Оттенок #1

С детства Мо Жань знал, что даже в самых крепких и надёжных отношениях неизменно будут ссоры, недопонимания и неудобные темы. Однако небеса благоволят влюблённым и глупым — к счастью, Мо Жань попадал в обе категории. К тому моменту, когда он смог наконец-то сблизиться с человеком, что был ему по-настоящему дорог и интересен, его мозгов уже хватало на то, чтобы понять одну непреклонную истину: будет тяжело. Не ему, конечно. Вся тяжесть его бремени заключалась разве что в том, чтобы удержаться в штанах всякий раз, как он видел Чу Ваньнина. Причём зачастую его не интересовало ни место, ни время: будь то строгий профессор Чу Ваньнин в своём ослепительном белом костюме и ругающийся на своих студентов, или сонный и домашний растрёпа Чу Ваньнин, чьё безбрежное лицо омрачала мысль о субботней уборке и прочих бытовых хлопотах, которые он не понимал и не любил, — абсолютно без разницы. В больном любовью мозгу Мо Жаня любой образ Чу Ваньнина был восхитительным: спокойный, взбешённый, бодрый, уставший, заносчивый, тихий, невинный, роковой, азартный, равнодушный, — Мо Жань был готов наслаждаться абсолютно любым проявлением существа своего возлюбленного. Но, к большому сожалению, как бы Мо Жань ни пытался раскрепостить Чу Ваньнина, действуя уверенно и мягко, каждый раз тот игнорировал следы засосов на своей шее и царапины на спине Мо Жаня. Этот чувственный и прекрасный, но бесконечно неуверенный человек почему-то решил, что если полностью избегать любых интимных разговоров, то можно будет притвориться, будто ничего такого между ними нет и они ведут жизнь исключительно праведную. К несчастью, его любовником был Мо Жань. Никакая праведность не способна поселиться в их доме, пока Мо Жань мог слышать, видеть и чувствовать Чу Ваньнина рядом с собой. Первое время он даже расстраивался, пытаясь понять, что делал не так. Он стелился шёлковым одеялом вокруг стройной фигуры, был ветром, что подхватывает крылья неуверенной птицы, однако всё равно не мог создать для Чу Ваньнина чувство безопасности и полного принятия. Вернее, он думал так. Сколько бы он ни ластился, Чу Ваньнин оставался спокойным и холодным. В один момент ему показалось, будто Чу Ваньнин в принципе не заинтересован в половой жизни и каждый секс для него даётся с большим трудом. Тогда Мо Жань собрал все своё мужество в кулак и перестал напрыгивать на него, словно оголодавший пёс, решил дать любовнику больше свободного пространства. Однако он и представить не мог, что неделя воздержания скажется на Чу Ваньнине даже хуже, чем на нём самом: с каждым днём его взгляд угасал, нрав становился раздражённее и злее, а время всё больше и больше утекало в ванную, где Чу Ваньнин вглядывался в своё тело и пытался понять, почему Мо Жань вдруг перестал его желать. Он стал вести себя ещё более скованно, вновь стал очень брезглив к своему отражению, мрачен и бесконечно холоден. Для человека, что уже давно поставил крест на своей привлекательности, подобное казалось мучительной пыткой. Стоит ли говорить, что, стоило Мо Жаню увидеть этого несчастного, потерянного человека, который опять начал винить себя, он целую ночь не слезал с Чу Ваньнина, выцеловывая себе прощение и вылизывая снисхождение? Всё это оказалось страшным недопониманием, которое причинило им сильную боль, и всё же кое-что вдруг прояснилось. Мо Жань понял, что Чу Ваньнин желал его ничуть не меньше, однако от природы был наделён очаровательной застенчивостью в подобных делах, мешающей ему прямо говорить о своих желаниях или хотя бы обсуждать то, что Мо Жань в очередной раз удумал. А фантазия у Мо Жаня действительно сверкала незаурядностью. Этот человек, будучи довольно недальновидным в