Кленовый переплет

      Издалека предмет напоминал плоский пенал. Или коробку цветных карандашей.       Скаре так-то не было дела до чужих вещей, тем более – мусора, тем более – лежащего под скамейкой сквера среди камешков, земли и засыхающей травы.       Вот только луч солнца пронзил кроны еще по-летнему пышных, но уже по-осеннему нарядных деревьев, бесцеремонно протиснулся сквозь деревянные доски и отразился от золотого тиснения, словно подмигнув прощальным подарком перед дождем. Тогда-то Скара и понял, что находка – не просто вещь, а вещь незаменимая, и потеря ее – невосполнимая. К тому же вот-вот должен был начаться дождь, и негоже было оставлять потеряшку портиться и мокнуть в грязи.       Вещь, к слову, оказалась блокнотом с причудливым, на восточный мотив переплетом сбоку. На плотной обложке из картона кленовые листья алели и прятались среди золотых линий, напоминавших о ветре и облаках. Они-то и засияли в любопытном солнечном свете.       «Записная книжка?» – подумал Скара и собрался было ее раскрыть: как правило, на первой странице подобных было место для личных данных, но первые капли сентябрьского дождя оросили обложку, будто нежданные слезы. Запели нанесенные золотым теснением облака, проснулся свежий осенний ветер.       Скара негромко выругался сквозь зубы, спрятал блокнот в глубоком кармане на животе, затянул капюшон и направился к автобусной остановке.       ***       Он пытался рассмотреть находку в автобусе, сидя на заднем сидении, но почему-то не мог заставить себя.       Сновали туда-сюда входящие и выходящие люди, ругался с кем-то по телефону так громко, что было слышно даже через наушники, один пассажир, бесстыдно рассматривал школьниц в блузках, полупрозрачных от внезапного дождя, другой…       Скара не мог объяснить почему, но как будто чувствовал, что не стоит открывать книжку здесь. Словно убогость обстановки могла бы осквернить ее чистоту. Или, может, потому, что ему вдруг стала противна мысль о том, чтобы делиться ее содержимым с запотевшими мутными стеклами, грязными протертыми сидениями и равнодушно скользящими взглядами случайных людей.       Почему-то вдруг захотелось прижать к себе блокнот, чувствуя солнечным сплетением упирающийся уголок корешка и странное тепло.       …Дверь в комнату он запер на замок. И даже зачем-то задернул шторы, будто шепот сердца мог подслушать ветер.       Кленовые листья смотрели с упреком, напоминая пунцовые от стыда щеки. Золотые облака переливались насмешливо и дерзко в тусклом свете лампы над кроватью.       – Надо было оставить тебя там, где ты была, – вздохнул укоряюще Скара и наконец открыл первую страницу.       Как он и ожидал, на ней было имя, нанесенное легким, воздушным нажимом в причудливом изогнутом полуулыбкой курсиве.       Необычное имя. Студент по обмену?       – Ну, здравствуй, Каэдэхара Кадзуха.       ***       На этом бы стоило остановиться. Найти в соцсетях владельца, вернуть потерянную вещь, забыть это странное имя и этот странный случай, а с ними и заросший сквер, внезапный дождь и кленовый переплет, но уголок страницы магнитом притягивал нетерпеливые пальцы, и Скара сдался, убеждая себя, что делает это лишь для того, чтобы убедиться, что Каэдэхара Кадзуха – это имя владельца, а не, скажем, дарителя.       На следующей странице оказались стихи, написанные, судя по дате, три года назад. И почерк, и подпись – буква «К» – говорили о том, что хозяином книжки действительно являлся не кто иной, как Кадзуха. Но руки уже не слушали назойливый внутренний голос и листали страницу за страницей.       Стихи сменялись заметками, похожими на дневниковые: зарисовки о погоде, каких-то местах, в который поэт был или мечтал побывать, и зарисовки эти, хоть и слагались из простых и незамысловатых слов, все равно выдавали поэтичность и остроту ума. Если бы они могли стать рисунками, то определенно растеклись бы по бумаге акварельными набросками в восточном стиле, воздушными, словно их не касалась рука, и лаконичными. Наброски и рисунки, к слову, в дневнике тоже были, правда, выполненные не акварелью, а ручкой или карандашом.       Камушки и веточки. Схематичные пейзажи и лица. А еще почему-то кошки, которые по количеству могли составить конкуренцию стихам.       – Почему снова коты… – пробормотал Скара.       Стихи с течением времени, навечно запертого меж страниц, менялись. Менялся не только язык, становясь все более смелым и изящным. Что-то изменилось в самой сути. Заметки стали напоминать краткие отчеты о встречах.       Пикник в лесу у ботанического сада. Канатная дорога, спускающаяся с рыхлых скал к берегу реки. Ржавый полупустой трамвай, кружащий по городу. Открывшийся неподалеку бар. Сердечко, нарисованное другими чернилами, чужой рукой.       Это был не дневник прогулок и встреч. А дневник свиданий.       Места свиданий перемежались со стихами, становившимися от страницы к странице настолько нежными, что нежность эта причиняла боль.       Скара отложил блокнот в сторону и накрыл лицо подушкой. На этом явно следовало остановиться. Ему не было дозволено переступать через невидимую грань и становиться свидетелем того, чего у него самого никогда не было и, вероятно, уже не будет.       – К черту все это, – процедил он, убрал подушку с лица и повернулся на бок, чтобы схватить со тумбочки телефон, найти этого Каэдэхару, швырнуть в него находкой так, чтоб неповадно было личные вещи где попало оставлять, но соскользнувший с кровати блокнот упал и раскрылся прямо на выдранных страницах, до которых дойти не удалось. Пустота зияла разодранной грудной клеткой. В ушах зазвенел ее немой крик.       – Да чтоб вас… Не могли, что ли, пожить долго и счастливо? Как нормальные люди?       Промежуток между датами до уничтоженных страниц и вновь начатых записей составлял примерно полгода. Словно бумажная кома.       Первые записи напоминали несмелые и неловкие первые шаги. Среди них не было ни стихов, ни песен, ни зарисовок. Только обрывки фактов, сухие, как мертвые листья.       «Бессонница».       «Третий день идет дождь».       «Среда документы».       «Я не хочу (зачеркнуто)».       Между редкими заметками, состоявшими из пары-тройки слов, пустовали напитанные молчанием страницы, и молчание это было красноречивее любых слов.       Под последней записью стояла сегодняшняя дата. Строки были выведены еще не уверенной рукой, но уже отражали что-то большее, нежели повседневной жизни факты. Впереди было еще несколько новых, чистых страниц.       – С возвращением, Кадзуха.       ***       Найти страничку в соцсети оказалось несложно – в конце концов, не так уж много в их городе было Каээхар Кадзух. Точнее, всего один. Почему-то с белым котиком на аватарке. Видимо, своему принципу привязанности пушистым созданиям рассеянный поэт не изменял. Может, за экраном действительно был не реальный человек, а разумный кот?       Вероятно, Скара настолько проникся чтением, что не мог представить себе автора иначе, нежели ровесником своего пола. А ведь никто не давал гарантии, что дневник не принадлежал девушке или мужчине лет сорока. Формальности вроде долгих приветствий и размусоливания вопросов в духе «Как дела?» он не терпел, а потому сразу отправил фото находки.

