало биться!       Неужели, он так же улыбался стоя за его спиной, и эта улыбка почти коснулась уха?       «Губы. Это бы сделали губы» — почему не стыдно представлять? Течка отпустила ещё прошлой ночью, теперь он в сознании и ему снова должно быть мерзко от альф рядом с собой, а Антон смотрит и даже не может точно сказать, закрыт ли у него рот.       — Рефлексы, Дорогой, рефлексы — на Альф смотрят только так! И не переигрывай — это заметно! — учил чей-то мерзкий голос. На самом деле, она звала его иначе, но после Арсения уже нельзя пачкать это слово.       Он так самонадеянно исправляет свою память — уже одно это ему не простят.       — Если в помещении будет находиться вооружённый убийца, на него тоже захочется смотреть неотрывно. — заметил Паша, как всегда подходя к вопросу с юмором.       Его Антон почему-то услышал близко и чётко, даже моргнул. Пелена частично спала, но не так чтобы от этого стало легче.       Это так смеются? Над ним смеются? Это было так заметно? Он пропустил всю игру, или…? Если они всё ещё обсуждают тот вопрос, то сколько он на самом деле проспал?       Кажется, именно проспал: голова лёгкая как после сна, странно что вообще на шее держится, а зрение и слух приходят в норму медленно и ярко. Разбуженный омега дёрнулся как неловкий пони и едва не встал из-за стола вместе с альфой.       — О нет, если ты так подогреваешь чтобы предложить сыграть в Мафию, я — пас! — Арсений смеясь обошёл собравшихся со спины, будто бы продвигаясь в тень.       Здесь всё ещё слишком светло. Безопасно. Тень не найти даже при желании, не говоря о том, что сам хозяин светит подобно маяку.       «Дурак, ты к нему не привязан! Не повязан... Не повязан?»       Антон пересилил себя и всё-таки не вскочил как привязанный — он ведь совсем не подозрительный, ему не обязательно повторять каждое движение альфы. Вовремя уведя взгляд, чтобы не выдать одну из привычек, он выдохнул в ободок чашки и остался сидеть.       Кажется, Арсений прощается. Медленно и будто бы совсем незаметно он проскальзывал ближе к выходу, как бы намекая что в его отсутствие веселье может продолжаться совершенно свободно, без потерь, но убежать ему всё-таки нужно. Омега понял его не сразу и тайно надеялся что этот круг снова замкнётся на нём, у него за спиной.       На самом деле, плечи всё ещё печёт, хотя альфа опирался только на спинку стула… Он же его не выдержит!       «Вот бы сохранить эту смелость, когда…»       — Действительно, что-то мне подсказывает, что отныне с тобой будет очень скучно играть!       Воля почти подпрыгнул с места, как на пружине, не желая выпускать хозяина из комнаты. Они правда столкнулись плечами, не разминувшись за большим столом, но после короткого обмена взглядами стало ясно, что удерживать тут некого, потому что уйдут они вместе.       —…хотя теперь здесь есть человечек, чью манеру игры мы ещё совсем не знаем…       Оба весёлых взгляда так некстати остановились на омеге, и Антон чудом не собрал плечи Высокие как судьи. Арсений предпочёл дотолкать друга до выхода, именно теперь им очень нужно было ускориться, но от короткой шпильки, это омегу не спасло.       «Всё хорошо. Они трезвые как стёклышко, а Паша ещё и Занят» — повторял омега словно заклинание, удерживая ритм дыхания и взгляд, продлившийся не дольше двух секунд, похожий на рамки металлодетектора. Неожиданно добродушный альфа вдруг столь же неожиданно посмотрел на него, словно собирался препарировать.       — Мне было бы очень интересно посмотреть на вас двоих. То во что мы играли до сих пор — детский сад который не даёт возможности командной игры или прямого соперничества.       Смотреть а ответ всё равно пришлось и было даже полезно, хоть он и совсем не уверен в способности верно оценить хоть что-то. Теперь не уверен. Теперь, это почти стыдно, причём не ясно что именно: смотреть на других рядом с Арсением, или то насколько заметно с его стороны различаются эти взгляды.       В этом доме ещё никто не посмотрел на него с привычной похотью или хотя бы намёком, но за те пару секунд, ему впервые стало не по себе. Если Воля способен настолько быстро менять маски, то какая из его эмоций настоящая, и есть ли вообще, здесь кто-то настоящий?       Может, все эти люди уже давно с ним во что-то играют, не переставая, даже альфа, а он просто этого не понимает?       Нет, ему совсем не обидно что от его любимой игры так просто отмахиваются, или даже отказываются лично от него в роли ведущего — гость улыбался во все зубы. Даже не как акула.       — Антон, ты кто? — уточнил уже наполовину из дверного проёма, желая проверить теорию. Высунулся так смешно, ну точно не коварный!       — Я эм… Мирный! — омега не был уверен что должен отвечать, ведь мужчины почти ушли, но для убедительности даже встал и улыбнулся в тон. Они ведь всё ещё про Мафию и роли в ней, да?       Он, должно быть, не ошибся, потому что улыбка стала мягче. Так улыбаются ребёнку перед тем как похвалить за умилительно-нелепый рисунок. Почему-то его весь день не оставляло тихое но настырное чувство, что он сдаёт негласный экзамен. Антон приложил все силы, чтобы не смотреть вниз.       «Мирное ночное алиби» — лукаво протянул внутренний голос. Сердце прыгнуло и тут же успокоилось. Антон не самоубийца, но ему впервые захотелось ухмыльнуться и прошептать именно этот ответ. Он очень надеялся что придумал его сам, а не услышал в чужих глазах. Если вспомнить шутки за сегодня — его порыв бы оценили и даже не подумали лишнего.       Верно, Паша так умиляется его отзывчивости — он не может знать.       — Ну вот, значит, Арс — доктор. — Альфа невзначай толкнул друга плечом, словно уже выиграл какой-то спор, и снова кивнул на Антона. — …а если нет — жить тебе дольше всех!       Громко, по секрету всему свету, но так чтобы никто не воспринял серьёзно — очень в его стиле.       С этими словами и под громкий смех (гость скорее всего получал под рёбра), дверь кабинета закрылась, почти.захлопнулась. Дорогое чуть состаренное дерево провело черту терпения хозяина дома и вмиг отрезало от Антона какую-то очень важную часть мира.       Омега не вздрогнул, — плюхнулся обратно на стул, вроде безобидно, однако знающий глаз, точно бы отметил, что его как подкосило. Устал. Перевести дух он тоже не успел — его рассыпчатое внимание перехватил тихий смех.       — Кривляется, будто в случае чего, мы с ним не умрём в одну ночь. — Фыркнула рядом омега, слегка отодвинув от себя чашку. Пудрово-розовый ноготок выстукивал что-то незамысловатое о её ручку. Мальчишка не заметил как стал таким же и повторил этот жест.       Антон чуть заметно поперхнулся воздухом и медленно, очень медленно, перевёл взгляд на ту, что, конечно же, смеялась над супругом, а не над ним. Ляйсан смелая. Очень смелая, и к расслабленной позе у неё прилагается такой же шальной взгляд. Антон почти очарован. Антон едва ли не в ужасе.       Они друг друга поняли.       Щелчок дверной ручки показался особенно громким, ведь после него атмосфера на кухне действительно изменилась. Праздник не остановился, но притих и замедлился, стал ещё уютнее, превратился в близкую к завершению домашнюю посиделку. Варя начала понемногу убирать со стола коробки с играми и лишнюю посуду, будто бы заранее зная, что к ним не вернутся. Откуда-то заиграло радио с ненавязчивой мелодией, отдалённо похожей на старый блюз. Ляйсан открыла окна шире, пропуская внутрь летнюю свежесть, словно все они сидят на террасе.       Туда тоже можно было выйти. Антон бы предложил, будь он здесь хоть кем-то. Он бы пригласил и ещё чем-нибудь угостил, пока все будут наслаждаться тихими ночными пейзажами, но ему можно о таком только мечтать. Окрестности дома, он тоже почти не знает…       Омега настолько очарован чужой красотой и происходящим вокруг, что не замечает, как единственный одет в домашние и сливается с фоном. Он так неотрывно смотрел на альфу за столом, что не понял, когда тот ему подмигнул…       — Придержи. — Бета протянула одну из коробок, сама взялась за концы ленты, и уже через мгновение на крышке красовался золотой бант. Зачем это было нужно — не ясно, но Антону понравилось помогать.       Красота в деталях.       Обитатели дома замедлились, будто укрывшись тёплыми пледами и передвигались слегка пританцовывая. Антон постарался не отстать и тоже помог убрать со стола, двигаясь в такт музыке. На какое-то время у него даже получилось забыть, что он сейчас совсем не такой складный и уверенный, угловатый скелет.       Как его такого Арсений заказал, да ещё и домой? Он ведь честно, даже станцевать не сможет!       Валера показал ему большой палец, а затем вдруг выключил основной свет. Омега успел решить, что всё-таки совсем плох, а потом… Что-то клацнуло. Вдоль кухонного гарнитура и окон тут же зажглась гирлянда, почти прозрачная в обычном освещении паутинка, обвивала то здесь, то там, почти все предметы мебели. Комнату затопил тёплый блеск золота, а кресла и диван в гостиной сразу показались удобнее кухонных стульев.       Остатки сладостей нашли место на журнальном столике. В новом освящении вкус имбиря, корицы и кокосовой стружки оказался ярче.       «Любовь. Я должен был жестами объяснить любовь» — почему-то вспомнил омега.       — Огоньки! — и без того юная бета смотрела на гирлянду большими глазами маленькой девчушки, словно не видит эту красоту каждый вечер. Антон на мгновение позавидовал её способности радоваться такой обыденной для себя мелочи так, чтобы это до сих пор выглядело искренне.       Здесь любят жизнь. Чем реже видишь подобное, тем чётче можешь назвать. Антон за неполные сутки, с непривычки, почти ослеп от чувств, и теперь, очень радовался полумраку, в котором картинка разбегалась не так сильно.       Антон не любит ночь и ненавидит свои сны, но этот — какой-то очень красивый и волшебный. Наверное, то что ему снится, это даже не дом — нечто бескрайнее, но отрезанное от всего мира. Музыка, освещение, красивые фигурки — они точно заперты внутри музыкальной шкатулки, а её крышка — это дверь кабинета, и весь механизм по-настоящему придёт в действие только тогда, когда та снова откроется.       «На самом деле, здесь все танцуют для Арсения»       Чем бы ни было это место, он в целом мог бы завидовать здесь абсолютно всему, даже дверной ручке до которой дотронулся альфа. Он и завидовал, но светло, по-доброму, не забывая приучать губы к улыбке, потому что кажется, зла в этом доме не бывает.       — Дамы и Антоша! Молочный коктейль для крепкого сна. — Валера галантно опустил на стол поднос с тремя высокими стаканами нежно-розового цвета. Вид у него при этом был такой важный, от официанта в дорогом ресторане не отличить. — Малина своя, свежесобранная.       — Шикарный урожай в этом году! — со знанием дела поддержала Ляйсан. А может быть, она просто привыкла всех поддерживать       Девушки синхронно потянулись за угощением и звякнули бокалами прямо над подносом. Легко и непосредственно, как две подружки которые видятся достаточно часто. Антон постарался не отстать.       В здешнем саду много плодово-ягодных кустов. Наверное хорошо что Антон до них ещё не добрался — редкие фрукты и ягоды были единственной сладостью которая им разрешалась без особых чаевых от клиента, и теперь было бы очень тяжело удержаться.       Кто сказал, что ему разрешат?       Холодное стекло и горячие щёки. Его угощают. Угощают чем-то безвредным и вкусным. Угощают без умысла и требований — за день стоило привыкнуть. Он почти привык, правда, во многом потому, что отказ от угощения может их обидеть.       Его здесь кормят, и ему не придётся за это платить. Не тем, кто сейчас в комнате.       — Ну так, кто молодец? — фыркнул садовник, что породистая лошадь, естественно, нисколько не выпрашивая аплодисменты. Свою порцию он уже нашёл прямо на рабочем месте и почему-то выглядел очень комично с розовым зонтиком у трубочки.       — Ой, ты, ты молодец, только не зазнайся! — Варя не чокнулась но отсалютовала ему стаканом и сделав первый глоток, важно добавила. — Действительно, молодец.       Антон сумел лишь благодарно улыбнуться, хотя угощение было достойно того, что бы довольно облизываться и даже пританцовывать. Молоко, взбитые сливки, сладость малины и прохлада чуть растопленного пломбира сотворили нечто похожее на запертое в стекле воспоминание. Лёгкое, нежное, беззаботное как сама летняя ночь, розовое облако.       Сначала у омеги свело щёки от улыбки, затем зубы — от холода, а потом едва ли не перекосило всё лицо в попытке удержать слёзы.       «Всё это слишком хорошо чтобы длиться долго»       Он даже не заметил как перебрался на ближайшее к кухонной зоне кресло, то из которого хорошо видно коридор, и сиротливо уставился на запертую дверь. Зачем альфам понадобилось закрываться на ключ? Нечто внутри больше не ёрзало и не кривлялось, но протяжно мяукало и скреблось о рёбра.       Ему нужно ближе. Нужно открыть. Нужно знать что происходит внутри!       — Как думаешь, о чём они там говорят? — Ляйсан плавно подсела ближе, вытянулась на подлокотнике, и тоже уставилась на дверь, но как большая любопытная кошка.       Глаза у неё горят ярче чем у Антона. Даже ярче тихих огоньков — их бы с фарами не спутать. Такой взгляд способен прожечь дерево, но Антон точно не знал, как смотрит сам.       Конечно же, она за ним не наблюдала, не отслеживала глубину дыхания и амплитуду движения ресниц, не выжидала момент чтобы заговорить. И шепчет, точно не потому что у них какие-то секреты.       Антон не знал, даже не представлял, в чём тут же признался, честно пожав плечами. На женщину он даже не отвлёкся, но смотреть в одну точку в чьей-то компании, уже не так странно.       С Ляйсан было спокойно. Антон, казалось бы, должен был дёрнуться, окажись так близко даже какой-нибудь бесцветный, нейтральный бета, но от неё ему совсем не хотелось отодвинуться. Она похожа на Арсения. В смысле… её трудно отличить от альфы. Негромкая и размеренная энергетика, словно стрёкот сверчков за окном, точно принадлежит омеге, и всё равно, кажется… основательной. Антон понимает что перед ним такая же омега, но, странное дело — её тоже хочется назвать Сильной. .       Они не равны. Это не давит, скорее завораживает — мысль что среди «своих» может быть кто-то, кто настолько отличается от всего чему его учили; кто-то способный защитить и постоять за себя, знающий себе цену, источающий уверенность и… гордость что родился омегой?       Фраза о том что она женщина и ей с этим проще, тут не подойдёт — Антон видел разных омег. Едва ли была хоть одна похожая. Может быть, это потому что она старше. А может быть, именно такими омеги становятся от большой любви. Взаимной. Не только любящие, но и кем-то очень любимые.       «Интересно, маму хоть немного любили?» — голос тихий едва знакомый, принадлежал кому-то маленькому, кому очень хотелось прижаться к плечу новой подруги.       «Отец призирал всех омег без исключения, или его так корёжила только мысль о том, что омежья сущность может достаться мужчине?» — взрослый и уставший голос, горько скривил губы и позволил только разглядывать чужой профиль.       — Павел — болтун! — пожаловалась с простотой, с какой способны только любящие супруги. — Он очень много знает, всю дорогу сюда, он трещал о строении одуванчиков. Честно, не представляю зачем ему столько разной информации.       Она явно слушала не отрываясь.       Как намёк — они могут говорить там о чём угодно, буквально обо всём. Но почему тогда так неспокойно?       «Он очень много знает» — забраться с ногами в кресло неприлично, но омеге очень захотелось сжаться в едва различимую песчинку.       Ляйсан Сильная, а Паша — Безопасный. Он кажется безобидным, словно плюшевый… сурикат. Возможно, именно потому что с ним его омега. Не просто есть — рядом, на нём будто бы висит табличка «Занято», и Антон так странно не чувствует от него угрозу, потому, что больше ему никто не интересен.       Они точно заряжаются друг от друга каким-то образом. Даже мимика одинаковая. И эти взгляды…       — Вы с ним Истинные, да? — Наивный вопрос мог показаться бестактным и даже оскорбительным. Скорее всего, он именно таким и был, потому что когда настолько сильно чешется язык, ничего хорошего не произносится. Антон не мог не уточнить, сам не знал зачем, но не мог.       Ему нужно хоть чем-то поддерживать беседу… и отвлечься. В конце концов, если его слова кого-то обидят, это не будет значить ровным счётом ничего, ведь они видятся в первый и последний раз.       — Как ты это понял? — Женщина только улыбнулась, светло-светло, странно и очень знакомо. Повернулась к нему вся, словно именно сейчас ей очень нужен ответ и всё его внимание.       Вот она — причина её гордости. Как и фотография на экране блокировки, с двумя малышами-погодками — Антон случайно заметил в одной из игр где надо было засекать время. Засмотрелся. Все счастливые семьи одинаковы, но что делать если тебе кажется, что до того ты ещё не видел ни одной?       «Мама любила папу не так сильно чтобы решиться на второго ребёнка» — это явно не то о чём сейчас можно думать. И почему, даже рядом с настолько счастливыми людьми, мысли убегают к чему-то тоскливому?       Очередной вопрос, словно из билета, заставляет внутренне подсобраться и взвесить каждое слово. Наверное, на него нужно ответить так же развёрнуто, с почти научной точностью.       А как это можно понять? Такое только чувствуешь сходу, даже если до того считал частью сказки.       — Вокруг вас воздух другой, он всегда тёплый и словно искрится. — слова оказались совсем лёгкими и выходили проще чем он мог ожидать, омега за ними почти не следил, не успел: — Даже если очень сильно влюбиться, ничем не связанные альфа и омега никогда не станут так друг на друга смотреть. Вы словно в пузыре, отдельно от всего остального мира, даже когда на расстоянии.       Даже сейчас, какая-то очень большая часть, не рядом с глупым омегой — она ведь ничего не чувствует кроме притяжения заветной двери! Можно было бы надеяться, что не услышит больше половины — он же явно бредит.       Антон не мог знать как у него сияют глаза, и это странное, непривычно искреннее придыхание на полных трепета словах, он тоже никак не мог услышать со стороны. Ляйсан честно подавила желание потрепать младшего за щёки.       — Очень наблюдательно. — профессионализм не позволил ей визжать в голос. А вот скрытый в кармане сарафана диктофон, уже делал своё дело. — Спасибо большое.       Благодарила ли она его, или тех кто закрылся в соседней комнате — Антон так и не понял, но улыбнулся за компанию. Хозяин наверняка больше любит улыбчивых, для его гостей, кажется, это едва ли не основное выражение лица.       Гостья снова уставилась на дверь, на этот раз — прищурившись, и это тоже не показалось странным.       — А ты хотел бы встретить своего? — О чём ещё говорить омегам, если не о любви? Вздыхать, мечтать, сплетничать… Они всего лишь две наивные и беззаботные омеги, они могут всё это себе позволить.       Новая знакомая рассуждает именно так, и кажется Антону в этот момент умилительно невинной. Хоть плачь от такой простоты! Казалось бы, не страшно соврать или кем-то притворяться, просто для поддержки — они ведь друг другу никто.       — Да, конечно! — колокольчики заливаются с новой силой, и Антон, вместо подступающей дозы разъедающе-кислого яда, неожиданно для себя, выпускает сладкое мечтательное облако. Не лжёт. Ему страшно даже думать, насколько он в эту секунду правдив.       Нельзя ведь даже надеяться. Теперь нельзя… А он такой глупый и смелый, почти поджёг себе кончик языка. Это всё чужое присутствие и слишком хороший день. Его ведь ещё заставят опомниться.       — Это может быть совсем не так сказочно, — вздохнула печально, будто бы предостерегая, в её взгляде, направленном на всю ту же дверь, появилась особая нежность.       Какие-то несколько долгих секунд мысль висела незавершённой, но перебивать её не хотелось. Антон по-прежнему мог видеть женщину только в профиль, но безошибочно угадал — она что-то вспомнила. Зыбкое, тяжёлое и очень личное нечто, просыпалось между ними острым песком и соорудило незримый мостик.       — …ему пришлось вытаскивать меня из глубочайшей депрессии. Он начал наше дело, именно потому что искал помощь для меня. — губы едва шевелились. она сказала это даже не ему, будто бы повторила для себя, через что им пришлось пройти.       Антону стало тяжело дышать. Та что хохотала с ним почти весь день, может даже не улыбаться, говорить с чугунными паузами и смаргивать что-то похожее на слезу. Омега не заметил как потянулся ближе и непрошенно сжал чужую руку. Наверное, так делать не стоило и он слишком много себе позволяет.       Крепче чем Ляйсан во время игр — та поглаживала мягко, почти по-матерински, как пугливого котёнка. А он нагло ухватился за чужие пальцы, словно она тонула у него на глазах Это был бесконтрольный, чистый импульс — где-то далеко омега понимал, что даже печаль у неё светлая, но те что подарили ему надежду, не должны были вязнуть в подобном ни одной секунды.       — Не подумай, я совсем не хочу тебя напугать или испортить настрой! — Ляйсан быстро встряхнулась, заулыбалась и прошептала несколько завидуя. — Ты такой мечтательный весь день. Просто… Обычно Истинность выбирает самый непростой момент чтобы проявиться, или на пути к ней, приходится прожить много неприятного.       Она наставляет его как старшая, только и всего. Можно выдохнуть. Но Антон не выдохнул: он чем-то загорелся, согрелся от руки которую у него не отняли, и вспыхнул.       — А если я уже выстрадал достаточно? — это протест. Тихий, полный скрытой горечи, будто бы несвоевременный — не на ту, но внутри почти рык.       Она перед ним не виновата. Не она сделала его таким. Но пусть после всего, кто-то ещё намекнёт, что он мало мучался и Должен ещё!       Катушки с нитками заскрежетали — Антон сам испугался своего порыва и был готов опустить плечи, лишь бы спрятаться. Он больше не хочет. Он больше не может. Но не на неё же за это рычать!       — Значит, Она уже ближе чем ты можешь думать. — омега улыбалась как-то даже блаженно, нежный отсвет в глазах мигом сбил чужое пламя, превратил его в чуть трещащий огонёк.       «Всё хорошо. Всё под контролем»       Что-то правда треснуло, прямо за грудиной. Эта женщина обещает ему любовь, говорит о ней так искренне просто… Она правда верит в то, что любовь для него возможна! Глупо, наивно до слёз, но она наверняка видит перед собой обыкновенного омегу. С ней не хочется спорить — ей хочется верить. Ей необходимо верить! Мама так же верила своим сказкам, так же улыбалась когда говорила что он обязательно найдёт истинную любовь, но маму он уже предал, а Ляйсан…       — А что с вами случилось? — он даже не надеялся на ответ, просто та короткая заминка не отпускала. Голос тоже не отпускало — опустился до писклявого шёпота.       — Тобой. — поправила мягко, но и почти неосознанно прищурилась.       Милый чуткий мальчишка едва ли физически не способен игнорировать чужую боль — это… интересно. Такая способность даром не даётся.       — Та… Тобой. — щёки снова загорелись. Будь у него хвост — он бы дёрнулся из стороны в сторону. Его считают достойным! Доверяют, подпускают так близко к чему-то совсем личному…       В том что это очень личное, Антон почему-то не сомневался.       — Я была очень… заметной. — так фыркают только те, кому на самом деле есть за что обижаться на этот мир, но они уже его победили.       Негромкий и чуть отстранённый голос даже теперь сохраняет твердость — в отличие от Антона, она совсем не старалась шептать. Ей нечего стыдиться и не от кого прятаться.        — Однажды меня похитил один… горячий поклонник. Меня быстро нашли, он толком ничего не успел, но испугалась я очень сильно.       Арсений помог. Она не произнесла ни звука похожего на имя альфы, но Антон откуда-то знал — Арсений помог. Поэтому они сейчас здесь. Поэтому они так дружат. Находясь в его доме, она бы вряд ли заговорила о том, что не было хоть как-то связано с хозяином. Он подключил какие-то свои связи, пустил по следу всех тех, кто скрывался в тонированных машинах, и поэтому эту светлую женщину нашли в течении первых часов.       Ему понравилось представлять альфу героем… Возможно, слишком понравилось — эта мысль неожиданно обогнала первую, которая хоть и острая до задержки дыхания, но по всем правилам должна бы оставаться главной.       «Она меня поймёт» — вот оно, то самое: страшное, туманное, неправильно-знакомое чувство. Их общее, то, что роднит в одно мгновение, крепче часов звонкого смеха — Ляйсан его понимает, ей можно довериться. Она не просто знает о нём — она знает каково. Даже если ей пришлось перенести подобное единожды, не до конца, только как страх — большего не нужно, врагу и одного раза не пожелаешь!       Глаза не намокли. Совсем не намокли. Ему только нужно спросить что-то хорошее, чтобы не нарушить обещание.       — И как Па... — замялся, соображая стоит ли ему тоже использовать полную форму имени. — …ша тебе помог?       В таких ситуациях ведь можно помочь? Антон уже давно не надеется, но сейчас ведь перед ним сидит настолько цветущий человек! Она с этим справилась и он, отправившись назад, будет знать, представлять таких же. Ему будет радостно и спокойно за счастливчиков, возможно, он даже научится не завидовать.       — О, он тоже меня украл! — глаза омеги снова вспыхнули шальными огнями, словно не было этой заминки, Антон бы отшатнулся от чужого восхищения, если бы сам не был готов слушать открыв рот.— С тонированной машиной, верёвками и подвалом — всё как полагается! Но… Это… Это был другой страх, представляешь? Он показал мне, что если что-то такое и случится — это всегда будет только с ним, только так.       На самом деле, с улыбчивой и непоколебимой Ляйсан много всего происходило, включая тяжёлые болезни родных, которых она тащила на себе и едва не потеряла за тот год. Это явно не то о чём стоило говорить с малышом, который уже считает себя сиротой. А вот про Пашу сказать можно — это нестандартное, но вдохновение.       Супруг решился на этот фокус далеко не сразу, только когда понял что она всё ещё очень плохо спит и не может спокойно пользоваться общественным транспортом. Он просчитал все риски и действительно избавил её от кошмаров. Её кошмар, в каком-то смысле, пришёл к логическому завершению, но у «монстра» в тот момент было лицо и руки любимого, что само по себе заставляло едва не мечтать о повторении. Для неё сумели перевернуть правила игры, а вот Антон...       Антон ничего не представлял, хотя Ляйсан наверняка очень бы хотелось, чтобы всё-таки представил. Омега смотрел на неё тяжёлым печальным взглядом, его она тоже хорошо знала — взгляд человека который одновременно видит слишком много и не видит ничего. Серьёзность не сделала его взрослее, но даже состарила.       «Альфы одинаковы. Все альфы одинаковы. Даже в её мире»       Словно играя с его мыслями, дверная ручка снова опустилась.       —… разыграем одну партию и разойдемся по домам, а то город уже действительно засыпает!       Альфа не вышел, но выпорхнул из кабинета, словно ему там было тесно и душно. На этот раз, точно сбегая от уговоров. И чего-то ещё, что должно было остаться запертым.       — Нас мало для нормальной игры. Мне что, дёргать ребят из охраны? Это как минимум неприлично — вспоминать о них только теперь и ради такой ерунды. — аргументы точны как стрелки часов и ничего в них не указывает на усталость или раздражение.       Ворот рубашки ослаблен. Светлые рукава спущены так, что едва видно кончики пальцев. Он прислоняется к двери и смотрит с почти благородной скукой… А в глазах, кажется, пламя, которое ищет его одного и явно ухмыляется вниманию.       Альфа всё ещё не оголился ни на сантиметр — всего лишь оставил пиджак небрежно висеть на спинке кресла и чуть растрепал волосы, но Антон вскочил и потянулся за кувшином с остатками коктейля. В горле сухо, а от кухонного гарнитура, на хозяина смотреть безопаснее.       Тот на него какое-то время совсем не смотрел, и это хорошо — Антон не уверен что встал хоть немного естественно, а не вскочил словно под ним вырос кактус. А вот после… Нужно пить аккуратнее.       — Зануда. — фыркнул с чувством. — и дед. Дед и зануда. Я, между прочим, старше, а ты всё равно умудряешься быть дедовской занудой!       Омега едва не прыснула, наверняка, вообразив какой кавардак должен быть в голове у невинного свидетеля, вполне традиционной картины, и встала чтобы успокоить супруга.       Дальше Антон слушал не то что вполуха — сквозь вату, и с каждым пробивающимся словом, тяжёлое сердце падало ниже. Гости уходят. Совсем уходят, теперь точно. Даже Валера уйдёт. Скоро они останутся один на один.       Мысли сами собой разделись на «Не оставляйте меня с ним одного!» и «Оставьте нас, пожалуйста, я больше не могу притворяться».       Омега явно не представлял как ему теперь себя вести, или представлял слишком много, ведь у них есть регламент того как следует встречать клиентов. Нечто внутри обеспокоенно ёрзало и дёргало нитку, не понимая, почему вдруг не срабатывает механизм, а альфа просто улыбался как далёкий маяк и мысленно держал под ней спичку. В домашней обстановке и при посторонних, такое себе не позволишь — Арсений ставил на это до последнего.       Всему хорошему свойственно заканчиваться.       Всё понятное для Антона — ещё не начиналось. Он вряд ли понимает насколько они оба беззащитны.       С ним попрощались быстро, скомкано, прямо в комнате. Антон был благодарен, ведь в прихожей пришлось бы неловко разминаться и сталкиваться с альфой ещё на полминуты раньше.