отношениях, долго набивающий себе шишки и весьма часто ошибающимся, превращался в неумолимый пылкий ум всякий раз, как речь заходила о Чу Ваньнине. Он пробовал всё новые и новые подступы, чередовал безоговорочную нежность с мягкой силой и доминированием, менял привычные поцелуи на покусывания, а покусывания — на поцелуи. В какие-то моменты он чувствовал себя художником, которому небеса послали бесценный дар, но так и не объяснили, как с ним обращаться: теперь его рука то сжимала тут, то расслаблялась здесь, а глаза внимательно следили за любой эмоцией, за любым изменением. Так, шаг за шагом, Мо Жань учился понимать тело Чу Ваньнина как своё собственное. И всё же не зря говорят, чужая душа — потёмки. Со стороны могло показаться, что этот холодный красавец совершенно не заинтересован в отношениях с таким живым и очаровательным юношей, однако Мо Жань знал, что это не так. Он ежедневно видел, какие усилия прилагал Чу Ваньнин для того, чтобы они оба чувствовали себя хорошо. Всё то время, что они встречались в университете, тогда ещё в ролях студента-третьекурсника и молодого преподавателя, Чу Ваньнин прятал свои чувства глубоко за прутья клетки из рёбер. Из-за своего характера он не мог, не умел да и попросту стеснялся проявлять хоть какую-то симпатию публично или хотя бы просто признаться в ней. И всё же, он незримой заботой окружал дорогого сердцу ученика, стараясь оберегать от жизненных невзгод и печали. Даже когда этот пылкий юнец внезапно стал проявлять к нему внимание и липнуть, словно преданный щенок, Чу Ваньнин не решался отвечать на эти чувства. Казалось, он настолько привык быть одиноким, что это вмешательство в его тоскливую меланхолию было подобно брошенному в озеро камню, из-за которого теперь холодная и безбрежная гладь расходилась рябью. Так, преисполненный гармонии в своём противоречии, Чу Ваньнин полюбился Мо Жаню. Ухаживать за ним оказалось сплошным удовольствием — подобно тому, как добрый человек приручает дикую кошку, Мо Жань раз за разом находил новые тропы к вмёрзшему во льды сердцу Чу Ваньнина. Больше сладостей и никакого острого. Алкоголь обязательно ароматный, без спирта в послевкусии. Если прогулки, то осмысленные, интересные, но при этом не перегруженные. Если поцелуи, то только дома, вдали от всех посторонних глаз. Если гладить, то только по голове и вдоль мягкой белой шерсти. Мо Жаню не потребовалось слишком уж много времени, чтобы узреть таящийся за ледником цветущий сад. И всё же, в этом прекрасном саду буйно цвёл один глубокий, гнилой сорняк, который мешал Чу Ваньнину нормально жить. А сорняки, как известно надо выкорчёвывать. — Чу Ваньнин, — произнёс он торжественно, но затем, опомнившись, добавил чуть мягче: — Ваньнин, послушай… Они сидели в спальне, закатное солнце скользило лучами по воодушевлённому лицу Мо Жаня и западало тенями в его очаровательные ямочки на щеках. Своими большими, мозолистыми ладонями он держал бледные и бессильные руки Чу Ваньнина и не переставая поглаживал их большими пальцами. Один лишь контраст их кожи: пшенично-загорелой у Мо Жаня, пудрово-белой у Чу Ваньнина, — уже сводила его с ума, а если уж получится уговорить возлюбленного на придуманную авантюру… Мо Жань души не чаял в Чу Ваньнине. Он любил его руки, плечи, ключицы; он обожал его изящные губы, блестящие глаза и тонкие брови вразлёт; он сходил с ума от его стройных ног, тонкой талии и бледной, так идеально прогибающейся под ним спины. К его большому сожалению, сам Чу Ваньнин не видел в себе все эти красоты, комплименты не принимал и подолгу вглядывался в отражение собственного лица, находя всё новые и новые изъяны. И сколько бы Мо Жань не клялся ему в обратном, Чу Ваньнин слишком долго