Картинка

Чимин влюбляется быстро и внезапно, так, словно оказывается в плену цунами. Он замирает на пороге кухни в квартире друга при виде готовящего печенье и танцующего под музыку в проводных наушниках парня. Не очень высокого, может быть, на пару сантиметров выше самого Чимина, но выглядящего так, будто он вылез из мокрых снов пересмотревшей дорам маленькой девочки. Иссиня-черные волосы собраны в неаккуратный пучок на затылке. Широкие плечи и сильные руки с нитями тонких бледно фиолетовых вен. Бледная кожа напоминает свет луны. Пальцы начинает фантомно ломить от тяги к карандашу. Зарисовать. Срочно. Сохранить момент красоты. Увековечить его. Чтобы никогда не забыть, как солнечные лучи проходят сквозь поднятое неловким движением руки облако муки; как они игриво касаются луноцветной кожи, выбеливая ее, путаются в темных прядях жестких на вид волос. Слишком красиво. И провод наушников, находящийся на спине, чтобы не испачкать его тестом, слишком изящно лежит между лопаток, перекатывается между ними от плавных движений рук, под кожей которых соблазнительно выделяются накаченные мышцы. Чимин в себя приходит только, когда в него кто-то грубо врезается. — Епона мама, Пак Чимин, ты чего встал тут? — Тэхен хмурится, потирая лоб. — А… я… Тэ-тэ, это кто? — заторможенно реагирует Чимин, не сводя глаз с мощной фигуры. — Мин Юнги — мой старший брат. Юнги поворачивается лицом к ним, приветливо улыбается уголками розовых небольших губ. — Приятно познакомиться, — произносит чуть громче нужного из-за наушников. Ночь после увиденной сцены становится бессонной. Чимин упорно стремится зарисовать каждую деталь, которую смог запомнить. Его глаза горят едва ли не маниакально от желания как можно точнее передать увиденные силу и красоту. Мужество. Он теперь, не переставая, изводит Юнги бесконечными просьбами приготовить то самое печенье. Приходит в гости к Тэхену, только чтобы заставить его помогать лишать покоя старшего брата. Юнги в один момент устает от приставучих «мелких», не выдерживает и восклицает: — Ты влюбился что ли? — он щурит лисьи темные глаза с черными ресницами с очаровательными бесцветными кончиками (Чимин долго потом пытается подобрать тон карандашей, стремясь не упустить эту деталь). — Да. — Прости, мелочь, ты не в моем вкусе, — Юнги усмехается криво, закуривая сигарету, после чего выпускает облачко дыма в лицо ничуть не смущенному Чимину. Он вертит зажигалку подрагивающими пальцами, задумываясь о чем-то своем. Ухмылка медленно сходит с губ. — Тебе не нужно влюбляться в меня в ответ, — спокойно отвечает Чимин, жадно впитывая каждую деталь. Сигаретный дым отдает чем-то сладким. В подъезде пахнет сыростью и холодом. Солнце светит из небольшого окошка на лестничной площадке едва-едва, будто не желает полностью показать старую побитую молочную плитку и облупленные стены. Оно лишь тянется лучами к темной макушке Юнги, подсвечивает волосы и пробивается сквозь сладкий едкий сигаретный дым. Чимин делает вдох глубже, пристально глядит на профиль, словно высеченного из мрамора лица. Четкая линия челюсти, тонкие губы, острые скулы и затягивающие в омут черные глаза, блестящие, подобно поверхности моря перед штормом, когда свет раздается только из маяка. — Что мне сделать, чтобы ты отстал от меня? — Юнги докуривает сигарету, тушит окурок в банке и вздыхает так тяжело, будто ему на плечи упал небосвод. — Приготовь мне печенье, пока я буду рисовать тебя. — Да ты больной. Чимин пожимает плечами, упорно продолжает: — И сходи со мной на свидание. — Я в педофилы не записывался. — Так еще и списки не начинали составлять. Юнги усмехается криво, несколько секунд молчит, о чем-то раздумывая, пока Чимин внимательно разглядывает каждую черту изученного вдоль и поперек лица. — Одна прогулка по набережной. Одна. Понял меня? Чимин кивает. У него будет несколько часов, чтобы полюбоваться, побыть рядом. Сердце сладко сжимается.