Древний словно свет...

      Негромко хлопнула дверь. Входная. Широкие двери в зал почти всегда оставались открытыми       — Устал от них? Я, признаться, чуть-чуть…       Когда Арсений вернулся в комнату, омега восседал на одном из подлокотников; свесив длинные чуть скрещенные ноги, он опирался на отставленную назад руку, расслабленно, полулёжа, слегка запрокинув голову, изучал не то огоньки за головой альфы, не то устройство люстры.       Это могло бы быть вызывающе красиво, всё, от открытой шеи до пересекающихся лодыжек, не будь он тонким как бумажная птичка. Не будь его веселье почти пьяным от накатывающего страха.       От голоса, почти шёпота, не вздрогнул, но волна тепла дёрнула уголки губ.       Альфа позволил себе полтора бокала виски и приблизившись пожалел даже о них. Он трезв, достаточно трезв чтобы видеть: омега выставляет себя на показ, но это не флирт, не кокетство, не начало игры — Антон пытается выжить. Для него альфы — звери, а сам он — кусок мяса, но лучше уж вот так, предложить себя сразу, чем разозлить ещё и бездействием. Не говоря о том насколько это оскорбительно, Арсений достаточно трезв чтобы не наброситься даже на самый красивый кусок, но омега по-любому учует алкоголь и испугается сильнее.       За окном слишком темно чтобы он мог не бояться, даже Арсения.       Он будто бы извиняется за всё сразу: за то что нервы на пределе потребовали такую банальную подпитку, за то что посмел устать от друзей. Последние слова Арсений вздыхает, устало приземляясь в кресло, на ручке которого устроилась его хрупкая птичка.       Попов себя знает: он жадный и ему нужен простор. Во всём. Руки не исключение. Антона честно хочется подтянуть к себе за талию, тем более, пока он совсем не специально косит глазами в его сторону, но этого мало.       — Они психологи, да? — Омега спрашивает невпопад, но голос будто бы совсем веселый. Переживает. Сейчас они оба готовы обсуждать ерунду.       Антон поёрзал на месте и всё-таки соскочил чтобы сесть с другой стороны, лицом к альфе. Позу он сохранил, но из-за упора на другую руку, лёг ниже.       Нет, не птичка — котёнок которого необходимо погладить, до иголок в пальцах. Сестра однажды притащила такого: чёрный кот, достаточно взрослый, кричал почти без перерыва и был худым как велосипедная рама, потому что бродил вне дома не меньше десяти дней. На его примеры они выучили почему голодающих нельзя сразу кормить большими порциями.       Неловкость хоть ножом режь и на вилку наматывай. Домашние не догадались оставить радио даже на минимуме, а он отсюда явно не встанет.       — Что-то вроде. Ты умничка, такой внимательный! — альфа медленно кивнул а затем посмотрел. так, будто почесал за ушком.       Антон умел считывать людей, увы — это один из обязательных навыков для выживания. Этих двоих, он, без скромности, понял сразу. Когда-то такой же была их школьный психолог: тихая, неизменно располагающая, всегда чуть порхающая над землёй тётя, которую также тихо боялась вся школа, ведь если к ней вызывали кого-то из родителей, у семьи скоро начинались проблемы.       Правда, после того как с ней поговорила мама Антона, его посадили ближе к омегам и у него появились первые друзья… Тот кабинет он всё равно оббегал стороной, но эту парочку, кажется, тоже мог назвать друзьями, хотя бы с натяжкой.       Ляйсан на прощание обняла его крепко-крепко и шепнула что рада знакомству, что он очень светлый, пока Паша причитал о том, что оставляет хорошего парня с занудой. Кажется, жизнь его совсем ничему не учит, ведь в тот момент омега случайно подумал, что с этими людьми ему было бы совсем не страшно прогуляться по ночному городу.       Нет, совсем не потому, что хотел бы убежать от альфы! Просто, того не получалось так разгадать.       К нему не получалось подготовиться.       Глядя на Арсения он видел только пелену света, не буквально, но чёткий образ собираться отказывался, всё в нём существовало раздельно, настолько жадно взгляд выхватывал каждую деталь и не находил соответствий. Плавные уверенные движения кричали о том что перед ним хищник, но не пугали. Глаза не жалили. Губы не скалились. Черты альфы не ожесточились даже во время шуточного, но спора. Он не рыкнул даже для вида — просто был прав.       Как себя с таким вести — не ясно, а он ещё и... красивый.       — Я… я не устал…! — Антон сглотнул кашу которой попытался ответить на комплимент, встрепенулся, вспомнил про вопрос. Голова всё равно наклонилась к плечу.       Плохо дело — его глаза едва не заволокло от одного доброго слова!       «Красивый. И добрый. И его руки… Почему всё так хорошо видно даже под свободной рубашкой?»       Около получаса назад он правда убежал от этих мыслей. Давился растаявшим мороженым и смотрел издалека, пока по венам бродил кипяток, просто потому что на альфе оказалось одним элементом одежды меньше и...чёрт. ему было что показать! Антон проклинал свою работу и саму жизнь, но этот клиент, мог бы, для приличия, обзавестись хоть одной жировой складкой.       Такой реакции ни на кого не было. Не могло быть. Не должно быть!       А теперь они сидят на расстоянии выдоха, и его голос срывается, ведь он «умничка». Опять. Так приятно, так правильно-сладко и не грязно.       Неприятные звуки этот альфа тоже издавать не умел. Безукоризненные манеры, свежее дыхание. Ни намёка на опасность. Антон не знал что с этим делать, как ему выжить, когда не страшно умереть.       В его глазах появились золотистые светлячки. Возможно, это чуть больше чем отражение подсветки.       — Для меня не устал, да? — Арсений ребячески улыбнулся будто передразнивая его манеру. Это была не издёвка и не вопрос который обязывает его хоть на что-то. — Ничего не будет, Антош.       Омега сглотнул. Он смотрел долго. Неприлично. Плотоядно, как обычно смотрели на него, и даже не заметил этого. Он пялится будто это альфа здесь демонстрировал себя и ждал оценки, хотя тот домашний, слегка растрёпанный и слишком… живой, для кого-то с таким статусом, явно пытался уменьшить свою привлекательность.       «Выдыхай» — повисло между ними так же мягко, как последние слова и само обращение, из-за которого можно было и случайно закудахтать. Никому здесь не нужно объяснять значение этого «Ничего», но Антон бы очень хотел знать, почему сердце рыбкой нырнула вниз и вернулось на место.       Омега не выдохнул — заёрзал на месте и скользнул со своей лежанки, вынуждая альфу потесниться на кресле. Ближе. Ему надо ещё ближе и убидительнее. Убедить себя, что сегодня от отказа не больно.       — Я знаю что недостаточно хорош для вас.       — Будь это так, тебя бы тут не было. — исчерпывающий ответ мог показаться даже жёстким, настолько альфа не готов повторять, но запустил волну мурашек.       Или, это от близости? Насколько он в сознании, чтобы добровольно, самостоятельно, сесть альфе под бок? .       Арсений, кажется, мог бы распробовать его мысли на вкус; терпкие, вяжущие язык и сквозящие непониманием происходящего. А происходила с ним какая-то дрянь, к которой недавняя течка уже не имела отношения. Пока альфа убеждал себя в том, что расслышал всё правильно, просто потому что это было бы лестно, Антон даже не ходил по грани — пытался одновременно играть и оставаться собой. Он таким и был. Раздробленный надвое, если не больше, омега тянулся к нему всеми осколками одновременно, каждый за своим, но и не понимал какой показать, чтобы хоть кто-то получил.       Желаемое или привычное. После его сухого ответа появилось чувство, что шансов нет ни у кого. Альфа не прятался от изучающего взгляда, ни в большой компании, ни наедине. Ни когда между их бёдрами не осталось миллиметра… И всё равно будто пристыдил за глупое замечание.       Настоящий Антон так не смотрит. Настоящий Антон бы спрятался от него за диван, но этому всё ещё нужно играть и, возможно, ему впервые так сложно. Настоящий Антон не пытался соблазнить — тянулся за теплом.       — Мной... останутся недовольны… — начал после тяжёлого вздоха. Медленно, взвешивая каждое слово, пока не решился посмотреть альфе в глаза. — Не подумайте, пожалуйста, что я у вас вымогаю, но должен же я сделать для вас хоть что-то!       Длинные ловкие пальцы — им бы вручить кисточку или смычок, хотя скрипку плечо точно не удержит. Тонкие хрупкие запястья — их легко представить в танце и ещё легче прижать к колену, чтобы успокоился. Он заламывает не до хруста, с явной пластичностью в мелких движениях. И всё-таки так яростно, что сразу ясно, почему за такое могли ругать.       —... нас наказывают когда мы не окупаемся, а я уже пробыл здесь несколько дней и...       Омега содрогнулся — он не должен был говорить и этого. В доме тихо, так тихо что можно оглохнуть от тиканья. Пока слышно часы, нужно говорить правду.       «Меня убьют если я не заработаю!» — было бы короче и честнее чем весь этот сбивчивый лепет. Он не имеет права жаловаться. Резкие и полные отчаянной жалости к себе слова, собьют любой настрой. Его должны желать, а не жалеть, но выходит из рук вон плохо, ведь альфа уже сказал своё «ничего».       Арсений знает. Арсений всё понимает по одному намёку в глазах, и от этого страшно. Страшно то, с каким упрямством Антон готов лезть в свою могилу, даже после того как он несколько раз услышал отказ. В любых других обстоятельствах, он бы радостно выпорхнул от заказчика, наплевав на возможные побои, а теперь...       — Кого ты здесь видишь? — Омега едва не пискнул когда кончики пальцев всё-таки дотронулись его щеки и повернули ближе, словно до того он мог смотреть не туда.       — Мы одни… — Альфа почти не держал и уж точно не вынуждал смотреть на губы, но у Антона они еле шевельнулись.       — Мы здесь одни. Совсем.       «Тебя никто не услышит. Тебя никто не спасёт. Никто не знает куда тебя увезли и зачем. Я могу сделать с тобой всё что угодно» — альфа наверняка должен был сказать именно это. Размеренно, лениво, чуть шипяще, с каждым словом вбивать рядом с омегой клинья будущей, уже осязаемой клетки. Он наверняка раздражён и только прячет это за усталостью, но таким тоном и в таком положении, иначе не говорят.       Арсений вздохнул и не убирая ладонь от лица, заговорил совсем о другом. Раздельно, медленно и чётко, как диктуют условия задачи.       — По периметру дома расставлены камеры, на въезде в сам район стоит КПП. Через забор и ворота невозможно пройти или пролезть без разрешения тех, кто уже находится внутри, По одному нажатию тревожной кнопки, ко мне сбежится охрана.       «Даже если кто-то из того гадюшника решился отправить надзор — им прострелили колени ещё пока мы были в пути»       — Ребята из охраны могут следить и за тобой, но они не опаснее чем любой другой альфа связанный с Истинной парой, понимаешь? — Арсений коротко перевёл дух и продолжил ещё тише и мягче.— Никто тебе не навредит и не заберёт отсюда, пока я этого не захочу. А я не хочу. Ты в безопасности, ровно настолько, насколько это вообще возможно. На двери в твою комнату есть замок, которым ты можешь закрыться даже от меня.       По заветам отцовской паранойи, его дом и основной офис охраняются не хуже военной базы, и, кажется, всему этому наконец нашлось применение. Теперь рядом с ним сидит Сокровище, дороже всей его коллекции и казны любой империи. Неожиданно. Тонкое, хрупкое, с огромными глазами, сокровище не моргает и почти не дышит пока переваривает слова. Последний пункт поразил его сильнее прочих, восхищение уже не помещается в радужку и дрожит на губах тихим «Сколько?»       «Правильный вопрос»       — Я выкупил тебя на месяц. — коротко и скучно, будто это не перевернёт чужой мир.       Утром он обещал другое, но если мальчику так важны точные сроки...Он обсуждал с той женщиной месячную оплату. Технически — это не ложь. Врать некрасиво. Судя по глазам-блюдцам, Антон убеждён что альфа не способен на что-либо некрасивое.       — Месяц?! — Маски, сколько бы их ни было, снова треснули. Мальчик задохнулся и позволил себе почти кричать на альфу.       — Я хорошо заплачу! — обещает смеясь, словно ему снова нужно победить в споре.       Он не может сказать правду, хоть и чувствует возможные последствия такого замалчивания. Антон не готов к правде, не готов к жизни; у него от одного дня в человеческом обществе голова кружится так, что это слышно сквозь весь гомон. Он сам не готов за себя бороться, даже не представляет, что ему это можно.       Антон должен был бы сам найти несоответствие в его словах. Когда услышит – тогда и готов. Он ведь на самом деле внимательный.       На губах омеги задрожало тройное «но», однако любой их спор был бы ещё шуточнее и глупее чем с Пашей. Он впустую глотает воздух. Комната поплыла перед глазами, как прежде, смывая всё что не касается альфы.       — Что я могу для вас сделать? — хрип слишком слабо похож на благодарность.       «Будь так добр, сиди на месте. Нам тут тесно — понимаю, но опустишься на колени, и я испорчу романтическую атмосферу»       Альфа тихо покачал головой.       —: Что ты Хочешь для меня сделать?       Принципиальная разница.       — Я... не знаю. .— голос дрогнул. Щёки пылали без касания, от него отстранились ровно настолько чтобы хватило на ровный вдох и выдох, чтобы не давить, но сознание плавилось, а естество омеги переливалось словно украшенная ёлка, отзываясь на присутствие альфы.       