Прикосновения говорят о многом

Рома только недавно начал замечать, что прикосновений с Антоном, инициатором которых был он сам, ненормально много в его жизни. Да и заметил он не сам, а с подачи верного друга — Бяшки. — Ромыч, а ты Полинку по-прежнему любишь? — к чему-то задал бурятёнок ему этот вопрос, дождавшись, когда блондин, помахав друзьям на прощание, сядет в машину к отцу, вначале пропустив сестру. — Ты это к чему? — тут же насторожился Пятифан, сжав в зубах фильтр от сигареты. — Влюбился в неё, что ли? — Не, Морозова не в моём вкусе, — Бяша морщится так, словно лимон лизнул. Их натянутые отношения не были для Ромы чем-то новым. Полька в целом была девушкой холодной, но неприязнь к другу у неё явно была необоснованной. — Так, не уходи от темы: да или нет? Одиннадцатиклассник, ещё с минуту прожигая парня настороженным взглядом, выдохнув, тихо, словно стыдясь, ответил: — Нет. Бяша, получив желанный ответ, замолчал, устремив взгляд куда-то вдаль, задумчиво выпуская дым. — Что насчет Тохи думаешь? — неожиданно спросил он, удивляя этим вопросом Пятифана, потирающего покрасневщие от тридцатиградусного мороза руки. — В каком плане? — не понял удивлённый школьник. Бяша, тяжело вздохнув и мысленно посчитав до десяти, ответил: — Да просто мысли свои озвучь, чего тупишь? Последние мозги пропил уже? Парень на этот открытый выпад совсем не обижается. Подобное он мог позволить лишь буряту, с которым все эти годы провёл плечом к плечу. И, пожалуй, Антону, которому и в самом деле позволял слишком многое, где-то на подкорке сознания осознавая, что за некоторые слова он даже Бяше бы врезал или хотя бы одёрнул. — Да нормальный он пацан, — пожал он плечами. — Я б его иначе в банду и не принял, тебе ли не знать? — поймав недовольный взгляд друга, Рома продолжает, понимая, что не этого тот от него ждёт. — Добрый что пиздец, постоянно всем помочь хочет, в людях только хорошее видит. На вид дохляк, но удар неплохой. Порой въебёт так, что мало не покажется. У Бабурина вон, до сих пор нос кривой, — короткий хмык. — Рисует шикарно. Его б рисунки да в галерею, чтоб ходили люди на выставки. Умный дохуя просто. Да и вообще, белый и пушистый, даже запуганный зайчик какой-то. Чё он только с нами забыл? Бяша молчит, внимательно слушая монолог Пятифана, а тот, словно уйдя в свой мир, продолжает, сам не замечая, в какую сторону свернули его мысли: — Пахнет от него ещё приятно так, выпечкой какой-то. Так и сожрал бы. Волосы у него мягкие такие, ужасно тянет руку в них запустить. Кожа у него через чур уж бледная, порой хочется подойти и растереть руки эти окоченевшие и щёки, чтоб хоть румянец появился… — Ты и так это делаешь, — прерывая чужие откровения, говорит парень, убирая бычок в полупустую пачку сигарет. Можно было бы и под снег, но физрук потом таких люлей даст и отработок назначит, когда весна придёт. — Не замечал, что руки к Антону постоянно тянешь? — видя непонимающий взгляд, Бяша поясняет. — То по плечу хлопнешь, то, когда сидишь, локти на его колени ставишь, про объятья, без которых ты, как оказалось, жить не можешь, вообще молчу. Рома застывает, как ошпаренный. Чужие слова заставляют задуматься, прокручивая свои действия в голове. Осознание, что сказанное другом чистая правда, бьёт по голове, заставляя скатиться по стене вниз. — Блять, — шипит Рома, потирая шею рукой. Перед глазами стоит улыбающийся Антон, раскинувший руки для объятий, в которые Пятифан с удовольствием нырнул бы, притягивая блондина к себе за талию, устраивая свою голову на его, вдыхая аромат шампуня. В этот же момент Рома прокусывает губу до крови.