взращивал в себе непоколебимый характер и воистину ребяческое упрямство. Тогда Мо Жань решил действовать иначе. Если быть точнее — на один вечер откинуть почёт и уважение и предпринять меры такие же наглые и бесстыдные, как и он сам. — Я купил это пару дней назад, — почти что шёпотом произнёс Мо Жань, демонстрируя ему два небольших прямоугольных футляра. — Они… они разные. Один для тебя, один для… — он взволнованно сглотнул. — …меня. В блестящих глазах, окружая два предмета, зародилось недоумение. Чу Ваньнин взял один: золотисто-белый, он сверкал в багряных лучах заката гравировкой изящного феникса, что ступал по чудесному саду своей блестящей ногой. И даже когда Чу Ваньнин открыл помаду, она не утратила своей красоты. На нетронутом ярко-красном стике вихрились всё те же узоры гуляющего по саду павлина, превращая маленький предмет в настоящее произведение искусства. Чу Ваньнин озадаченно посмотрел на вторую помаду в руках Мо Жаня и понял, что они явно шли из одной серии. Флакончик Мо Жаня, синий сам по себе, окольцовывал узор чёрного оскалившегося дракона, готового броситься на врага и защитить то, что принадлежит хозяину. Цвет помады тоже оказался таким же броским и эпатажным: это был густой, кобальтовый цвет, что прекраснейшим из образов оттенял тёмные фиалковые глаза Мо Жаня с притаившейся в них похотью. Этот цвет, окажись на губах Мо Жаня, наверняка превратил бы и без того роскошного и красивого мужчину в настоящего бога. — Мо… Жань?.. — Чу Ваньнин инстинктивно облизнул губы и посмотрел на Мо Жаня со смесью смущения и желания. Сейчас, когда на его лицо упали тени уходящего дня, едва ли можно было предположить, о чём он думает. — Объяснишь?.. — Ваньнин, золотце, — Мо Жань закрыл помаду и вновь взял руки Чу Ваньнина в свои. — Я… Просто хочу показать тебе, как сильно ты мне нравишься. Чу Ваньнин вздрогнул, не желая так просто поддаваться на провокацию. Кончики его белых ушей порозовели, но лицо, за исключением подёрнутых в напряжении бровей, осталось невозмутимым. Несмотря на то, через что они уже прошли, всё же Чу Ваньнин был очень чувствительным к приятным словам. Не привыкший получать ласку, он всё так же терялся, когда Мо Жань открыто начинал говорить о своих чувствах к нему. — Один раз! — взмолился Мо Жань, будто путник в пустыне, возжелавший воды. — Если не понравится — больше не будем. Но почему бы не попробовать?.. На самом деле он, мог бы и не объяснять причины своих желаний. Чу Ваньнину хватило бы всего одного взгляда на этого пылкого, преисполненного переживаниями щеночка, готового ластиться и выполнять любые команды в обмен на доброе слово, чтобы тихонько и согласно кивнуть. Мо Жань был любящим, преданным, трепетным и терпеливым любовником, и Чу Ваньнин просто не мог ему отказать. Ни в баловстве с помадой, ни в чём-либо ещё. Он не мог ни отказать, ни сопротивляться под этим тёмным, заставляющим всё его нутро трепетать, взглядом Мо Жаня. Его рот мог произносить самые ласковые и нежные слова, но в глазах всегда сияло что-то Чу Ваньнину незнакомое, жадное. Что-то, похожее на помешательство. Когда Чу Ваньнин сдался, закат догорал в их спальне на кончике фитилей. Свежий сладкий запах яблони и лотоса окутывал их, подобно прозрачным одеяниям, таким же мягким и податливым, как и халаты на их горячих телах. Он держал в своей ладони подбородок Мо Жаня и никак не мог насмотреться. Неестественный синий цвет ложился на губы легко, плотно. Чу Ваньнину не приходилось прикладывать даже минимальных усилий для того, чтобы каждое движение оставляло на лице Мо Жаня след. Хотя чего уж говорить — вся внешность Мо Жаня прямо струилась мужественным обаянием, в которой нотку экзотики вносили лишь