***

Ветер холодный. Забирается под легкую кофту ледяным дыханием и играет водной гладью, словно стремится укутаться в объятья моря, задержаться в нем подольше, укрывшись волнами. Чимин прикрывает глаза, облокачиваясь о перила моста рядом со спуском к берегу, щупает холодные камни подушечками пальцев, царапая нежную кожу ими, и отковыривает несколько ногтем из цемента, куда они влеплены. Людей совсем немного, всего парочка пробегает мимо, укутываясь в куртку поглубже, так, чтобы дыхание ветра не касалось изнеженного лица. Букет белых роз немного морозит ладонь. Он должен подойти красивому и такому же холодному Юнги. Чимин знает это. Представил его на бумаге, склонившимся над хрупкими бутонами. Юнги подъезжает через пять минут, но выглядит так, будто наоборот прождал час. Густые брови нахмуренны, уголки розовых обветренных губ поджаты. Чимин расслабленно улыбается, подходит к его мотоциклу, машинально касаясь пальцами кожаного сидения. Он замечает ссадину над бровью Юнги и тут же тянется к ней, но его руку внезапно перехватывают за запястье. — Смотреть можно, трогать нельзя, — голос строгий, отдающий сталью. Чимин лишь смешок пускает, но повинуется и больше коснуться не пытается, наоборот отходит на небольшой шаг назад. — Это тебе, — протягивает букет робко, впервые краснея под прицелом темных глаз. — Мне? — брови резко поднимаются. Юнги осторожно принимает цветы, отводит глаза в сторону на несколько секунд и неожиданно слабо улыбается. — Спасибо, — бормочет и трепетно обводит подушечкой пальца мягкие бутоны. — Давай выпьем кофе? А то так холодно гулять. У Чимина в груди вселенные сталкиваются, рушатся, оставляя после себя приятную пустоту, в которой зарождается нечто новое, хрупкое и ласковое. — Конечно. Дома он зарисовывает, как длинные узловатые пальцы крепко держат кружку с американо, в котором плавает долька лимона; вспоминает с улыбкой бархатный голос, рассказывающий увлеченно о своей любви к выпечке и о том, что первое в жизни печенье было похожим на аккуратные камушки по своей твердости, но его все равно съели. Чимин смеялся громко, заразительно, слушал каждую историю с улыбкой и интересом, пытался за идеальной внешностью найти нечто драгоценное и хрупкое.

***

Юнги держит слово до конца, поэтому на следующий день они вновь встречаются. Чимин со скетчбуком и цветными карандашами в руках, стеснительно мнется на пороге и смущенно улыбается, когда замечает букет в вазе на столе. Упаковочной бумаги нет, каждый цветок аккуратно подрезан, а стебли роз теперь не связаны друг с другом. Юнги неожиданно нарядный. Домашние растянутые штаны заменены на черные свободные, но не широкие джинсы, запятнанная майка — на футболку с глубоким вырезом. На тонких пальцах расположилось несколько крупных колец. — Тебе будет удобно готовить так? — Чимин приподнимает бровь и пускает тихий смешок. — Ну… картинка должна быть красивой. — Хен, ты выглядишь красиво. Очень. Но лучше переоденься в то, в чем тебе будет удобно. Я хочу нарисовать тебя, а не картинку, как ты это назвал. Тот неожиданно краснеет, фыркает, но повинуется и выходит в уже знакомом виде: растянутые штаны, заляпанная майка, обнажающая крепкие мышцы с тату корабля на плече, и пучок на затылке, из которого все равно выбивается большая часть волос. Чимин удовлетворенно кивает. Вечер проходит в тишине, прерываемой чирканьями карандашей и хлопками духовки.

***

Чимин тоже держит слово, поэтому игнорирует боль в груди, но отстает от Юнги. Приходит к Тэхену в гости и даже одним словом не упоминает его старшего брата, напрочь игнорирует вопросы друга. Тот через пару дней успокаивается и больше не пристает с допросом, лишь глядит с пониманием, когда замечает, что весь скетчбук теперь заполнен рисунками улыбки, обнажающей десна, и лисьих глаз. Лишь однажды ему удается вытащить размытое: — Я не в его вкусе, Тэ-Тэ. В ответ на: — Ну почему? Чимин теперь часто гуляет по набережной и кривится, когда видит спокойное море. В его сердце поселился шторм: ветер, устремленный в объятья волн, свет фонарей, белый брызг на темной глади которого напоминает блеск лисьих глаз.       Все по законам дешёвой мелодрамы. Умудрился влюбиться в старшего брата лучшего друга. Вот-вот начнутся мокрые сны с его участием, и вот тогда будет стопроцентное попадание.       Только вот в этих дешёвых сюжетах, финал счастливый, а мне нужно даже не думать о нём. Я не в его вкусе. Интересно, кто же тогда в нём? Высокие, накаченные, красивые, сильные? Или наоборот маленькие и милые, полные сладкой ваты? Надо было у него спросить… сейчас уже поздно. Я дал ему слово. Слово нужно держать. Дневник впитывает в себя горькие мысли и иногда терпит рисунки на своих страницах, нарисованные поверх только написанного текста. Чаще всего, это части тела, но порою их заменяет пейзаж моря или луны.