***

После того, как Бяша смог донести до хулигана эту истину, то руки второго прямо чесались зажать ни о чём неведающего Петрова в каком-нибудь углу, чтобы исследовать его тело, зубами вгрызаясь в глотку. При этом, желательно, вырывая тихие (или нет; Роме в общем-то без разницы) стоны, упиваясь ими. Рома сдерживал себя изо всех сил, когда Антон носился рядом с аптечкой, причитая о его беспечности. «Петров, ты совсем не помогаешь», — Ромка сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладонь, оставляя следы-полумесяцы, когда голубоглазый, не найдя ничего, блять, лучше для своей задницы, садится на его колени, чтобы, мать его, «рану обработать»! Умный он, ага. Оно и видно. — Тох, сл… — начинает Рома, стараясь не смотреть в глаза парню. Видно, судьба не на стороне Пятифана, так как его взгляд сосредотачивается на открывшихся из-за ворота футболки, явно неподходящей одиннадцатикласснику по размеру, ключицах, в которые хочется тот же час вцепиться зубами. — Помолчи, — шикает на него друг, сидящий на его бёдрах, заливая ватку перекисью. — Сейчас будет больно. Хулигану как-то плевать на покалывание. Ничего, бывало и хуже. Но вот появившимся шансом прикоснуться к чужой пояснице он не воспользоваться просто не может. Рома честно ждёт, что блондин зарядит ему по уху, как когда-то Бабурину в шестом классе, но нет. Парень не обращает на чужие руки на своём теле никакого — даже жаль — внимания, полностью отдавшись своему делу. «Не так уж это и плохо», - думает Рома, плавно перемещая свои ладони на бёдра Антона, для правдоподобности своих ощущений шипя сквозь зубы и сжимая ткань шорт между пальцами. Как же мешала эта чёртова одежда.

***

Рома хочет посадить Петрова к себе на колени; обвить руками его торс, не давая выбраться из своей стальной хватки; забраться руками под идеально выглаженную рубашку; начать покрывать его шею и плечи, плавно спускаясь ниже, засосами и укусами; выцеловывать каждый палец с костяшкой; засосать в конце-концов! Да что угодно, только бы эта хитрая Морозова наконец-то отвалила от Петрова! Пятифана брала удушающая злоба, когда он, видя откровенно жалкие потуги Полины соблазнить друга, ничего не мог сделать. Всё же было странным, если бы он сейчас подошёл и молча увёл парня от приставучей девки. Почему молча? А потому что в данный момент Рома не мог сказать ни одной нормальной причины, чтобы прервать этот бесполезный диалог. Вряд ли бы кто-то из этих двоих оценил его «Я пиздец как ревную Тошу, так что отъебись от него, Поль. Ещё раз приблизишься к нему — патлы пообрезаю». Но Антон — а Рома говорил, что он умный парень, — неловко отвернув голову от ожидающей ответа одноклассницы, нашёл взглядом закипающего Рому. Его лицо тут же просияло, он, отвернувшись, что-то сказал вмиг помрачневшей Морозовой и, не желая слушать ещё что-то, что ему намеревалась сказать брюнетка, двинулся к Пятифану. — Сегодня ты ко мне, — не вопрос — утверждение звучит из уст Петрова, когда тот приземляется на пустующее место рядом с другом. — Извини за настойчивость, — тут же смущается парень, поправляя очки и опуская голову, — просто иначе мне от Полины не отмазаться. Она наверняка проследит, чтобы убедиться в моей, как она считает, лжи. — Да без «б», — растягивая губы в широкой улыбке, отвечает Рома. — Сразу после школы идем, правильно понимаю? — Да, — кивает Антон, подтверждая. Рома ловит на себе полный ненависти взгляд Морозовой. Незаметно усмехнувшись ей, он закидывает свою руку на плечо рассказывающем о недавно прочитанной книге парню, приобнимая, наслаждаясь её возмущённым лицом.

