Если захочешь плакать – подними голову к небу

Юнги Чимина никогда не любил, но почему-то ему до боли обидно, когда он улыбается не для него, а для кого-то другого. Юнги Чимина никогда не любил, но почему-то готов сорваться к нему в три часа ночи, чтобы лежать на полу и смотреть в потолок, усеянный созвездиями. Юнги Чимина никогда не любил, но у него сердце из груди выпрыгивает каждый раз, когда они случайно касаются друг друга пальцами. Чимин хмурится, как делает каждый раз, когда думает о чем-то с большим усилием. На его лбу появляется складка, которую Юнги хочется разгладить. Он всматривается в его выражение лица, а в нем ничего, кроме искреннего замешательства. Они лежат на скрипучем полу, окруженные книгами со сказками — только с теми, в которых конец исключительно счастливый, других Чимин не признает. В комнате пахнет пыльцой, солнечными лучами, свежим воздухом и весной, той, которая приходит каждый год — неизменно прекрасная, всегда жизненно необходимая. Через открытые окна дует ветер, колышущий шторы и волосы. — Чимин, ты опять думаешь о нем? — невзначай спрашивает Юнги, а в действительности знает: конечно, думает. И становится больно так, будто когда-то было иначе. Чимин не отвечает. Он слушает собственное дыхание, вновь закрывшись в себе от его и без того маленького мира в лице Юнги и его небольшой комнатки в квартире бабушки. С ним такое часто бывает, Юнги почти привык, ему уже почти не больно, когда такое происходит. Он научился быть терпеливым. Ему больше не страшно ждать, даже если по итогу он ничего и не получит. — Как думаешь, я бы мог сделать что-то в тот вечер, чтобы Джисон остался рядом? Юнги нелегко, когда Чимин вновь возвращается к нему, потому что Юнги отпустил. Понял, что ничего не смог бы сделать и что прошлое не изменить, как бы того ни хотелось. А Чимин не может — и за это Юнги его, по правде говоря, не прощает. Ким Джисон — их общий лучший друг, который покончил с собой на восемнадцатый день рождения. Джисон ушел тихо, никому ничего не сказав. Он не оставил даже записку, не говоря даже о том, что никто не знал, насколько ему плохо. Джисон всегда был слишком внимателен к окружающим — помогал даже тем, кого совсем не знает, не мог пройти мимо бродячей кошки, отдавал последние деньги уличным музыкантам. Может, поэтому никто и подумать не мог, что Джисону нужна помощь, пусть сам он ее никогда не просил. В тот вечер они пришли к нему отмечать его совершеннолетие. Джисон встретил их на пороге своей квартиры самой теплой улыбкой, на какую был только способен. В руках Чимина был торт с восемнадцатью свечами, в руках Юнги — красное полусладкое вино с химозным вкусом. Они танцевали до самой ночи, разговаривали обо всем на свете, курили на балконе и кричали оттуда на случайных прохожих, а потом долго смеялись. Джисон задул свечи ровно в полночь, а через четыре с половиной часа его не стало. По правде говоря, он сделал этот выбор еще три года назад, когда из его семьи ушла мама — уехала в другую страну с человеком, которого знала две недели. Отец всегда был мягким человеком, но с уходом жены его словно переклинило, он стал вымещать гнев на старшем сыне, хотя раньше этого никогда не делал. А Джисон держался, никому не показывал, что что-то не так, в глубине души понимая, что больше не может. Чимин зажмуривается, что есть сил, прогоняя из головы образ лучшего друга. — Скажи, Юнги, я бы мог сделать что-то? — повторяет. Больше всего Чимин ценит в нем честность. Он знает, что Юнги никогда не станет врать, как бы сильно Чимин ни хотел утешения. Вот и сейчас правда бьет под дых — острая, ничем не обрамленная. — Не смог бы. Никто из нас не смог бы, — Юнги любил Джисона, как младший брат любит старшего, он всегда прислушивался к нему и знал, что делал все правильно, потому что друг всегда желал ему только добра. Но когда он ушел, никому ничего не сказав, Юнги почувствовал