***

Юнги сам ломает стену между ними: предлагает Чимину и Тэхену выпить вместе чая с только испеченным печеньем. Он выглядит безмятежным, спокойным, только немного уставшим из-за кругов под глазами. Взгляд, полный уверенности, словно сканирует Чимина, внезапно позабывшего, куда можно деть руки. Тот не выдержал бы и нескольких секунд зрительного контакта, если бы не жадность. Банальная жадность, не позволяющая упустить даже самую маленькую деталь. Царапина над бровью зажила, но губы истерзаны укусами безжалостно, некоторые трещинки выглядят болезненно, и впервые руки тянутся не за карандашом, а за мазью. — Хен, — зовет Тэхен неожиданно, когда они уже устроились за столом в кухне, — а кто в твоем вкусе? — Тот, кто рушит стереотипы, — отвечает Юнги и смотрит в глаза нервно сглотнувшему Чимину, чуть прищуриваясь, словно выжидая реакцию только от него. Младший брат его совершенно не интересует, будто вопрос задан не им. — Что-то ты сам не похож на крушение стереотипов. Типичный плохой парень: куришь, тату имеешь, материшься, на моцике гоняешь, реп слушаешь двадцать четыре на семь. — В том-то и дело, мелкий, я не bad boy. Чимин жадно ловит каждое слово и наконец понимает, как можно завоевать сердце холодного и далекого хена.

***

Он посылает теперь букеты стабильно раз в неделю, старается подкладывать осторожно шоколадки и конфеты с милыми записочками, передавая их через Тэхена, тот кривится каждый раз от избитой тысячами однотипных историй романтики, но ничего против не говорит, лишь фыркает пренебрежительно и советует со знанием дела: — Да ты бы засосал его и все тут. — Нет, тут нужно осторожно, Тэ-Тэ. Бережно, я бы сказал. Так, будто делаешь замок из карт. Даже не дышать на него, чтобы ничего не разрушить. — Йа, хен же не кисейная барышня: в обморок от напористости резко не грохнется. Чимин не отвечает, лишь усмехается.

***

Его труды не проходят даром. Юнги теперь, когда они пересекаются, смущенно улыбается ему и легко подшучивает над тем, что такими темпами Чимин потратит все карманные деньги. Однако же от подарков не отказывается, а по вечерам неловко протягивает булочки с маком или корицей так, чтобы его никто не видел, чем вызывает тихое хихиканье. Однажды он даже приносит хорошие профессиональные немецкие карандаши (вероятно, использованные несколько раз, но оставшиеся в хорошем состоянии), Чимин ими потом и нарисовал его, а получившийся портрет передал вместе с конфетами Тэхеном. В один из дней Юнги неожиданно подъезжает к школе, пафосно облокачивается бедром о черный мотоцикл и закуривает сигарету, выжидая, когда из ворот выйдут Чимин с Тэхеном. Несколько школьниц хихикают, обсуждая его появление, но подходить не рискуют, лишь наблюдают с любопытством. Юнги на них внимание не обращает совсем, задумываясь о чем-то своем, далеком, прошедшем давным-давно. Он оживляется только, когда замечает Чимина, бросает сигарету на землю, давит ее каблуком и улыбается едва заметно, когда тот к нему подходит и говорит: — Привет. — Привет, прокатимся? Чимин кивает и, не дожидаясь приглашения, садится позади, крепко вжимаясь в широкую спину и обнимая за талию. Он вдыхает запах кожаной куртки глубже и прикрывает веки, расслабляясь так, как только это можно сделать на мотоцикле, несущим их к набережной.