***

Рома готов благодарить кого угодно за то, что в этот вечер они с Антоном остались у него одни. Родители блондина, прихватив мелкую, смотались в город к какой-то там родственнице. Предлагали поехать и самому отличнику, но тот отказался, предпочтя провести это время с друзьями. — Рома, — Антон шокированно смотрит на возвышающегося над ним парня. — Ты чего? — Красивый ты, пиздец просто, — Пятифан рассматривает бледное лицо оддинадцатиклассника в отблесках от телевизора под собой, уперев руки по бокам от его головы. Светлые волосы разметались по подушке, на щеках играл румянец, а голубые глаза лихорадочно блестели. Футболка задралась, оголяя плоский живот и выпирающие косточки бёдер. — Антон, — брюнет склоняется над распластанным телом, вдыхая аромат шампуня. — Тоха, — спускается ниже, ведя носом по скуле. — Тоша, — мажет губами совсем рядом с чужими. — Тошик, — целует рядом с адамовым яблоком, зарываясь носом во впадинку между ключицами. Парень чувствует, как чужое дыхание участилось, а секунду спустя руки Петрова чуть ли не за уши притягивают его к своему лицу. Антон прижимается к его губам своими, зажмурившись. — Ты же понимаешь, что это невозможно понять по-другому? — оторвавшись от желанных губ, спрашивает Рома, устраивая свои руки на худых боках, водя большими пальцами круги. — Целуй меня уже, — усмехаясь, говорит Антон, снимая с себя очки и кладя их в ящик рядом стоящей тумбочки. Рома одним движением задирает чужую футболку, припадая губами к бледной коже. Антон, комкая в руках ткань чужой одежды, запрокинув голову, наслаждается чередующейся с нежностью грубостью. Короткие поцелуи вперемешку с болезненными укусами, от которых наверняка на утро появятся следы, доставляют ни с чем не сравнимое удовольствие. — Антон, Антон, — прерываясь на поцелуи, как в бреду повторяет имя возлюбленного Пятифан, стаскивая с парня шорты с нижним бельём, откидывая их вместе со своей одеждой на пол, переходя на ноги. — Как же мне тебя мало. Петров, извиваясь словно уж на сковородке, медленно, но верно сходит с ума. Грубые руки, которые так нежно удерживают его таз и запястья, прижатые к телу, на месте, кудрявая голова парня, двигающаяся вверх-вниз между его разведённых ног и горячий язык творят своё дело. Ситуацию не спасают и горящие огнём оставленные отметины с царапинами, против которых Антон не имел ничего против, о чём и сообщил Роме, увеличив их количество в несколько десятков штук. — Ром, мхм, — блондин закусывает губу, прикрываясь руками, которые парень наконец-то выпустил. — Я скоро… Хулиган слышит слова парня словно сквозь толщу воды, упиваясь его вздохами и стонами. Руки в своих волосах вообще отдельная тема, а уж слегка кровоточащие борозды от ногтей на спине и предплечьях и подавно. «Извращенец». Рома, чувствуя приближающуюся кульминацию, ускоряется, не обращая внимания на пытающиеся оттащить его руки. Антон старается изо всех сил, но то ли Ромка слишком упёртый, то ли он сейчас не в том состоянии, но его попытки остаются тщетными. Смотря на прогнувшегося в пояснице парня, ловящего звёздочки перед глазами, Пятифан, вытирая губы, ни о чём не жалеет. «В самом деле изврат», — смотря вниз, заключает кареглазый, понимая, что кончил, даже не прикасаясь к себе. — Люблю тебя, — целуя Антона в лоб, говорит Рома, сгребая того в охапку и заваливаясь с ним на бок. Все возмущения любимого насчёт душа он игнорирует, наблюдая за тем, как очкарик вскоре засыпает, пригревшись. — Выкуси, Морозова, — с ёдкой усмешкой шепчет Пятифан, кончиками пальцев проходясь по искусанной шее.