Врать не умеет. Ровно как и любить, когда не берут силой. А так, он всё знает. Не знает только, что может и сколько выдержит.       — Плохо. Надо знать. Ничего, время будет...       Тон голоса явно должен был намекнуть, что альфа не видит в этом ничего плохого, и всё-таки, Арсению бы очень хотелось залезть в чужую голову, чтобы самому не бояться каждого лишнего вздоха со своей стороны.       Арсений не знает что Антон здесь делает. Он знает только то, что его не может здесь не быть.       — Я хочу чтобы вам было хорошо, как мне сегодня! — вспыхнул искренне, так, что самому бы не закричать. Антон на эмоциях чуть подпрыгнул. Ещё пара таких прыжков и он окажется сверху.       — Улыбайся мне чаще. — О, он прекрасно слышал себя со стороны и понимал насколько слащаво, но разве можно…       Омега улыбнулся и альфе захотелось завыть в сложенные руки.       Переборов первый порыв, он закрыл глаза и простонал едва не чертыхаясь, тихо, на одном выдохе:       — Не говори что ты всегда такой...       Перед ним ребёнок. Робкий, невинный, неряшливый, пронзительно-искренний, полностью управляемый мальчишка. Он зачарованно смотрит на взрослого альфу и «не знает» что хочет для него сделать. Такой не мог бы собой торговать, даже добровольно; его ведь учить всему словно девственника, и он даже не притворяется!       Он перестал что-то из себя давить, как только сел рядом и прижался к плечу. Его улыбка рвёт душу на куски, прямо с кровью, если вспомнить как он недавно сидел и о чём они в целом говорят. В ней столько тихой радости, что попросили только улыбаться. В ней ожидание худшего и… Жизнь, так много пылающей жизни, которая иссякнет — только прикажи!       Желание он действительно вызывает. Подхватить на руки, отнести в тёплую постель, почитать сказку перед сном… Гладить, всё время гладить, укрыв при этом по самый нос, чтобы ни одно чудище не утащило… Именно этим он и занимался последние дни, но теперь, когда Антону не больно, потребность и не думает уходить.       Возможно, паранойя всё-таки заслужена и передаётся по наследству — он не выпустит своих детей в мир, где у кого-то на таких встаёт.       —… хорошенький...! — исправился поняв что его всё-таки было слышно. — На котёнка похож.       Что там этот Мастер говорил? Недостаток заботы? Способность внушать эмоции?       Антон не понимает насколько он сильный, более того, если вдруг заговорить с ним о его моральной силе и выносливости, он начнёт кидаться вещами и пошлёт куда подальше, заслуженно — это последний комплимент который хочется слышать в тяжёлой жизненной ситуации. Когда его получится собрать воедино, вся эта внешняя хрупкость обернётся такой силой, которую вынесет не каждый альфа.       Сейчас же, его «разум» настолько неспособен любить себя и понимать любовь, что естество готово обернуться хоть котёнком, хоть ребёнком — теми для кого защиту получить проще, и стучаться к тем, кто ещё может услышать, вывернуть наизнанку любого мало-мальски податливого альфу. Арсений для него открыт, ему честно не жалко, он будто этого и ждал.       Ляйсан не поверит что её так внимательно слушали в его состоянии.       Когда погасла даже вымученная улыбка, альфа виновато осёкся и поджал губы.       — Не стоит тебя так называть, да? Второй раз уже так реагируешь.       Спину лизнул холодный ужас. Альфа сосредоточил все силы на том, чтобы представить внутри себя ещё одно существо которое будет медленно дышать за двоих, ведь ему нужно сохранить лицо.       — Я не...       Не верит что может ставить Сильному условия, а тот так просто и внимательно будет к нему прислушиваться. Он ведь почти по пульсу угадал!       — Может быть, я привыкну… — Его решили успокоить лёгким почёсыванием, и омега сдался, обещая что-то им обоим.       Конечно, он привыкнет — за месяц со своим Святым, он стерпит что угодно! А это всего лишь слово, которое, кроме того, звучит у альфы совсем иначе.       — Вам нравятся более… пышные формы? Вы сказали Варе меня кормить…       — Мне нравится видеть в своей постели красивого омегу и не бояться его переломить, как тростинку.       Грубовато, но разве можно как-то ещё перебить в нём очередной порыв самоуничижения. Кроме того, Антону по глупости спрашивает об этом именно для того чтобы понять, как ему можно понравиться.       — Но… — Антон опустил глаза. Горло сжалось сильнее чем прежде.       Что-то всё-таки будет. Не сегодня, возможно, не завтра, но будет.       «Вы могли выбрать кого-то другого» — прозвучит глупо, в Доме все примерно так и выглядят, а свою любовницу Хозяйка не отдаст. Если он окажется в этих руках… Это Арсению здесь должны платить, даже за право дышать рядом с ним, а за каждые прикосновение Антон и вовсе не расплатится, ведь альфа одним взглядом отдаёт ему больше, чем он может предложить.       — Послушай… — Рука альфы мягко перекинулась через его плечо, безобидно, едва ли не дружески.—: Я вырос в большой семье, у меня на всю жизнь сохранилась привычка о ком-то заботиться, а сейчас рядом никого не осталось… Тебе будет так трудно принять мои ухаживания?       Вот и всё – никакмх корыстных или аморальных целей. И не важно, что что-то внутри собственнически порыкивает и требует выпустить когти в тонкое плечико.       Это должно было его успокоить, но Антон неожиданно вскинул голову с щемяще-искренней тревогой в глазах. Почти перебил.       — С вашими родными что-то случилось? — когда омега вспомнил что неприлично отвечать вопросом на вопрос — было уже поздно. Обеспокоенный язык двинулся словно чужой, а в груди за секунды поселилась невнятная тоска.       — Я сбежал от них, чтобы меня не учили жить. — Арсений улыбался как человек которому вовсе незнаком траур.       Прелесть, мальчик правда испугался! За него испугался. Так испугался, что после чуть не столкнулся нос к носу, и всё равно не дрогнул. Убийственная непосредственность.       — Ну так что..? Не помню что бы на Варину кухню кто-то жаловался, но если тебе что-то не нравится…       «Всегда можно договориться...»       — Нет-нет, мне всё нравится! — От испуга едва не запрыгнул обратно на подлокотник, с таким не договоришься. — В смысле…я… Просто вы такой… Такой… Совсем другой… Я не знаю как мне себя вести.       Путанный, явно больше восхищённый лепет и дрожащие ресницы — это, конечно, прекрасно. Вообще, не может не радовать что он за весь вечер видел в его глазах что угодно, кроме ужаса. Но если омега не пожалеет свои руки, он придавит их к креслу, и бойтесь его сколько захочется!       — Тебе было бы легче, будь у нас чёткие правила?       Этому альфе можно выслать сценарий рекламы успокоительных — Арсений не скрывает насколько собой горд. Выждав кивок — чудесное немногословное приобретение — он начал загибать пальцы.       — Во-первых, постарайся с этого момента забыть о времени. Это уже трудно, понимаю, но попробуй не считать дни и ни к чему не готовиться. Мне очень нравится твоя компания, а при лишнем упоминании Дома я могу подумать, что ты уже хочешь обратно. Если захочешь — так и скажи.       Глаза омеги округлились. Он ожидал правила выживания. Требования к роли. «Красную» зону, «Зелёную» зону, список фетишей, в конце концов!       До этого ещё дойдёт.       — Во-вторых, приёмы пищи. Мы всегда едим вместе, пожалуй, всё кроме завтраков, потому что я встаю рано даже в выходные. Без меня ты можешь есть когда угодно и сколько угодно, но не думай что тебя не ждут за столом.       Антон поджал губы но промолчал, готовый слушать дальше. За весь день у него не пытались узнать кто он и откуда взялся, не пришлось выдумывать легенду про какого-нибудь дальнего родственника. Собравшиеся приняли его как должное, но Воля явно успел рассказать о странностях в его поведении, потому что теперь альфа буквально по пунктам раскладывал то, за что можно было зацепиться.       — В-третьих, Время вместе. — омега явно прислушался, с каждым словом его губы расслаблялись, пока не сложились в совершенно глупую улыбку. — Здесь ты можешь делать всё что угодно, кроме того что приносит тебе вред. График работы у меня тоже плавает, я могу возвращаться очень поздно или уходить несколько раз в день. Пока меня нет, ты можешь заниматься чем угодно; хоть проспать весь день, или не вылезать из ванны...       Альфа медленно улыбнулся, он знал что последнее омеге очень понравится.       — Когда я дома, мы всё делаем вместе. Не важно что именно, можем заниматься каждый своим делом — главное оставаться рядом. Ты от меня не прячешься, но если что-то не нравится или хочется побыть одному — ничего не терпишь и говоришь обо всём сразу.       Как много сложных конструкций — сплошные разрешения. Гайки альфа планирует закручивать только в те наручники, которые ему протянут в трезвом уме. Главное — чтобы он привык к его присутствию и всегда пах так нежно-спокойно, как теперь.       — В‐четвёртых...       Зачарованный мягким голосом и более чем сказочными условиями, омега был готов услышать и выполнить что угодно, но вместо того чтобы договорить, Арсений наклонился ещё ближе и шепнул как самый страшный секрет:       — Ты очень испугаешься если я тебя сейчас обниму?       В сознании, в смысле, без всякой течки, и совершенно мягкий — как булочка с яблочным джемом. Не бьётся, не искрит, почти не боится… Он мог бы зажать его без спроса, ведь они так давно почти сидят друг на друге...       Антон замотал головой так быстро и широко как позволило сохранившееся между ними пространство. Получив согласие, альфа осторожно перехватил его кисть и повёл за собой на диван. Омега больше не притворялся, даже не пытался показать инициативу, ватный от накопившегося тепла, он послушно устроился между ног альфы. На его плечи опустилось что-то мягкое, а следом Арсений окружил его собой словно сам был пледом.       Антон не удержался и глубоко вдохнул, уже понимая что в следующую секунду чужие феромоны займут его лёгкие и отнимут и без того нетвёрдый голос. С явным вопросом покосился на пушистые хвостики ткани, сразу как смог открыть глаза.       — Я не попрошу тебя о том что может быть для тебя больно, неприятно и оскорбительно. Даже не прикоснусь к тебе без разрешения.       Кажется, это было последнее, то самое «в-четвёртых». Последнее что омега мог услышать в этой жизни, потому что слушать этот голос так близко от чувствительного уха было до дрожи, до смерти трудно. Альфе было мало замершего дыхания. Чтобы намёк стал вовсе прозрачным, тихо пояснил:       — Мы спим раздельно до тех пор, пока ты не решишь иначе.       «Неприкасаемый»       — Вы потратились на меня… просто чтобы я жил рядом с вами? — Вывод напрашивался сам собой.       Ну, или ещё один, более вероятный: он не пережил последнее избиение и всё-таки попал в Рай. А сердце колотится как живое.       Арсений молчит и заставляет думать самостоятельно.       — Но тогда, как мы…       Получается плохо, Антон, в целом, думает правильно и говорит твёрже, но не может решиться на несколько неприличных слов. Во всяком случае, сам он морально готовится к тому, что они будут неприличными.       — Представь, что тебя выкупил… немощный старик. Ты мне совсем не за этим. Будем по вечерам решать кроссворды и смотреть программы про животных.       Даже на настоящую старость, у Арсения планы ярче, но сейчас приходится подключать чудеса телепатии и всю оставшуюся в нём энергию чтобы правдоподобно сыграть дурака.       — Вы не похожи на старика…! — Антон искренне готов спорить. Он и с закрытыми глазами видит, кто его обнимает.       — Я старше вас на восемь годиков, молодой человек! — Лёгкий щелчок по носу, в подтверждение возраста и стариковских привычек.       «Чтобы Воле икалось!»       Альфу прошибло электричеством: лёгким, сверкающим, словно по венам пустили смеющиеся звёзды. Мальчик в его руках взорвался смехом, хохотал так звонко, что мог бы упасть без опоры.       Вот поэтому он здесь.       — А про животных обязательно? — улыбнулся отдышавшись, смущённо, но едва не кокетливо. — Там… часто кого-то кушают.       За щеку бы такого не укусить — цветом налились. Пока взгляд искал, тёрся о ключицы, совсем не специально. И урчание только послышалось — Арсений с ним в руках отключится, и не такое увидит.       С чего омега решил что он не зебра перед охотящимся хищником и может так сразу ставить свои условия — не ясно, но ему вдруг стало очень легко.       — Не обязательно. — Арсений согласился, не настаивал, он даже будто бы обрадовался тому что омега отважился на вопрос. После Антон поймёт, что фраза про кроссворды тоже была частью шутки, но в моменте его очень удивило, что альфа ничего не потребовал взамен. .       — То есть, лечить вы меня тоже, больше не будете? Это… бывает больно.       Может показаться, что он даже не торгуется, а... Сожалеет?       — Увы, это обязательно, даже если ты будешь скучать по своим синякам. Я буду очень осторожен, обещаю… Разрешишь?       Первую неделю, если не дольше, его увечья будут обрабатывать исключительно сидя, сдвигая любую ткань буквально по сантиметру, чтобы не оставить без защиты. Антон всё равно краснел и заикался, повторяя что ему совсем не больно, потому что альфа смотрит так, что тело обнажать не нужно. Потому что от вида склонившегося над ним или приседающего на колени, Арсения, воздух кажется большей сказкой, чем Истинность.       Выходя за альфой Антон в последний раз покосился на доску-держатель с рядом ножей. Месяц. Он проживёт ещё целый месяц.