фиолетовые насмешливые глаза. Его губы, выразительные, изогнутые в полуулыбке, теперь перетягивали внимание на себя, и несчастный Чу Ваньнин едва не сходил с ума — куда бы он ни посмотрел, всюду его пленила эта дикая и необузданная красота. Отведёт взор — милая ямочка, поднимет — томные глаза под длинными густыми ресницами, посмотрит прямо — наткнётся на губы, покрытые фантастической синей помадой и изогнутые таким образом, что ещё немного и будут видны крошечные белые клычки. Чу Ваньнин отложил помаду. Сердце колотилось так гулко, что его биение отдавалась прямо в подрагивающие кончики белых пальцев. — Мне идёт? Мо Жань растянулся в ослепительной улыбке, и Чу Ваньнин, на мгновение испугавшись, тут же вновь обхватил его лицо руками, пытаясь остудить эти разрумянившиеся щёки. «Идёт» — это ещё очень мягко сказано. Мо Жань напоминал оскалившегося зверя, чья стихийная красота сияла столь ярко, что едва ли не слепила простых смертных, а тёмно-синяя помада только прибавляла ему мистической, потусторонней загадочности. Увидь такого прекрасного юношу хоть кто-то на улице — и началась бы самая настоящая катастрофа, что спровоцировала бы войны за право обладать такой драгоценностью. Чу Ваньнин судорожно вздохнул. Его большие пальцы поглаживали очерченные скулы Мо Жаня в слабой попытке приласкать, приручить этого зверя. В потемневших, затянутых желанием зрачках, напоминающих осколки обсидиана, Чу Ваньнин видел своё собственное отражение с двумя лепестками алого цветущего граната, лежащими на его чуть поджатых губах. Глядя в эти омуты, Чу Ваньнин едва ли мог думать хоть о чем-то другом. — …идёт. Он сказал это так тихо, что казалось, будто даже южный ветер, потревоживший цветение граната, слышался бы в тысячу раз громче. Свет угас в тёмных глазах, и в следующую же секунду Чу Ваньнин почувствовал, как звериное дыхание опалило уголок его алых губ. Тело Мо Жаня, крепкое и ненасытное, сгорало в любовной истоме, и всё же он касался Чу Ваньнина нежно, почти сдержанно. Даже горячий поцелуй не растерзал его губы и не утопил рот в сладостном чувстве, а лишь оставил свой отпечаток. Мо Жань отстранился и взглянул на Чу Ваньнина. Тёмно-синий след расчертил бледное лицо, будто мазок кисти на белоснежном холсте. От этого зрелища весь тот жар, что разгорался в нём от этих неуверенных, осторожных прикосновений, тут же потоком лавы схлынул с его плеч и устремился в низ его напряженного живота. Как он мог оставаться спокойным? Его крепкие руки дрожали, когда он схватил Чу Ваньнина за талию, прикрытую тонкой тканью халата, и притянул ближе к себе. Мо Жаня переполняла почти что звериная жадность, заставляющая его прокручивать в голове одни и те же мысли: укусить, подмять, пометить, забрать. Мо Жань нуждался в нём, как задыхающийся в глотке свежего воздуха, и потому, почувствовав, как его скулу обжигает чужой робкий поцелуй, он не сдержался и задрожал всем телом. — Зо-золотце… Мо Жань стиснул зубы и шумно выдохнул через них. Когда он установил эти дурацкие правила, контролирующие их и не дающие им сожрать друг друга прямо сейчас, он и подумать не мог, что следовать им окажется настолько мучительным. Показать Чу Ваньнину любовь можно было бы разными способами. Однако Мо Жань посчитал, что ему следует действовать особенно… демонстративно. Правило они остановили всего лишь одно, самое простое и вместе с тем самое жестокое: целовать по очереди. План Мо Жаня заключался в том, чтобы на утро, когда они оба отойдут от дикой ночи, по отметинам разноцветной помады определить самые любимые места друг друга. Они отринули абсолютно все запреты, кроме одного, — избегать губ, чтобы не смешать помаду и не тратить драгоценное время на