***

— Все деньги родителей спустил на меня? — Юнги упирается поясницей в ограждение и глядеть в глаза упорно избегает, смотрит лишь на искусанные ногти. — Я сам зарабатываю. Меньше, чем они, конечно, но достаточно, чтобы суметь позволить себе поухаживать за тобой. — Вот как, — хмыкает Юнги. — Рисованием? — Да. Море в этот раз спокойное. Тихое. Ветра нет совсем и от того, его поверхность выглядит мертвой, словно по ней можно пройтись, как по земле. — Я пассив, — резко выдает Юнги. Чимин удивленно охает. Глядит внимательно на него еще раз, так словно впервые видит. Тонкие губы. Черные глаза. Бесцветные кончики ресниц. Острые скулы. Четкая линия челюсти. Сильная шея. Широкие плечи. Все то же самое. Ничего не изменилось. Разве что в тонких пальцах оказалась еще одна сигарета. Чимин заторможенно забирает ее в свои руки и машинально отмечает еще одну деталь. У него ладони маленькие, пухлые, ни в какое сравнение с большими аристократичными юнгиевыми не идут. — А я не знаю, кто я, — бормочет, — у меня не было отношений. — Реально? Как так? — Никто не нравился. А отношения ради отношений… звучит так себе. Моя единственная любовь — искусство. Юнги понимающе кивает. — Моя — кулинария. — Мы похожи больше, чем тебе кажется, хен. Разве это не повод попробовать? Ты мне только помоги, ладно? Юнги улыбается, вновь кивает и осторожно берет за руку, чтобы переплести пальцы.

***

Юнги в отношениях раскрывается по-другому. Он часто печет разную выпечку и готовит обеды для Чимина, просит лечь пораньше спать и перед сном всегда звонит, потому что уснуть по-другому не может. Тэхен шутя даже сказал как-то Чимину: «Это ты его так выматываешь, да-да-да», — но тот лишь головой покачал, не находя в себе слов для пустого спора. Он все еще периодически дарит букеты белых роз, покупает американо с лимоном на их прогулках, а, когда они лежат в обнимку, шепчет на ухо комплименты, вызывая тихое фырканье в ответ. И тает, когда для него делают ровно то же самое. Их ссоры часто набирают обороты настолько стремительно, что роковые слова, кажется, вот-вот сорвутся с губ. И все-таки они не срываются. Чимин сжимает плотно челюсти и каждый раз произносит одно и то же: — Доверься мне! Мне, черт возьми, мне, а не своим тараканам! Юнги тогда лишь фыркает в ответ, закуривает сигарету, которую у него неизменно забирают из рук, и говорит обманчиво спокойно: — Я доверяю лишь тебе. Его фраза, лишенная смысла, оттого что каждая ссора наступает лишь из-за молчания, утаивания, желания ничего не говорить о проблемах, эта фраза все равно лишает кислорода. Чимин ей верит. Только единожды пренебрежительно отмахивается ленивым: — Докажи. Юнги теряется. Его плечи опускаются, и сам он резко становится меньше, черные глаза гаснут. — Доказать? — Да, докажи, — Чимин произносит это непринужденно, с усмешкой, но тут же жалеет об этом, когда замечает влажный блеск на ресницах. — Мне страшно, — тихо произносит Юнги, — пиздецки страшно. — Почему? — Хрен его знает… у меня паника каждый раз, когда… когда нужно говорить о чем-то таком, — он неопределённо ведёт рукой в воздухе, — типа… типа я скажу что-то не так или не то и… эм… все исчезнет. Я доверяю тебе. Ты знаешь меня лучше всех. Только тебе мне не стыдно позвонить после кошмара, только твои комплименты мне не хочется отвергать, только с тобой мне спокойно. Чимин вздыхает. — Юнги, я… прости… прости, этого мало, понимаешь? Я хочу, чтобы ты не копил в себе все, нам так проще будет… я никогда не уйду от того, что ты скажешь о своем недовольстве. Тот кивает, но смотреть на него не спешит и слегка дергается, когда оказывается в объятьях. — Я люблю тебя, — шепчет Чимин на ухо. Не самый лучший момент для признания, но на это по большому счету плевать, когда в ответ на него звучит тихий всхлип и ещё более тихое: — Я тебя тоже люблю. Юнги — живой человек, не картинка, не герой из дорамы про старшего брата лучшего друга. Он бьет тату с именем первой любви и перекрывает ее после болезненного расставания кораблем, рассекающим море. Всегда кидает в шкаф вещи, не складывая их. Целует чуть грубо, но ластится нежно и отзывчиво. Терпеть не может мыть посуду и убирать в доме, но с удовольствием берется за готовку и перешагивает через свое «фу», чтобы помочь маме. Забирает Чимина каждый день после школы, подшучивая над ним и называя малышом, от чего тот глаза закатывает с улыбкой и прижимается теснее на мотоцикле, томно выдыхая на ухо: «Довези своего малыша в целости и сохранности». Волнуется, когда дает попробовать что-то новое из своей выпечки. И трогательно смущается, делясь своими мечтами. Чимин этого живого человека любит всем сердцем, по-прежнему стараясь его нарисовать.