боль, сравнимую с той, что ощущают люди, которых предали те, кого они любили больше всего. Он плакал почти каждую ночь, не понимая, что сделал не так. Сдирал ладони в кровь, кусал губы с такой силой, что чернело в глазах, лишь бы не завыть от тоски пт ушедшему другу. Но однажды слезы высохли — больше он не плакал. И тогда он отпустил Джисона и вновь позволил себе жить. Но простить не смог. И Чимина не может простить. Потому что он думает о нем слишком часто, потому что бредит старые раны и делает больно и себе, и ему. Юнги отчетливо помнит, что раньше к Чимину относился, как к лучшему другу Джисона, не иначе. Он привык видеть его только рядом с ним, они редко разговаривали о чем-то важном вдвоем, всегда были исключительно вежливы друг к другу, потому что уважали выбор Джисона, которой был близок к ним, как никто другой. Ничего, что хоть отдаленно было бы похоже на привязанность или симпатию, Юнги к Чимину не испытывал. Он его никогда не любил, по правде говоря, как любят другие — отчаянно, глубоко, до дрожи в пальцах и спертого дыхания. Но в день похорон Юнги впервые заметил его — настоящего, уязвимого и слабого. Чимин прижимался к нему с таким рвением, будто он остался единственным островком его надежды. Долго плакал, уткнувшись в сильную грудь и умолял не оставлять его. С тех пор не было ни дня, когда бы Юнги не думал о нем, не стремился защитить. После похорон Джисона они впервые разговаривали друг с другом так долго: Юнги и Чимин всю ночь вспоминали счастливые моменты, улыбались и плакали, обняв друг друга. Они выпили целую бутылку вина и уснули, прижавшись друг к другу во сне так, словно боялись, что если отпустят — они исчезнут из жизни друг друга и больше не будет того, что связывает их с Джисоном. Юнги Чимина никогда не любил, это точно. Но ему было почти физически больно видеть, как он страдает, не в силах отпустить. Их объединила скорбь по человеку, которого они любили больше всего. Она сильнее любви, сильнее страсти. Потому что целиком и полностью состоит из отчаяния и нежности. Скорбь сокрушительна, беспощадна. Юнги приподнимается на лопатках и проводит большим пальцем по лицу Чимина. Он внимательно его изучает, не понимая, как мог его не замечать. Чимин прикрывает глаза от удовольствия. Юнги не раздумывает: мягко целует его в самые губы, в подбородок, в обе щеки и в лоб. Чимин перестает хмуриться. Вместо этого он тепло улыбается, выражая самую искреннюю благодарность. Юнги знает, что Чимин Джисона никогда не отпустит, что будет жить с его образом под веками. Он так отчаянно пытается его не забыть, что не замечает, как в этом стремлении губит себя. Порой Юнги хочется его растормошить, взять за плечи и трясти до тех пор, как Чимин не придет в себя. Джисон как-то говорил, что если захочется плакать, нужно поднять голову к небу — так слезы не смогут литься. Вместо неба у Чимина потолок со звездами, вместо слез — мягкая улыбка. Чимин Юнги, несомненно, любит. С самого первого дня их знакомства, когда Джисон позвал в гости друга детства, недавно переехавшего в Сеул из Тэгу, и его одноклассника, с которым они всегда делили обед пополам, когда у Чимина не было денег на свой. Он сразу встретил Юнги с яркой улыбкой и полюбил так сильно, как только мог полюбить человека, о котором Джисон отзывался как об одном из самых близких друзей. Юнги Чимина никогда не любил, но почему-то был готов горы свернуть, лишь бы на его лице на секунду мелькнула улыбка, самая красивая из тех, что он видел. Чимин Юнги любил сильно, но отчаянно не хотел отпускать человека, чей голос начал угасать в воспоминаниях. Иногда им обоим хочется, чтобы у них все было предельно просто - как бывает у обычных людей. Но в Чимине пропасть размером со вселенную образовалась в районе сердца, так что обычно уже никак не получится. Чимин любит, но не готов отпускать. Юнги не любит вовсе, но готов на всё, чтобы он улыбался.