умывание — но именно поэтому Мо Жань уже едва ли не выл в отчаянии. Конечно, он может прямо сейчас напрыгнуть на Чу Ваньнина и разорвать его, словно волк беззащитного лебедя, но тогда вся его попытка убедить Чу Ваньнина в собственной красоте окажется бесполезной. Любить и оберегать. Чтить и защищать. С пересохшим, горячим ртом Мо Жань оставил дрожащий, трепетный поцелуй на шее Чу Ваньнина, прямо под пылающим красным ушком. Мо Жань обожал Чу Ваньнина. Его стройное белое тело, его яростный, но при этом чувственный характер. И чем больше любовь и привязанность размягчали сердце Мо Жаня, тем болезненнее резал по нему тот факт, что Чу Ваньнин ненавидел свою внешность. Годы одиночества и недопониманий заставили его обмануться, найти хоть какую-то причину такой несправедливости, даже если это было собственное надуманное уродство. Однако природа вовсе не обидела Чу Ваньнина, напротив, одарила его почти божественной красотой. Не женственной, не мягкой, но изящной и уверенной. Его раскосые глаза смотрели на мир вокруг и подмечали малейшие детали, а тень от длинных ресниц, вытягиваясь на бледных щеках, напоминала тень от стройных деревьев, раскрасивших покрытые сияющим снегом поля. Когда чужие алые губы осторожно прижались к то и дело подскакивающему кадыку, Мо Жань затрепетал так сильно, что Чу Ваньнин на мгновение отпрянул. — Мо Жань? — Всё… Всё хорошо… — сглотнув вязкую слюну, на выдохе ответил Мо Жань. — Ты молодец… — Если тебе тяжело, то… Чу Ваньнин не успел договорить свою фразу, когда Мо Жань резко подался вперёд и мягко толкнул его на подушки. Он навис над ним, словно пёс, зажавший между лап желанную кость. Его тяжёлое дыхание оседало на синих губах, ниспадало раскалёнными клубами на тело Чу Ваньнина, почти выбившееся из скользкого халата. Следующая цветная отметина расцвела на плавном изгибе между шеей и плечом, и Чу Ваньнин от этого, зажмурившись, тихонько всхлипнул. Он был очень чувствительным. То ли так его тело реагировало спустя годы одиночества, то ли просто Мо Жань за столь короткое время с лёгкостью выучил все его точки, при нажатии на которые Чу Ваньнин вместо строптивой фурии превращался в податливый комок чувств и тепла. Поверженный и растерянный, Чу Ваньнин смотрел на него снизу вверх, но не собирался сдаваться так просто. Алый на его приоткрытых губах блеснул, ловя блик свечи, а затем медленно коснулся тыльной стороны ладони Мо Жаня. Соперничать за место в постели с мужчиной, который превосходил его физически, Чу Ваньнин не желал, как и лишать себя удовольствия созерцать прекрасное, придавившее своим жаром тело любовника. Тогда он обратил свою страсть на руки Мо Жаня, что так часто и так ловко заставляли его чувствовать себя до умопомрачения сладко. Он и подумать не мог, что Мо Жань от этого нехитрого действия так сильно оцепенеет. Замрёт, превратится в оскалившегося волка, что уже готовился к прыжку на свою добычу и вдруг увидел, как добыча сама вышла к нему навстречу. Кажется, будто на секунду что-то сломалось в голове Мо Жаня. Его тёмные, оттенённые синей помадой и алыми следами поцелуев глаза на мгновение стали ясными, будто светлая лунная ночь. И почти сразу же луну затянули грозовые тучи, а Чу Ваньнин шумно выдохнул. Беспощадный поцелуй расцвёл на его белоснежной груди, прямо на небольшом шраме возле сердца. Следующие метки посыпались, будто опадающая листва в середине осени. Алые губы на чужом медовом плече. Синие отпечатки на нежном животе. Зарево на крепкой груди и ночь на выпирающей подвздошной косточке; укус на внутренней стороне локтя, синяк на внутренней стороне бедра. Красное… синее… Красное, синее, красное-синее, синее, красное-красное-красное… Когда Мо Жань опомнился, они