Твое?

      Добрый вечер. Да.

Заберешь сейчас?

      Да.       Он тут же скинул адрес, еще раз пролистал книжку. Просто попрощаться.       ***       Когда пришло сообщение «Я у дома», на улице было уже темно. Дождь кончился, от улицы веяло сыростью, прохладой и ожиданием ночи. Они узнали друг друга по дневнику в руках и тому факту, что белый котик на аватарке человеку по ту сторону монитора ему очень подходил.       – Спасибо, – бережно принял находку из рук теперь уже вполне знакомый человек, оказавшийся действительно ровесником. От него исходила мягкая, окутывающая теплом аура, в светлых волосах до плеч играл ветер. Улыбка благодарности была теплой, но казалась обманчивой и не вязалась с легкими тенями, залегшими под проницательными глазами. – Эта вещь мне очень дорога. Потеряй я кошелек или паспорт, переживал бы меньше. Вот только у поэта за душою нет ни гроша… В качестве благодарности могу что-нибудь в твою честь написать. Или сыграть.       – Не бери в голову. Счастливо, – пнул носком камешек Скара и уже собирался было уходить, как заметил, что его новый знакомый направился в противоположную от остановки сторону. – Если ты на автобус, но идешь не туда.       Кадзуха смущенно улыбнулся в ответ. Его собеседнику оставалось только закатить глаза и лично показать дорогу.       – Застрял там, что ли?       – Спасибо.       Минут пять шли молча, вдыхая сырой и свежий воздух, чуть горьковатый от опавших листьев, выдыхая теплые облачка пара и впитывая кожей свет фонарей и отблеск фар в лужах.       – Читал? – спросил Кадзуха неожиданно весело и беззлобно.       – Да.       – Всё?       – Да.       Врать и оправдываться смысла не было. Извиняться тоже. Все равно они больше никогда не встретятся, разве что случайно.       Возможно, Кадзуха неверно истолковал вновь воцарившееся молчание, поскольку добавил:       – На самом деле я не против, когда в мой дневник заглядывают друзья.       – Так мы и не дружим, – кажущиеся безразличными слова отразились от козырька остановки – они уже пришли.       – На данный момент – нет, – легко последовал ответ, – но судьба – вещь своенравная и непредсказуемая. Прочитав дневник, ты хорошо должен был это понять.       ***       Комната окутала уютной темнотой: не хотелось даже включать свет. Скара упал на кровать. Он вымотался так, будто пробежал марафон. Будто прожил еще одну жизнь. Пошарил по покрывалу, пытаясь что-то отыскать.       Но кленового переплета с ним уже не было.       Быстрый чуткий сон увлек его на пять минут или, может быть, на пять часов и был прерван резким звуком за окном. Рука по привычке потянулась за телефоном.       В окне уведомлений высветился белый котик с предложением добавиться в друзья.       «Принять».       – Должен же кто-то когда-нибудь написать дифирамбы в мою честь…