***

Ждали много лет…

      Антон бездумно сидел перед большими напольными часами. Механические, с настоящим боем и живущей в них маленькой птичкой, они были похожи на позолоченную колонну, или на старый и очень красивый буфет. Ранее он видел такие только на страницах книг, да и о птичке только догадывается — он сидит тут недостаточно долго, час ещё не успел смениться. Время ленивое, медленное, а может быть, его и нет вовсе. Антону запретили думать о времени — поэтому он только бездумно рассматривает часы.       Иногда отвлекается и переводит взгляд на книги. Их тут много, кажется, взгляду больше не за что зацепиться. Хозяин дома много читает. Или, просто любит собирать красивые издания? Когда-то у омеги тоже была своя библиотека, маленькая, совсем детская, ни одной книжкой там нельзя было бы удивить взрослого человека. Антон не такой интересный как эти книги, даже самая тонкая — он пустой и бездумный. Но он надеется.       На что надеется? Сам не знает. Пока ему просто хотелось увидеть птичку. И читать, наверное, теперь он тоже должен делать это часто.       Нет, не Должен — Может.       Взрослую библиотеку в хоть сколько-нибудь сознательном возрасте, Антон собрать не успел. Он и не думал об этом, книжки казались ерундой, но теперь, пока он здесь… Он может постараться стать таким же, тогда с ним будет интересно. Или, хотя бы притвориться. Если так подумать — он ведь с самого рождения только и делает что притворяется. Теперь ему всего лишь нужно найти для себя новую роль.       Всего-то. Совсем ничего сложного. И подозрительного, тревожного. Ничего такого, что заставило бы смотреть на мир вокруг, как на очередную декорацию.       Ну, она, как минимум, очень красивая.       Хозяин много читает, много знает, он очень умный и, поэтому, добрый…       Нет, не Хозяин — Арсений.       Арсений добрый. Наверное. Наверное, именно так и надо думать Он хороший, ласковый и очень осторожный… Сегодня утром альфа снова обработал ему раны, а после предупредил что уходит на работу, так, будто отпрашивается. Омега чуть не признался что будет скучать. Просто вдруг очень захотелось, если не почувствовать, то хотя бы сказать — кажется, это было бы ожидаемо, нормально для человеческого общения.       Альфа что-то по глазам понял, или просто сам себе улыбнулся. Чтобы не скучал, Арсений снова разрешил делать в доме что угодно. Делать ещё сложнее чем думать — Арсений вообще любил озадачивать чем-то таким, чтобы без него не было скучно.       Антон всё равно скучал.       Омега ещё не знает, что ему может быть угодно, поэтому просто сидит в библиотеке. Он называет это библиотекой, потому что «вторгаться» в комнату с таким названием, не так страшно, как в хозяйский кабинет. Он привык что такие кабинеты выглядят иначе, но эта мысль тоже неправильная.       Среди книг хорошо. На мягком ковре хорошо, вставать не хочется, Антон сел только для того чтобы случайно не уснуть. Солнце проникает полосами, как в окошко башни и щекочет лицо — разнежишься и уснёшь, даже если неприлично.       Этот дом кажется странным, непривычным, неправильным. Здесь всюду мягкие ковры и даже полы тёплые, даже там, где такие интерьерные решения, кажется, вредят общей цене — хозяин в первую очередь ценит комфорт. А разлёгшийся на одном из таких ковров, омега — кажется самым неприличным что могло здесь случиться.       Фантомные нити с непривычки, не то что зудят, а кусают кожу, готовые дёрнуться и дёрнуть на любой шорох. Но омега упрямо смотрит перед собой и вспоминает, что сам он, всё-таки, не слишком похож на часовой механизм, так что, и представлять такое с собой — неправильно.       Здесь они его не достанут. Никто не достанет.       В кабинете тихо, спокойно, даже шума с кухни не слышно, словно шагнул в ещё один потайной уголок. Здесь только аквариум булькает, но туда смотреть не стоит. Антон может пропустить птичку, если засмотрится на рыбок… Какой сложный выбор!       И как долго нет Арсения…       Интересно, если омега позволит себе засмотреться на какой-нибудь хозяйский портрет, или фотографию, его обязательно решит кто-то найти и застанет за этим занятием? К Арсению нужно привыкнуть. Кажется, проще всего это будет сделать в его отсутствие. Узнать, хоть что-то для себя понять. Смириться.       В смысле… успокоиться. Сердце при альфе сбивается так, что уже не смешно — его ведь точно слышно! Если бы он только мог рассмотреть его так издалека, чтобы при общении не выглядеть глупо.       На Арсения хочется смотреть…       Загадочный альфа либо очень скромного мнения о своей персоне, либо совсем не любит фотографироваться — гости не встретят на видном месте ни одного изображения. Картин в доме много, но все они никак не связаны с хозяином. Неужели никто не додумался подарить ему портрет? Не захотел его написать, сразу как увидел?       Красивый ведь...       Арсений назвал свой дом «складом красивых вещей». С теплом, но и неясной отстранённостью, как место в которое возвращаются только для сна, как-то, чем дорожат из принципа собственничества, но не испытывают искренней привязанности.       В первый раз, коридор на втором этаже показался совсем коротким, но вчера альфу впервые захотелось в нём обнять, Не напроситься под руку, а обнять самому — до того он показался одиноким. А может быть, Антон уже придумал себе лишнего, и альфа просто был уставшим.       — Иногда, я и сам боюсь здесь потеряться. Если заблудишься или будешь плохо себя чувствовать, позвони в один из звонков — охрана тебя найдёт.       Современная система охраны и слежения… Нет — стража. Стража и колокольчики на верёвочках — омега будто бы попал в сказку, тот самый дворец за коваными воротами, в котором старинное фортепиано сочетается с колонками домашнего кинотеатра.       Он уже пробовал пользоваться плазмой в своей комнате, даже устроился удобно и сходу понял куда нажимать. Было странно, интересно, весело и… жутко. Жутко, что он это не просто понял — вспомнил. Жутко, как жадно глаза уставились в экран. Жутко смотреть и понимать, что где-то существовал и этот, нормальный мир; люди снимали фильмы и сериалы, бесились из-за назойливой рекламы, смотрели утреннее шоу… пока он умирал.       Даже если кто-нибудь снимет о происходящем в таком районе как его — это посчитают захватывающей и очень атмосферной выдумкой сценаристов. Те кто задумается глубже, всё равно ничего не сделают — им самим утром на работу.       На часы смотреть спокойнее.       Он должен будет нарисовать Арсения, тихонько, хоть на салфетке. Нарисовать и спрятать, чтобы вспоминать что он был настоящий.       Если определиться с тем, что Арсений стал его ангелом, то в своей обители, он был подобен богу. Альфа создал вокруг себя целый мир, и дальше тот жил по своим законам. Создатель заселил его людьми: охраной, прислугой, друзьями, даже какими-то случайными знакомыми, которые, кажется, бывают регулярно — всё чтобы вокруг него всегда была жизнь, голоса, наполненность.       Чтобы было чувство, что его тут ждут…?       Собаку Арсений не завёл, потому что много работает, и верная безвольная зверушка плохо переносит разлуку, в то время, как какая-нибудь уборщица и дворецкий — живут более чем самостоятельно. Им можно доверить дом, с ними можно говорить вечерами о чём-то незначительном, их можно считать друзьями… Создать иллюзию семейного уюта?       Нет, вряд ли Арсения тревожат такие вещи, он живёт совсем иначе — это Антон переживает и ищет подвох. Будто ему мало красивой картины и нужно обязательно перевернуть раму, чтобы найти за ней лезвие.       «Дурная привычка»       Антон — недостаточно красивая вещь для этого дома, даже будь он просто складом, но он тоже попал в этот мир. Его поместили сюда, как ещё одну деталь идеальной картины. Кусочек пазла, один из многих, но завершающий. Омега не настолько самоуверен чтобы считать, будто всё это, в каком-то смысле, дожидалось только его, чтобы стать собой. Но и странное чувство что все нарочно крутятся рядом с ним — объяснить не может.       Его могли бы не сажать за общий стол, не улыбаться и не разговаривать. Им должен был интересоваться только непосредственный заказчик, а не встречать как старого друга, все, кто только мог оказаться рядом.       Непонятно. Хорошие мысли тоже бывают непонятными.       Он будто угодил в коробку разноцветных ёлочных игрушек: их здесь с горку и ещё одну горсть, а он упал в самый центр, и, вроде как, даже лежит удобно, но не может пошевелиться.       Возможно, у него просто кружится голова. Возможно, он просто отвык от жизни, от того что рядом может быть много людей, похожих на людей, и что все они могут жить, как люди. Собираться за завтраком на большой светлой кухне, спешить на человеческую работу, суетиться, ругаться без крика, желать доброго утра, и действительно радоваться друг другу.       Омега не может отделаться от мысли, что видит перед собой чью-то игру, хотя этих ярких человечков совсем не хочется обидеть тем, что они с непривычки напоминают фигурки. Это тоже, как кукольный домик, только у него всего один хозяин. Настоящий, очень бережный со своими вещами.       Антону тут нравится, так нравится, что мысли непривычно цепляются за каждую деталь и совсем не хотят убегать.       А ещё, здесь очень… Вкусно. Дышать так легко и приятно — сердце подскакивает!       Арсений проводит в этой комнате больше всего времени, след альфы здесь особенно сильный. Сильный, чёткий, местами резкий и колючий, но не отталкивающий — в этом доме кажется, что тебя обнимает сам воздух. Это непривычно приятно и, вместе с тем, больно: всё равно что встать под кипяток, когда конечности уже почти отмёрзли.       Антон следит за передвижением минутной стрелки и в какой-то момент понимает, что не разбирает цифр, даже не предполагает, какая и где должна быть.       Альфы никогда не заставляли себя ждать. Проклинать каждую минуту рядом — пожалуйста! Ждать не приходилось, они брали к себе на срок до двух дней, если вообще вывозили куда-то, и совсем не оставляли одного, без работы, не тратили время. Теперь омега впервые ждёт. Боится неизвестности, но правда ждёт, едва терпит.       Горло болезненно сжимается — клиентом Арсения называть не хочется, но иначе он не умеет. Что-то в нём неловко отзывается на вдохе — ему впервые хочется дышать альфой! И впервые так стыдно за бред про объятия, на который он посмел заменить привычные ниточки. Бред же? Он такого не достоин.       Но ведь и Арсений — не клиент.       — Арсе-ний! — Никто кроме книг не услышит, а рыбки будут молчать, поэтому даже не стыдно.       Можно повторить ещё разочек… Два.       Имя красивое — его тоже хочется вдохнуть и больше не выпускать из себя. Запомнить. Впустить в каждую клеточку, пропитаться, будто с ним станет чище.       А как должно быть с Антоном?        — С тобой ему должно стать веселее, а то запрётся обычно на весь вечер у себя, в бумажках, и больше его ни за чем дома не увидишь!       Равдин явно не склонен драматизировать, но и не говорит что-то просто так.       Валера сказал об этом так, будто очень даже рад появлению омеги в их доме, будто сам альфа не слишком любит свой дом, в котором так хорошо, и все домочадцы теперь возлагают на Антона какие-то надежды.       Арсений несчастлив?.. Ерунда, так, наверняка, только по голосам кажется! С чего бы такому альфе быть несчастливым и не любить свой дом, в котором всё есть? Всё и даже больше. В конце концов, есть люди, которые его любят — иначе бы так не переживали.       — Если приглядеться к деталям, все эти комнаты выглядят достаточно странно. — поделился Арсений прошлым вечером, медленно, очень медленно провожая его до спальни. Альфа шёл так близко, кажется, должен был закинуть руку ему на плечи, и улыбался, будто говорит с кем-то давно знакомым. — Моя беда в том, что я никогда не могу составить друзьям список подарков на все возвожные праздники, в итоге каждый тащит то, чего у меня, по их мнению, очень не хватает. Я же, кажется, уже прославился у них как коллекционер всего подряд. Безделушек здесь хватит на целый музей…       Антона очаровала эта улыбка, но он всё равно пообещал себе больше не рассматривать коридорные вазы или сервизы на полках так явно — получается неприлично. Он в музее и как дикарь.       Вот бы ещё, здесь когда-нибудь стало слаще: пока нос щекочет только душистая хвоя, но если к ней подмешать фруктовую сладость, хоть капельку…! Тогда бы здесь действительно было всё о чём можно мечтать.       «Нет, даже мечтать нельзя!»       Крепкий сон здесь — уже предел мечтаний. Здесь так спокойно, ему бы хватило одного этого коврика, тонкой подстилки в коридоре, но этажом выше, у омеги есть не менее удобная кровать. Отдельная. С замком на двери. Не для него – от альфы.       Утром пальцы снова едва не свело судорогой, пока он водил по узору на простыни. В глазах защипало и картинка раздвоилась — на этой кровати с ним не произошло ничего. Ничего, даже в те несколько дней, пока он был беззащитнее и доступнее чем когда-либо!       Арсений о нём даже не мечтает.       Арсений на него не смотрит… Не как на кусок мяса. Иные взгляды он, по глупости, понимать разучился. От этого же, с каждым днём хуже.       Зачем ему Антон? Всё должно было бы кончится несколько часов спустя, а он всё ещё сидит здесь и делает только всеобъемлящее «ничего». От неловкости и, чего уж скрывать, немного скуки, в нём что-то ломается. За эту передышку стоит быть благодарным, но не может же он правда, за просто так, пользоваться чужим гостеприимством!       