оба тяжело дышали, спутанные в простынях и скинувшие на пол все лишнее, включая одежду и подушки. Смотрели друг на друга жадно, страстно, будто два оголодавших зверя, что наконец добрались до заклятого врага. Помады смазались, и теперь багряный след тянулся от припухших губ Чу Ваньнина на щёку, напоминая кровавый соблазнительный след. Чу Ваньнин задыхался, раз за разом вздымая свою грудь, разрисованную синей кистью. Где-то губы были прижаты совсем близко, где-то — в форме круга. Чтобы удержать Чу Ваньнина на месте и не дать ему продолжать нападать на чужую влажную кожу, Мо Жаню пришлось схватить его плечи своими руками, покрасневшими от чужой помады, и прижать их к сбитой постели. И кому пришла в голову идея, что они смогут так долго сдерживаться?.. — Золотко… — прохрипел Мо Жань. Это стоило ему всех душевных сил, но все же, набрав каплю воздуха в лёгкие, он напомнил: — Правила. Чу Ваньнин едва ли мог разобрать, что он говорит. Его глаза затянуло влажной пеленой, от которой взгляд стал расплывчатым и расфокусированным. Тёмные пряди прилипли к запыхавшемуся лицу, очерчивая его, подобно росчеркам туши на шёлковой бумаге. — Ты первый, — почти обиженно выдавил из себя Чу Ваньнин, инстинктивно облизнув пересохшие губы. — Ты первый нарушил. Удивительно, как сильно этот человек умел всё контролировать и вместе с тем отдаваться, теряясь в удовольствии. И всё же он был прав: это Мо Жань сорвался первый, оставив на колене Чу Ваньнина сразу два рваных поцелуя. Но как ему было удержаться? Когда Чу Ваньнин лежит на спине, покорно ждёт своей очереди и позволяет шершавой ладони Мо Жаня подхватить его стройную ногу и поднять… Прошло ровно полминуты, прежде чем они снова набросились друг на друга. На сей раз поцелуи то и дело обращались укусами, дрожащие руки сжимали чужую кожу, словно вот-вот готовясь поставить ещё одно отметину, и тут же — зацеловывались, зализывались в попытках сгладить любой дискомфорт. В порывах они расцеплялись, голодно смотря друг на друга, и беззвучно, на одном лишь выдохе напоминали себе о правилах. Напоминали — и тут же смотрели помутневшими глазами на затёртые губы друг друга. Нельзя целовать губы… Но ведь они уже нарушили своё правило, разве нет? Разгорячённые, вспотевшие, размазавшие по телам друг друга запах и цвет дорогой косметики. Какая уже разница, поцелуем больше, поцелуем меньше… Дрожащая рука Чу Ваньнина отрезвляюще подействовала на него. Прижалась к нижней половине лица Мо Жаня, на полдороги останавливая его и создавая между их лицами преграду из собственной ладони. Они прикасались друг к другу мокрыми лбами, тяжело дышали, перепутавшись на постели на манер виноградных лоз. И даже в такой ситуации Чу Ваньнин пытался успокоиться. — Нельзя… — прошептал он, прикрыв влажные от слёз ресницы. — Ты сказал… нельзя… Когда они расцепились, даже мельчайшие крупицы силы покинули их. Возбуждение набухало, требовало освобождения. Когда Мо Жань взглянул чёрными глазами на раскинувшееся под ним тело, в горле у него забурлила слюна. Синие следы осыпали грудь и бока Чу Ваньнина, его ступни, икры, бёдра. Они цвели по белой коже, словно лепестки анчана в белом молоке, и всё же было одно место, которое оставалось нетронутым. От осознания, куда именно был устремлён голодный взгляд Мо Жаня, у Чу Ваньнина поджались пальцы на ногах. — М-Мо Жань?.. Напряжённой рукой Мо Жань нашарил флакончик помады, чтобы сделать следующие следы как можно насыщеннее и ярче. — Мо Жань, что ты… ах! Чу Ваньнин испуганно ахнул, когда его подхватили под зацелованные колени и резко потянули на себя, заставив распластаться на кровати. Чёрные волосы взвились по простыням, руки беспомощно лежали у покрытого