Антон не представляет чем может повеселить такого альфу, и тем более, не хочет вкладывать в это слово более привычные для себя смыслы — Арсений другой, с ним так неправильно. Светлый образ альфы пачкается даже о саму мысль, что уж говорить о мальчике, который мельком отражается в зеркалах.       — Месяц… Что я могу предложить ему на целый месяц? — Рыбки не ответят, они просто плавают. И даже они в своём стеклянном ящике кажутся свободнее, чем Антон в мыслях.       В этом доме слишком много зеркал — омега прячется даже чаще чем обычно. Запрещает себе всматриваться и понимать, что этот мальчик, на самом деле, всюду с ним. А тот бьёт кулаками о стекло и умоляет о помощи, потому что никогда, ни на секунду не забывал себя. Его жалко до слез. Себя жалко до слёз. А омеге плакать нельзя. Он и так не красавец. Если расплачется — всё равно только опухнет, и ни одну проблему не решит.       «Красивый, особенно глаза»       С этим альфой тянет то на смех, то на слёзы, словно он рвётся по швам. Привычные шрамы и царапины, которых из-за альфы должно было стать больше, теперь кажутся кривыми швами. Но они тают, а Антон всё ещё рвётся, словно сдуру скучает по каждому. У него ещё и ума мало, а в припадке его не остаётся вовсе.       «Слёзы всё только испортят. С Арсением — испортят, хотя обычно ими можно было неплохо набить цену.»       Нет, это чужое — он не будет думать о себе как торгаш! Бездумно — значит совсем без мыслей, если уж так сложно, думать только о хорошем.       Полезная привычка, добрая, как тот кто о ней попросил, но пока Антон боится думать даже о том, ко сколькому успел привыкнуть за короткий срок. Слишком самонадеянно — жизнь ему такого не простит и ещё отыграется, но омега делает глубокий вдох и не прячет глупую улыбку, едва ли не закутывается в то немногое, что сохранила память.       Слёзы уже испортили ему первый вечер здесь: он так хотел взять альфу за руку, шагая от машины! Теперь Антон понимает, от чего так дрожали пальцы, Чужие ладони правда оказались такими тёплыми и бережными, как хотелось но тогда он только трясся изнутри, шмыгал носом и не мог поднять взгляд выше предплечья.       У него и теперь это не получится. Ни сегодня, ни завтра и ни послезавтра, хотя он уверен что ему даже не дадут столько времени.       «Арсений может передумать в любой момент»       Антон изначально повёл себя неправильно. Он уже всё сделал не так, испортил первое впечатление! Он выпал из образа. Он вызвал жалость и раздражение вместо желания. Он впервые показал насколько ему плохо, рядом с тем, с кем на самом деле, пока было только хорошо. Он… сломался.       «Нет, почувствовал насколько сломан»       Антон ещё только учится думать правильно, но одно ведь теперь ясно совершенно точно — от него откажутся. С такой игрушкой никто возиться не станет, от неё не получить удовольствия. Арсений его выкинет, сколько бы времени не обещал провести вместе, он даже дотронуться не разрешит!       А Антону ведь так хочется… Ему впервые хочется коснуться альфы! Самому, хотя бы до кончиков пальцев, и желание это до того странное, неестественное для него, что горло сводит от паники… Арсений такой хороший, он ведь его поймёт, он не набросится на него, посчитав это зелёным светом.       Наверное. Во всяком случае, это, кажется, было бы для него несвойственно. Пока альфа был только спокоен, удивительно спокоен и красив в своём спокойствии. С ним спокойно, даже если растерявший всю свою броню, Антон теперь от всего дрожит и боится ошибаться на его счёт.       В умных книгах наверняка написано, что Альфы — это Безопасность для омег. Эту же мысль ему повторял и чей-то ласковый голос, но для Антона всю жизнь, безопасностью были только другие омеги. Они с тем голосом почти всегда были одни, хоть и поняли это не сразу…       Антон переводит взгляд на свои ладошки, совсем обычные, совсем не изменившиеся за последние дни. Их что-то приятно колет при мысли о хозяине дома, будто рисуют на коже невидимой ручкой. К Арсению тянет против воли и всех привычек, и Антон правда не понимает почему.       Правильно-неправильный альфа, наверняка читал все эти книжки.       Арсений думает об Антоне и о его безопасности. Он сам — Безопасность, наверняка незаслуженная, но такая долгожданная опора. В него хочется упасть и закрыть глаза, чтобы даже по ним не нашли, но если посмотрит — страшно даже моргать.       — А даже если набросится… — по плечам скачут мурашки. Это его шёпот и его мысли, он знал что это скажет, и всё равно странно дрожит.       Он ведь правда, готов был бы сделать для него всё! Даже если это были всего лишь первые симптомы течки, он впервые хотел услужить красивому альфе, сделать всё «правильно» как его учили, как требовали другие! Он боится грубости, боится боли и жестокости. Он боится незнакомого альфу и каждый шаг рядом с ним, каждый лишний вдох. Но он бы хотел… Чтобы им остались довольны, он бы мог постараться… Чтобы хоть одну ночь, как в сказке, было бы хорошо.       «С Арсением могло бы быть хорошо. Если даже без него хорошо, только от мысли…»       Но он не смог. Не справился. Не успел. Рухнул у чужих ног и больше не сумел вернуть себе контроль… Последнее звучит правильно, привычно, но почему тогда, теперь так больно, страшно и дико от самого себя? Он испортил себе вечер, и теперь возвращаться к этому поздно — альфа уже решил что не дотронется. Вести себя «как положено»: — тем более невозможно.       Арсений тоже вёл себя неправильно, он сделал с ним что-то невозможное.       Арсений задавал вопросы, смотрел как на человека и заставил вспомнить детство. В омеге что-то рухнуло и грохот в ушах стоял до сих пор. В том, омеге, который на самом деле звался Антоном. Антошей, Малышом…       Он впервые за годы услышал это ласковое, действительно ласковое обращение, и напрочь забыл свои обязанности. За один вечер, за один взгляд, он забыл как должен флиртовать, интриговать, ублажать и набивать себе цену. Хотя умел и даже понял, что хотел!       Его время началось с той секунды, как он сел в машину, уж точно с той, когда перешагнул порог спальни. Но он вёл себя глупо. Недопустимо, отвратительно, так, что от него бы живого места не оставили за такую работу. Арсений наверняка теперь думает, что там у них все такие, буквально игрушечные, и в Дом он больше не придёт, тем более, не за ним, ведь даже от резиновой игрушки из магазина, для альфы будет больше пользы!       Ему было страшно но ещё больше, ему было стыдно. Как же теперь стыдно за то, как он выглядит! Других он мечтал отпугнуть, избавиться, а перед этим альфой — стыдно. Арсению жалко не понравиться. Его клиент оказался воплощением статного альфы из сказок, но он жалел себя, вместо того чтобы шепнуть комплимент и привлечь внимание, начать их общий вечер.       Часы тикают громче, Антон понимает, что вот-вот начнёт себя ругать Обидно, конечно, но правда ведь — он сделал всё, что ему запрещено.       Нельзя показывать слабость и страх, если это не входит в условия роли, нельзя хоть на секунду показывать, что он сомневается и не получает удовольствия от своей работы. Нельзя улыбаться в подушку, которую даже не заслужил, и мечтать остаться здесь навсегда. Тем более, нельзя думать, что в чьих-то красивых руках, такого как он может ждать любовь.       Но Арсений говорит, что нельзя только думать о плохом. Нельзя ждать от него плохого, ведь тот точно всегда соответствует роли.       Он должен был первым пойти на контакт, завязать разговор и вести себя развязнее, чтобы альфа, будь он хоть нерешительным, понял, что игра началась, и вся его ангельская неприкосновенность — лишь ширма для развратной натуры, какие всем нравятся.       Всем кроме испуганного мальчика в зеркале и, кажется, его хозяина.       — Арсения. — поправил сам себя.       Всё пошло не по плану с первой секунды, с вопроса про имя, с самой его интонации. Может быть, даже ещё раньше, там на сцене, когда Арсений смотрел глубже остальных. Смотрел и увидел то, на что омега смотреть не может.       За ширмой сидел просто Антон. Малыш, которого весь вечер знобило от страха, то тихо, то громко, как в первый раз. Он ждал когда начнётся самое страшное, и его разуму останется просто покинуть тело. К ужасу омеги, этот странный человек его увидел и после показал в отражении глаз.       Арсений держал неправильно мягким голосом и светлыми глазами. Он видел всё что безымянному омеге приходилось прятать даже от самого себя. Антон не уверен, что благодарен за это, ведь теперь тем более не понимает, что ему делать.       — Наверное, просто ждать альфу с работы.       Когда-нибудь у него наступит выходной, или он решит работать из дома, и что тогда? Вечера ещё можно занять фильмами, пазлами и игрой в «Если бы…», но провести весь день так, чтобы альфа с ним не заскучал — это кажется невозможным, при том что тот к нему и не думает приставать.       Он должен был станцевать для него приватный танец с наиболее откровенными элементами, не доступными для широкой публики. Это как обязательная прелюдия — входит в любой заказ, но Арсений не был в курсе их порядков и сразу сказал переодеться. Не раздеться, и не стал раздевать сам. А в шкафу нашёлся этот чудесный халат и… Антон совсем растерялся.       Он знал, что должен хоть что-то сделать правильно, угадать чужие мысли хоть в чём-то, и тогда решил опуститься на колени. Ну, как решил — у него подкосились ноги, он даже не уверен, что упал тогда хоть немного грациозно… Он потерял все слова и мысли, даже перестал чувствовать на себе новый наряд. Кажется, в последнюю секунду он успел подумать, что за эту белую прелесть нужно отблагодарить, и поэтому упал…       Врёт — о том, что невыносимо красивый голубой цвет, тянет куда-то вниз.       Это сейчас Антон скучает в одиночестве: тихо, почти сонно, и может позволить себе лишнюю поэтичность. Тогда — у него не могло быть на это сил. Только теперь он медленно понимает, насколько ему повезло.       Во рту страшно пересохло, но очень хотелось сглотнуть лишнее. Губы сами собой приоткрылись, будто этого мало. Нет, ещё не призывая, кажется, просто от растерянности, потому что воздуха не хватает, и потому, что на альфу нельзя было смотреть иначе. Снизу-вверх, преданно в глаза, слегка открыв рот. На всех, но на Арсения особенно. Омеге казалось, что ещё секунда, и он задохнётся или захлебнётся в слюне, не выдержит ответный взгляд и высокую фигуру перед собой.       Как же это было… Было! Сильный возвышался над ним, таким крошечным, незначительным, рассматривал, оценивал. Антон уверен что у него глаза сияли от восторга, просто потому что он, кажется, впервые видел перед собой настоящего альфу. Его продержали так меньше двух минут, и то, только потому что альфа говорил ровно и терпеливо ждал ответ.       — Что ты делаешь?       Антон и сам не знал что он делает. Не знает. Он теперь совсем ничего не знает. У него в голове так пусто — только эхо голоса, который прекрасно видел весь его позор и...не хотел обидеть?       Арсений — не ровня всем тем гадам из подворотни. Они унижают других и упиваются этим, потому что сами из себя ничего не представляют. Толстосумы делают больно, потому что трясутся над своим золотом и срываются на всех, стоит только потерять контроль над одной монеткой. А новый Господин... Он тот, кого Хочется так называть.       В горле застряло самое настоящее мяуканье, когда омега заметил голод в голубых глазах — всего на секунду, но Арсений не сумел скрыть, что ему очень нравится зрелище. Теперь Антон понимает — это подступала и наступала течка., но как же было хорошо сидеть на коленях перед этим альфой!       На его плечи опустилось нечто тяжёлое, но очень приятное, словно купол, плед с утяжелителями в несколько килограмм. Это нечто давило, но и укрывало, грело каждую дрожащую косточку. Антон уверен что окаменел от волнения, он даже руки не решился поднять, но был готов поклясться, что его мышцы растекаются. Энергетика альфы, ни с чем не сравнивая, её так много, Его так много! С непривычки почти вдавливает в землю. Совсем не больно, но выть хочется, ластиться к ногам, упрашивать чтобы с него никогда не сняли этот груз.       «Такой сможет защитить»       Тогда Антон впервые ужаснулся того, к кому попал. Он никогда не испытывал подобного и был уверен, что не выдержит ещё одного альфу рядом с собой. После всего пережитого, такая тяга к кому-то казалась преступлением. Всё в нём кричало о предательстве с его стороны. Всё, кроме инстинкта самосохранения — тот был готов мурлыкать, даже когда альфа чуть нахмурился. Омега был готов плескаться в этом чувстве, словно рыбка, самая маленькая и наивная, навеки запертая в стеклянной коробке — лишь бы альфа и дальше смотрел.       Кажется, Арсений всё-таки подобного не любит. Ему не нравится когда перед ним унижаются. Он, почему-то, уверен, что у его ног, омега чувствует себя именно униженным. Объяснить своё состояние он не может — получается только блеять, но это точно не унижение. Ему ведь, увы, есть с чем сравнить! Это ещё одна причина почему он не объясняется — этого альфу нельзя сравнивать.       Омега никогда не отрицал что серьёзно болен, не обманывал себя. Альфа тоже кажется честным, удивительно, исключительно честным, но разгадать его не получается. Арсению нравятся в нём совсем другие, странные и неожиданные вещи, если вообще хоть что-то нравится.       Его должны были поднять к себе за подбородок, приказать расправиться с ширинкой, с руками или без, или отойти к креслу, чтобы подполз следом и там сделал всё правильно. Его покорность должны были оценить. Так делают все.       