испариной лица. Чу Ваньнин оказался совершенно открыт и уязвим для Мо Жаня. И она оба хотели из-за этого рычать. — Золотце… Ваньнин… — Мо Жань шумно сглотнул, скользя по излюбленному телу взглядом. — Ты же помнишь? Никаких запретов. Никаких… С замирающим от волнения сердцем Чу Ваньнин смотрел, словно из-под толщи воды, как Мо Жань удобно устраивается между его ногами. С тёмных, похожих на глубокую водную пучину, губ сорвалось горячее дыхание, которое тут же опалило Чу Ваньнина и заставило покрыться мурашками. Никаких запретов, но губы целовать нельзя. Никаких запретов, но только по очереди. Никаких запретов, но тёплая, тягучая истома обволакивает его всего, вынуждая выгнуться и беспомощно всхлипнуть. Тёмные пряди Мо Жаня щекотали ему бёдра, вынуждая их дрожать в сладких судорогах. Чу Ваньнин либо не дышит вовсе, либо дышит так часто и рвано, что синие лепестки на его груди трепещут, словно на ветру. Ему жарко, ему много. Влажные простыни натирают лопатки, а тело всё — от кончиков пальцев на ногах до раскусанных губ — отчаянно дрожит, плавясь во рту Мо Жаня. Синий отпечаток окольцовывает пах, и, когда ослабшие руки наконец оттащили за волосы голову Мо Жаня, становится свидетельством того, насколько желанно и глубоко Мо Жань его ласкал. — А… А-Жа… аха… Чу Ваньнин задыхается. Пот, слюна, помада и горячие слёзы — всё смешалось на смазанных удовольствием чертах лица. Мо Жань близко, Мо Жань с лёгкой усмешкой что-то ему говорит и успокаивает, но кровь слишком громко шумит в его ушах. Даже закрыв глаза с дёргающимися мокрыми ресницами, Чу Ваньнин чувствовал, как раскалённое тело прижимает его к себе, трётся о него, как крепкие, напряжённые руки аккуратно подхватывают его под затылок и помогают беспомощно прижаться лицом к чужой щеке, чтобы оставить бледно-розовый отпечаток. Чу Ваньнин хотел бы закричать, что так не честно, Мо Жань обманул его, заставив сделать свой ход. Это не он поцеловал Мо Жаня, это Мо Жань поцеловал самого себя его губами! — Мо… Гха! Но вместо упрёка лишь шорох простыней и очередной отчаянный крик — Мо Жань снова съехал вниз и взял его в рот, на сей раз не до конца, чтобы новое кобальтовое кольцо сомкнулось над первым. А ещё — чтобы окончательно уничтожить Чу Ваньнина.

***

Когда Мо Жань пришёл в себя, дневное солнце струилось по их спальне сквозь небрежно задёрнутые шторы. В подсвеченном жарком воздухе медленно кружились едва заметные пылинки, постепенно оседая на сброшенных на пол простынях, подушках и ошмётках сорванной одежды. Он лениво огляделся и увидел, что вся их постель смята, перепутана и превращена в какой-то единый ком из складок и тканевых заломов. Некогда белое бельё теперь посерело от подсохших пятен синего и красного. Приглушённый запах тел, наконец угомонившихся после долгой ночной гонки, приятно заполнял ноздри, насыщая в Мо Жане что-то первобытное. Чу Ваньнин спокойно дремал рядом. Лишившись подушки, которую они пнули с кровати в каком-то из очередных раундов, он теперь лежал на крепком плече Мо Жаня, из-за чего рука того приятно онемела. Его дыхание, тихое и осторожное, скользило по загорелой коже Мо Жаня и красным следам, расцветшим по ней. Мо Жань не знал, как много меток они друг на друге оставили. Судя по тому, как саднило его тело и как, помимо руки, ему в ощущениях отказывало всё ниже пояса, как минимум половина меток стёрлась просто от того, как сильно и остервенело они проезжались по простыням и матрасу. Уголки губ, скулы, уши, шея, ключицы, — и это только то, что Мо Жань помнил. Солнечное сплетение, грудь, пресс, талия, ладони, ступни, колени — и это только то, что Мо Жань увидел сразу же после пробуждения. — Мо Жань?.. Голос Чу Ваньнина сильно охрип и сочился сонной ленцой. Мужчина слегка шевельнулся, и Мо Жань тут же ослабшими руками схватил его и прижал к себе ближе — внизу их тела всё ещё соединялись и были слишком чувствительными, чтобы эту связь обрывать. — Как ты себя чувствуешь? — тихонько улыбнулся Мо Жань, поглаживая его бледно-синюю спину. Чу Ваньнин напоминал капризного кота. Взлохмаченный, со слипшимися ресницами и покрасневшими сонными глазами, он не ответил, но прильнул обратно к Мо Жаню, чтобы досмотреть свой сладкий сон. Тело напоминало подтаявшее масло. От этого нехитрого движения волосы, прилипшие к шее, наконец соскользнули и обнажили его кожу. Во рту у Мо Жаня пересохло. Синие следы, где-то потёкшие, где-то смазанные, где-то темнее, где-то светлее, выкрасили всё тело Чу Ваньнина, что так доверительно жалось к нему, щекотало дыханием и поудобнее устраивалось, закидывая согнутую ножку на чужой пресс. Чу Ваньнин сегодня показался ему страстным любовником. Но если в обычные дни Мо Жань отдавал тысячу поцелуев взамен на робкое мазанье губами от Чу Ваньнина, если на короткий заинтересованный взгляд от Чу Ваньнина Мо Жань пожирал его глазами, то теперь… Лоб, переносица, виски, щёки и скулы, губы, челюсть, уши, шея, плечи, ключицы, грудь, оба соска, каждый едва различимый кубик пресса на подтянутом животе, бока, талия, спина, локти, запястья, фаланги пальцев, подвздошные косточки, бёдра с обеих сторон, пах, колени, ступни, пятки, каждый пальчик и между ними на бледной стройной ноге… — Долго смотреть будешь? — сонно пробормотал Чу Ваньнин, рассеянно разглядывая капельку пота, что стекла в ямку между ключицами Мо Жаня. Было бы у него хоть немного сил — слизнул бы, окрасив рот солоноватыми остатками красной помады. Мо Жань жадно сглотнул и прикрыл глаза. Не то чтобы он чувствовал разочарование, но всё же сердце ему жгла детская обида от того, что он не довёл начатое до конца. — План был не такой… — А какой? — в голосе Чу Ваньнина послышалось едва заметное раздражение, но не от Мо Жаня, а от того, что в очередной раз невинная затея измотала их так, что теперь им целый день придётся вот так бессильно лежать и отдыхать. — По моему плану у кровати должно было стоять зеркало. — Зеркало?.. — Ну да… — Мо Жань печально вздохнул, наматывая на палец одну из тёмных прядей Чу Ваньнина. — Чтобы ты потом смотрел на себя и считал мои метки. Я ведь целовал на тебе всё, что мне нравится. Честно говоря, он вообще не думал, что Чу Ваньнин согласится даже на первую часть его задумки. А уж заставить его, распалённого, взмокшего, кончившего пару раз стоять перед зеркалом и считать отпечатки синей помады между своих дрожащих ног… Внизу Мо Жаня предательски шевельнулось от этой мысли, и почувствовали это они оба. — Мо Жань, даже не смей, — угрожающе прошипел Чу Ваньнин в его напряжённую шею. — Шевельнёшься — убью. — Не посмею, Золотко, — тепло промурлыкал Мо Жань, поглаживая его спину. — В тебе ещё так много от меня осталось… Если я уйду — всё выльется. — Мо Вэйюй! — вспыхнул Чу Ваньнин. — Но нам надо помыться, — весело продолжал Мо Жань, сгребая в объятия его мягкое тело и медленно поднимаясь, вынуждая Чу Ваньнина обхватить его крепкую талию своими длинными ногами и повиснуть на нём, словно коала. — Не утруждайся, я всё сделаю! Вот только я такой сонный… — Гх… Чу Ваньнин беспомощно задрожал в его руках, обдуваемый горячим летним воздухом. Он зажмурился от ощущения, что по его бёдрам потекли остатки ночи. — Очень сонный, прямо сплю на ходу, — мурлыкнул Мо Жань, лениво отпинывая дверь ванной. — Давай так. Я буду мыть, а ты будешь мне говорить, где я пропустил. — Бес… Бессты!.. Но хлопок, с которым закрылась дверь в ванную, перебила его возмущение.