Омега был уверен, он с точностью знает всё, что только может с ним произойти, хоть и не смел проявить инициативу. Антон застыл, но вместо того чтобы сбежать далеко и глубоко, зачем-то рискнул прислушаться. Его сердце носилось как загнанная лошадка, его мир крошился и вибрировал, даже без пелены слёз. Что-то было очень сильно не так…       Антон проводит пальцами в воздухе, словно видит перед собой картинку того вечера и хочет её увеличить.       Вот сейчас, альфа должен был дотронуться до его лица, или опустить тяжёлую ладонь на затылок… Как он ждал ощущения этой руки у себя в волосах! Ждал и боялся. Знал, чувствовал, что отреагирует неправильно: потянется, прижмётся, заурчит, даже если его схватят грубо, потребует нежности, на которую ему нельзя даже надеяться… Он ведь всю жизнь так охотно доверял не тем!       Не верится — он был к этому готов, в первый и последний раз, готов ко всему, ведь этот альфа даже не противный!       Но альфа опустился рядом с ним и потянулся к дрожащим ладошкам. Омега понял, что пропал совсем. Если бы его не повели прочь из комнаты, он бы тут же бросился альфе на шею.       Ширма внутри него обрушилась с оглушительным треском. Стены за которыми он прятался столько лет, пошли трещинами; маленький невинный Антоша, который, на самом деле, не изменился ни на день, чуть не выпал в эти тёплые руки. Арсений не сделал больно, но из-за его добрых глаз хотелось рыдать до разрыва связок.       В этом доме у Антона не было роли — за ширмой сидел всего лишь напуганный мальчик, и дальше он мог только озираться по сторонам, икать от подступающей истерики и не понимать, где и как оказался, ведь ещё совсем недавно, он уснул в своей постели, мечтая как проведёт весь день с отцом! Такой слабый и измученный, трясущийся от каждого взгляда… Он снова почувствовал себя ребёнком, беззащитным мальчиком с тугим комком слёз в горле и животным страхом перед всем что с ним происходит.       Его не должно было здесь быть. Всего этого, не должно было с ним быть!       «Гостям не нужно ничего такого делать»       Теперь Антон держит себя в руках, буквально — обнимает за плечи и качается. За пару дней стало чуть легче, но тогда было страшно ровно настолько, насколько он хочет скорее увидеть Арсения.       Этому ребёнку тут же захотелось кричать от испуга, словно разбуженный резким звуком младенец. Кричать, что больше не может, не хочет, не будет! Антон правда кричал, буквально умолял о прощении, но за какую-то ерунду, вспоминать о которой ещё хуже — настолько она мелочна.       Теперь Арсений считает его совсем некудышной истеричкой, а ведь ему всего лишь не хотелось огорчить доброго альфу теми пятнами! И узнать, что тот, всё-таки, не так добр… Если бы не тот приступ, альфа бы общался с ним охотнее, и вечер мог закончиться иначе.       Нет, он даже не может представить как. Просто иначе.       Сейчас омега сидит посреди библиотеки и то и дело трётся щекой о воротник того самого халата — он ещё не скоро сможет понять, о чём на самом деле кричало и за что извинялось его нутро. Сейчас важно только то, что утром драгоценная вещица снова оказалась в шкафу. Арсений принёс его сам. Чистый, словно ни разу никем не тронутый, с тонким следом вместо печати или ленты, от альфы который точно знал, что его сразу наденут.       Нет, нельзя думать, будто альфа специально для него старался — феромоны выделяются сами собой.       А его? Его Арсения примет таким запятнанным?       Антон никогда и ни с кем не хотел играть. Он хотел только домой, в чьи-то родные объятия, к тем кто скажет, что всё это — злая шутка. Время и боль заменили Антона на Куклу, и больше его нельзя было показывать людям. Клиентам. Арсений выставил мальчика вперёд, сказал, что он тут главный.       Короткие вспышки пробуждения были похожи на кошмар-перевёртыш: когда резко открываешь глаза и со всей жестокостью понимаешь весь ужас, который происходил с тобой годами. Хочется снова спрятаться и уснуть, но с каждым разом, это всё сложнее. Антон ненавидит это безвременье без Арсения, когда приходится обо всём думать и почти ненавидит альфу, за то что снова чувствует.       Ляйсан этого не говорит, но он знает, мысли — это его домашнее задание.       Омеге гадко от себя и ещё страшнее от того, сколько времени он упускает из-за неправильной реакции на альфу. Страх не даёт радоваться всему хорошему что происходит с ним в эти дни, съедает по минуте, но это много, когда у тебя нет надежды на будущее. Он ведь вернётся в свой кошмар, как только надоест альфе!       «Арсений запретил думать о времени. Есть только момент — здесь и сейчас. И… где же эта птица?»       Может, Арсений любит детей и детские повадки? Альфа сильный, надёжный и порядочный — ему наверняка в радость защищать слабых и нуждающихся. Таким Антону, даже притворяться не придётся. Если правильно себя вести, этот альфа может оказаться заботливее того первого, с которого началось его притворство.       Арсений смотрит на этого несчастного мальчика без единой маски, так, что тот готов залить слезами скатерть и все предметы мебели — слишком сильный контраст со всеми прочими, которых даже не должно было быть. Хочется просить, умолять о защите, но омега не способен выдавить из себя ни единого разумного слова.       Только обращение на губах скользит, до боли искренне и долгожданно, но даже так, Арсению не нравится. Наверное, это плохое слово, но омега готов спорить на что угодно — только теперь и только с ним, он честно вкладывает в него всю душу. Сам не знает как это получается, но не врёт ведь! Арсения звать приятно.       Арсений с ним не строгий и даже хмурится редко, но когда альфе что-то не нравится, воздух рядом с ним за секунду становится колючим. Не острый, почти щекотный, он тянет исправиться и не совершать ошибки.       «Колючка»       Антон не понимает почему улыбается.       За что же он с ним так? Он ведь правда привыкнет, а больше себя никто так вести не станет. После него только топиться, без отговорок, слабости или страха – нет ничего страшнее чем чьи-то лапы поверх следа от его рук.       Арсений запретил думать о плохом. Некоторые мысли не успокаивает даже то, как часто в них повторяется имя альфы. Антон моргает и с усердием встряхивает головой — он правда старается во всём слушаться и доверять, потому что Арсений о плохом не попросит.       Антон не уверен что Арсению может быть с ним весело, даже будь тот ангелом или плодом его воображения, но ловит себя на том, что сам глупо-счастливо улыбается, стоит только вдохнуть поглубже. Хвоя успокаивает и очищает мысли, то сладкая и тихая, то мощная и густая до остроты. Как же хорошо в этой комнате, в самом её центре!       Омеге стыдно признаться что он шёл сюда словно пёс по следу, и теперь пытается буквально дышать едва знакомым альфой, пока того нет рядом. Если сейчас закрыть глаза и представить хозяина дома, в животе, а может и чуть выше, что-то вспорхнёт и очень обрадуется. Это «что-то» очень к нему тянется, хотя умом Антон понимает, что снова зажмётся и всё испортит, когда Арсений вернётся по-настоящему.       Что-то, что никак нельзя назвать умом, всё-таки признаёт: Антон скучает. Так, как могут скучать только самые глупые омеги, с отчаянным желанием раствориться в чужом запахе — последняя течка всё ещё даёт о себе знать.       «Иначе почему?»       Может, в течку что-то всё-таки случилось и теперь альфа заботится о нём и не отпускает, потому что он… в положении? Антон смотрел на часы и пытался вспомнить, что мог натворить за эти дни.       — Куколка.       Альфа потянулся к его лицу со всё той же нежной, неторопливой беспечностью, но обратился вдруг совсем иначе. Резко, холодно и строго, точно у него закончилось терпение и желание притворяться добрым хозяином, даже взгляд потяжелел, замутился чем-то чужим, грубым и высокомерным, что омега научился понимать намного лучше. Пальцы его сложились в причудливой позе, словно перебирая между собой прядь волос, до который даже не дотронулись. Ладонь так и замерла в паре миллиметров от виска, но омеге хватило обращения и этого жеста, чтобы услышать как поворачиваются механизмы внутри.       Щелчок.       Арсений тоже его услышал, он знал как и к кому обращается. Сейчас — не к Антону, а к кому-то совсем чужому, тому существу, что недостойно тепла и сострадания. Он обратился к скверне, паразиту которого в несчастного омегу подселили за годы тяжёлого выживания. И знал, что всё делает правильно.       Негромко и чётко, почти шипяще строго, точно в стеклянные кукольные глаза. Как привык диктовать условия сделки, так, как привык слышать сидящий перед ним омега. Это существо не знает и не верит любви — у них будет деловое соглашение       — Я сейчас в первый и последний раз, объясню тебе всё на привычном для тебя языке, хочешь?       Вопрос носил здесь чисто декоративную функцию, но омега всё равно быстро кивнул. Он правда был уверен, что ему так проще выжить.       –' Я твой клиент, и я действительно буду удовлетворять свои желания с твоей помощью. Но я не обычный клиент. Сложный. Мои требования выше ваших стандартов. Я нарушаю все принципы вашей работы, только потому что мне важна эмоциональная связь, понимаешь? Если бы мне просто хотелось что-то долбить, я бы вполне обошёлся рукой. Мне нужна привязанность, искренние эмоции и полная отдача.       «Справишься? У тебя нет выбора не справиться с моими требованиями.» — омега читает по холодным глазам, но для остального ему нужно время. Оно будет, даже больше чем можно рассчитывать.       Он впервые чувствует холод в обнажённом теле, острый, словно клинком рисуют. А лицу жарко и из всего дрожит только чёлка.       — Это… это похоже на влюбленность       Пытается рассуждать вслух. Хорошо. Незнакомое слово выходит с лёгким смешком, но «товар» смотрит осознание. Ему действительно так понятнее. Даже если он сейчас начнёт торговаться и строить глазки как учили, якобы поддерживая непринуждённую беседу — это противное, но уже что-то.       — У вас запрещено влюбляться в клиентов. Возможно, тебе придётся терпеть меня очень долго, но я получаю то что хочу. И я не беру силой, пока меня не захотят так же сильно. Мне просто не интересен ваш народец с мёртвыми глазами.       Как хлёсткий голос из детства который отчитывал подчинённых у всех на глазах. Чужой, но знакомый, слишком хорошо скопированный в малейшей интонации — Арсений говорил и чувствовал в себе не столько себя, сколько его присутствие, вот только в отличии от омеги, ему с этой силой хорошо и никуда бежать не хочется.       Грубо, но сейчас правильно.       Альфа так и не понимает, гордился бы им сейчас отец? Этот человек утверждал, что тех кто способен только пресмыкаться, не стоит и пытаться спустить с привязи. Арсений выполняет его учение поделив на три, но и с такими как этот мальчик, им сталкиваться не приходилось.       Возможно, все его эмоции лишь влияние чужого запаха.       Пальцы всё ещё близко, словно готовы в любую секунду сжать волосы в кулаке и потянуть. Альфе действительно хотелось его встряхнуть, выдернуть всё лишнее. С болью и слезами, чтобы испугался, признал что не вытерпит и больше не хочет терпеть. Но, вот что жутко — омега стерпит, даже не пискнет, не попросит остановиться. Арсению нужно от него совсем не это.       Он знает что не поступит так с омегой, и мальчик тоже это чувствует, где-то очень далеко — взгляд его становится по-детски растерянным, а голос чуть скрипит от удивления.       — Но… зачем тогда? Никто не ищет любовь в таком месте.       Пытается найти логику. Пусть ищет — хорошее занятие. Когда-нибудь он услышит, как из него медленно тянут гнилые нити и поймёт, почему голова становится легче.       Что если, заменить цепь на ленты? Их тоже можно завязать туго, при необходимости       — Тем не менее, я нашёл тебя. Ты мне понравился, этого достаточно.       Сухо. Только факт. Пока он не готов слышать суть, не может её даже представить.       Он так и не спросил про плату. Не в том положении. Хорошо, если совсем не вспомнит. Арсений ещё не решил, сколькими сломанными рёбрами оплатить каждому причастному.       — А что будет, после того как я влюблюсь и вы получите своё?       Про себя спросил. Про чувства, словно уже представил как они могут у него появиться, и заранее оплакивает. Личность медленно, но просыпается. Голос у неё робкий, трогательно-мяукающий. Арсению нравится.       Каким же красивым он станет, когда очнётся…       Альфа смотрел как хирург во время сложной операции, но взгляд его, так же как у омеги, медленно проясняется и пугает уже не так сильно.       Мальчик спрашивает осторожно, наклоняет голову ближе, почти соприкасаясь. По взгляду можно решить, что он уже вполне готов представить, каково это, влюбиться, или, может притвориться. Верить этому не стоит: не говоря о том насколько он привык следовать чужим указаниям, сейчас в нём слишком громко говорят готовые на всё инстинкты.       Ему отвечают ухмылкой.       — Посмотрим на твоё поведение       Жестоко. Очень жестоко. Арсений не знает что хуже: насиловать и издевается над чужим телом, или так играть на эмоциях. Сейчас он играет того, кем никогда в жизни не был. Или, всегда тайно хотел и просто запрещал себе?.       И даже здесь, у него благие намерения — Выграновский бы скис от скуки! Виновник его счастливого несчастья, всегда со скрипом признавал за собой что-то хорошее, но к этому они ещё вернутся.       — Так никто не делает!       Здесь горечь, удивление и привычная попытка высмеять всё непонятное. Он позволяет себе говорить почти громко и поджимает губы в печальной улыбке. Стекло в глазах всё тоньше.       Он допускает, ещё не верит, но всё-таки хочет.       — Я — не Никто и даже не Кто-то. Я — это я. А вот кто ты, м? Кто ты?       Взгляд жёсткий, словно пальцем в грудь тычет и выбивает ответ. Ладонь мягко дотягивается до бледной щеки. Гладит, словно смывает паутину.       Щелчок.       Вдох. В голове тихо. Арсений не знает как это объяснить, но в нём отзывается эта долгожданная тишина. Значит, между ними есть что-то ещё. Значит, неспроста. Значит, альфа скорее умрёт, чем отпустит Своё, после того, как оно в него «влюбится»!       Как бы тот себя не вёл.       Омега вздыхает и опускает пушистые ресницы, чтобы в следующую секунду выпустить чисто-зелёный, совсем протрезвевший взгляд       Знает ответ. Запомнил.       — Я — Антон.       Приятно познакомиться. Имя произносить тоже приятно. Скоро альфа ещё и своему научит.       Это даже похоже на улыбку. .глаза сразу ясные и смотрят так передано, почти весело. Понимает, что тоже правильно.       — Антоша.       Мягко тянет исправляя. Тянет к себе в объятия, крепко но осторожно. Он понимает что когда это состояние отпустит, к Антону ещё не скоро получится так прикоснуться. Арсений прижимает к себе худенькое расслабленное тельце и даже не думает, что пользуется сейчас его положением, пока Антон слабый и телом, и умом, податливый как тряпочка. Это обоим нужно — мальчик держится за него благодарно, без надрыва и вздыхает тихо.       Без мысли, просто повторяет.       — Антоша.       У него не получается называть себя так же ласково, выходит только чуть улыбчивое эхо. Антону больше нравилось слушать Арсения.       — Бедный мой мальчик, у тебя все косточки посчитать можно…       Шепчет с горечью, чувствуя как тихо вздымается грудная клетка. Там что-то шевелится, что-то, что ещё не понимает, как доверчиво жмётся в ответ.       Костлявый как рыбёшка. Это он тоже исправит.       — Твой?       Омега отзывается чуть живее, ему нравится как звучит это слово. Арсению тоже нравится, что он замечает правильные слова.       Дыхание горячее. Антон не чувствует насколько горячий. Лихорадка скоро вернётся. Пока он дышит альфой так близко, ему чуть легче, но перебарщивать не стоит.       — Мой. Ты — мой. А тот с кем я сейчас говорил — Чужой. Когда-нибудь он уйдёт и больше не вернётся, а мой Антоша останется со мной навсегда.       Простые фразы, даже слишком простые, словно в разговоре с иностранцем. Нужно медленно, просто и с частым повторением одного и того же. В этом состоянии Антону можно внушить всё что угодно, даже если не запомнит.       Арсений запомнит и выполнит.       Эхо отзывается с тихим всхлипом и новыми складками у лопаток.       — Навсегда.       Антон уткнулся носом в его плечо и позволил опустить себя на подушки. Когда-нибудь он вспомнит это слово и сразу всё поймёт.       Омега помнит только последние: объятия и голос. Помнит, как лежал уткнувшись в чужую шею, пока альфа тихо гладил впалый живот — чтобы меньше болело. Высокая температура, ломота в конечностях и совершенная неспособность мыслить — эта течка была неправильной, больше похожей на страшный вирус, хотя тошнота, как и положено, сочеталась со зверским голодом.       Альфа приносил много еды, даже вредную, но не делился пока его не позовут по имени. Если позвать — кормил прямо с рук, от чего еда только вкуснее. Антон смущался, розовел щеками и ушами, хотя всегда умел говорить красиво, чтобы альфам нравилось. Он звал осторожно, робко, почти заставлял себя выдыхать буквы, ведь просить и напоминать о себе — целое испытание. Но он помнит, что ему нравилось.       Впервые было так сложно не сомкнуть губы на пальцах, держащих очередное лакомство и не сделать лишнего.       — Я так не могу, это неприлично! Съешьте тоже хоть что-нибудь.       Он правда с ним разговаривал. Целыми, осмысленными фразами. Не наигранной, живой интонацией, и даже не намекая на себя. В течку!       У взрослых омег течка проходит иначе. Они гнездятся и капризничают, требуют ещё больше внимания от своего альфы, но в целом продолжают жить обычной жизнью, некоторые даже не берут выходные на работе. Даже подростки в самый первый цикл, бредят от силы день, и без стеснения помогают себе игрушками.       Антона же ломало трое суток, с редкими прояснениями и всякой потеряй себя в пространстве. Три дня бреда, когда его разум держался только на холодных компрессах и сильном теле рядом       Теперь к нему ежедневно приходят гости и только из-за них, Антон сидит и так смело думает обо всём.       Вчерашний день был одним из лучших за его недолгую жизнь, а вечер и почти ночь не идут ни в какое сравнение, ведь замечательный альфа был рядом, был таким. . собой.       — Значит, ты убил меня в первую же ночь? — спросил наклонив голову и страшно прищурившись. Кое-кому теперь явно придётся отвечать за свои злодеяния.       Всем кроме Антона, уже было бы очень страшно, и его правда прошивает мурашками от хриплой издёвки в голосе, но омега всё ещё сидит под боком и очень хочет улыбаться, пока робко заглядывает в глаза.       — Мне нужно было отвести от себя подозрения! Простите.. .?       Паша был в восторге от такого сюжетного поворота и едва не полез целоваться. Суровые охранники без пиджаков и галстуков, тоже не кинулись его колотить. Антон выиграл, хотя второй раз ему это точно не провернуть. И… почему теперь вопрос прозвучал так, словно он готов понести наказание?       — Одобряю. Кровожадный мой котыш, с джойстиком управляться умеешь?       Звучит как сказка, как мечта, как всё то на что Антону с непривычки даже не хватает мысли, но.       Вдруг сегодня Арсений вернётся совсем другим, в плохом настроении? Он серьёзный и ответственный — мало ли что таким альфам может испортить настроение на работе.

Сказочный сюжет…

      — Арсе-ний...       — Привет.– отозвались с порога, напоминая что порой страхи всё-таки опаснее сбывшихся желаний. Им свойственно сбываться быстрее, тем более, если позволять себе много о них думать.       Антон распахнул глаза и нераздумывая бросился навстречу, что оказалось ошибкой в обоих пунктах. Во-первых, мечтательно закрытые глаза успели отвыкнуть от яркого света и показали ему узор калейдоскопа вместо чёткой ориентации в пространстве. А во-вторых, покачиваясь и подпрыгивая, омега хоть и оказался рядом за три широких шага, но едва не свалился к ногам альфы, теперь, по совершенно невинной причине — он попросту забыл что отсидел свои.       — Тиш-тиш…       Впившиеся в ватные конечности иголки не шли ни в какое сравнение с обвившим его электрическим поясом: альфа без слов поймал его за талию, перехватил словно картонную фигурку и удержал на себе, те доли секунды пока заплетающиеся конечности не пришли в норму.       Понимание того что этот человек может без усилий взять и переставить его с места на место, как вазу или статуэтку, проскочило по телу быстро и... сладко.       Очень быстро: Антон не успел ни смутиться, ни насладиться. Следуя обещанию, Арсений отпустил его сразу как почувствовал что тот снова может стоять, улыбнулся со всем пониманием, всё ещё держа одну руку за спиной, на приемлемом расстоянии, наклонился, хоть в этом не было никакого смысла и...       Сердце Антона сделало кульбит, затем зашло на Мёртвую петлю и едва не выскочило через приоткрывшийся рот, когда горячие губы коснулись его руки. Лёгким, церемониальным, но будто бы совершенно естественным для Арсения жестом, его прожгло до самой груди, хотя удар пришёлся только на кисть и длился вопиюще приличные три секунды.       Прекрасный Принц выпрямился как ни в чём ни бывало, словно небо всё ещё на своём месте, а Антон едва не упал без чувств И почему кажется, что во второй раз за минуту, его никто ловить не будет?       — Если ты собираешься падать мне в ноги при каждой встрече, мне нужно как-то поддерживать эту планку высоких отношений. — объяснил он с улыбкой которая совсем не соответствовала серьёзности произошедшего.       Омега не скрываясь моргал на «пострадавшие» пальцы, затем перехватил их второй рукой и прижал ближе к сердцу. Это был поклон. Ему поклонились, едва не опустившись на одно колено и… А он надумал всякого!       — Мне сказали, ты здесь уже давно. Читал? — Арсений смотрел куда-то вдаль, на стеллажи и мастерски перевёл тему именно тогда, когда омега был готов расчихаться от неловкости.       — Нет я… не смог выбрать. — Антон со смущённой улыбкой наклонил голову к плечу и от альфы не укрылось то, как он невзначай трётся о воротник       Не признаваться же, что он в итоге, вместо книг засмотрелся на рыбок, или, что ещё хуже — думал о чём-то плохом, включая время.       Это были не его мысли. Ему просто вредно оставаться без альфы.       — Почитать тебе что-нибудь? — Спросил альфа уже стоя у книжного шкафа, и лицо Антона застыло в самой непростительно глупой улыбке.       Этот голос за чтением его либо убьёт, либо… Да, он готов рискнуть!       Пушистая чёлка подпрыгнула от кивков и почти закрыла глаза, когда омега снова спрятался от смущения. Антон правда, теперь почти не вылезает из ванны. Он хочет встречать Арсения чистым и не кочет снимать его прикосновения вместе с кожей.       Они устроились прямо на полу и Антон неожиданно возблагодарил небеса когда не нашёл рядом ни одного пледа. Чудо-халат, по-видимому, показался достаточно плотным и пушистым, альфа обнял его без лишних преград, закрывая собой со спины. Чтобы хорошо что-то разглядеть, Арсению приходилось вытягиваться из-за его плеча или наклониться ближе, почти укладывая животом на пол, но это того стоило. Каждая волна жара того стоила. Было неловко, тепло и очень хорошо. Антон смущался до тех пор пока не подумал что их ноги лежат словно щупальца каракатицы, одна над другой.       Зажимался, пока альфа не задержал дыхание уткнувшись носом в его волосы. «Я снова успел соскучиться» — прошелестело словно признание слабости, но оба в этот момент чувствовали себя лучше, чем когда-либо.       Книги перебрали и рассматривали в четыре руки, небрежно стягивая на пол целые стопки. Антону было всё равно что читать и, главное, о чём слушать — лишь бы альфа говорил. Так близко как теперь. Арсений искал что-то попроще, чтобы не углубляться в философию или экономику, но и не читать совсем детские сказки. Хотя даже с тем чтобы найти сказку со счастливым концом, возникли трудности.       — Если бы мы написали книгу, о ком бы она была?..       — Мм, о котах? — Антон задумался но всё равно ответил быстрее чем споткнулся об «Мы».       Альфа строит планы — такое бывает. К тому же, среди стольких оказавшихся неподходящими «кирпичиков» начинает казаться, что будет проще написать свою историю.       — Я бы хотел стать котом, можно залезть на самые высокие деревья в саду и спать целый день.       Арсений со своим графиком в принципе не был похож на того кому необходимо много спать, но Антон промолчал и просто слушал. Отвлечённые рассуждения были очень похожи на то чем они занимались с ребятами и не требовали много сил. Не ошибся.       — А ты, ты мог бы быть котом?       — В смысле, я должен буду ходить на четвереньках и…? — глаза омеги вспыхнули словно он наконец нашёл для себя задачу, но говорил он сбивчиво и вот-вот мог сказать лишнего.       — В смысле, гордо ходить по дому, как хозяин, и изредка разрешать себя гладить.       Ну вот, ещё одна неподходящая книга и неправильная мысль — почти осудил.       — Ну-у, я умею мяукать…– омега вытянул губы от растерянности. Гордость часто граничит с наглостью, а для него это слишком сложное ЦУ.       — Очаровательно! — Арсений не скрывал восхищения чем ещё больше вогнал в краску, и сам же угодил в замкнутый круг. С ним он в принципе не мог держать эмоции при себе.       Смущённый, щурящийся от удовольствия, но не способный правильно принимать комплименты омега — это нечто запрещённое.       — Я бы хотел быть котом. — признался совсем тихо, уйдя в свои мысли. — котов часто любят за то, что они просто есть.       Казалось бы, все его прошлые рассуждения должны были натолкнуть на то, что пока он сам не слишком готов понимать безвозмездную, безусловную любовь, но об этом Антон как-то не подумал.       Когда альфа ненадолго прижал к себе крепче, как зажимают мягкую игрушку, думать у него вовсе не получилось. Вот оно — его идеальное отвлечение.       — Я бы хотел написать о любви. — прошептал Арсений не менее задумчиво, даже печально. — Мне любить не приходилось, но это ведь так интересно, писать о том чего никогда не было!       — Вы и... Никогда-никогда? — Антон даже повернулся чтобы видеть глаза. Чтобы такой альфа и не любил!       — Никогда. На тебя смотрю и понимаю — никогда.       Надо отдать омеге должное, собственно, Антон сразу себя похвалил — он не дрогнул резко столкнувшись с прямым взглядом. Чистым, пронзительно-голубым и совсем не смеющимся. Антон не дрогнул, но лучше ему не закрывать глаза, потому что вдохнул через рот так, что губы в опасности. Выдержать этот взгляд было непросто, но ещё труднее — понять что альфа всё-таки совсем не шутит, и почему.       Пауза затягивалась, в груди становилось всё теснее. Наверное, это все возможные слова упали вниз, совсем неподходящие.       — На самом деле я смотрел на рыбок! — выпалил забыв что должен держать это в себе как постыдный секрет.       Спина Антона завибрировала от смеха. Чужого смеха. Альфа смеялся до слёз, изредка успевая выдохнуть вполне внятное «Котёнок!»       Кажется, с ним всё-таки весело.       Омега нашёл себе самую лучшую подушку на его коленях и за ощущением пальцев в волосах понимал только одно: времени для него больше не существует.