through the lens.

Спертый запах пота, секса и импортной смазки пропитывает ноздри, заставляя невольно сморщится. Тело под руками красиво прогибается, как надо, показывая роскошные изгибы женского тела, отводя бедра назад, а чёрные глаза закатываются так, что видно лишь белки. Сильная рука хватает за длинные крашеные волосы, оттягивая лишь, чтобы стоны стали громче, заполняя уши на пару со звуком влажных шлепков тело о тело. Кацуки зарывается пальцами во влажные от пота волосы, откидывая пряди назад, когда объектив камеры фокусирует картинку на красивом молодом лице парня, прослеживая крупным планом хищный взгляд алых глаз и струящиеся капли пота по подбородку мимо сжатых челюстей. Он берет собственнически и грубо, сжимая бедра актрисы до красных следов на белой коже, как того требует заранее прописанный сценарий, наклоняясь ближе к уху и произнося шаблонное «сучка» в самое ухо барышни. Парень замечает краем глаза, как оператор делает определённый жест, и напрягает мышцы на бедрах, зная, что его тело снимают крупным планом, ведь почти каждый житель Японии желает оказаться на месте брюнетки под ним, не важно, будь то мужчина или женщина. Грудная клетка вздымается, серебряная цепь брякает о небольшое украшение в виде аквамаринового кристалла, мышцы гудят, говоря об усталости от съемки, которая длится уже несколько часов с минимальным количеством перерывов, чтобы поправить грим на теле и лице. Бакуго упирается рукой в кровать, отчетливо чувствуя, как пружины под ладонью напрягаются под весом двух тел на кровати, пока на периферии зрения он замечает, как к режиссеру подходит мальчишка-помощник, чьи золотые волосы и скверный характер Кацуки запомнит ещё надолго, ведь Монома оказался действительно похуже Деку. Сердце тревожно начинает колотиться, разливая уже знакомое тепло в грудной клетке, когда он слышит властное «снято», а после и фразу об окончании работы на сегодня. Если Айзава завершает съемку раньше положенного, это значит только две вещи: либо он так заебался, что начинает засыпать, либо же… Бакуго сглатывает. Пришел кто-то важный. И он практически уверен, что навестить пришли именно его. — Похоже, это по твою душу, Кацуки, — слышится охрипший голос с кровати, где всё ещё потягивается Яойорозу, собирая взлохмаченные волосы в хвост на голове, и блондин раздраженно фыркает, вызывая смешок у партнерши. — Да ладно, видел бы ты свои сияющие глаза, парень. Тепло стремительно заполняет шею, а после уже и щеки, но Бакуго трясет головой, огрызаясь привычно для всей съемочной группы: — Завали ебальник, хвостатая. Девушка смеётся тихо и сдержано, ведь Момо предстоит небольшая фотосессия для фан базы, ласково улыбаясь подошедшей Ашидо, которая поправляет грим на большой груди, не в силах скрыть, как краснеют щечки под розовыми волосами. Кацуки хочет отрицать, что мысль о надоедливой персоне с этой полуулыбкой на красивом лице и, въевшимися в память, разноцветными глазами не тревожит душу. Он хочет в очередной раз сказать «нет», когда Шота безразлично сообщает о приходе важного гостя, который желает пообщаться с Кацуки Бакуго, но всё равно ноги несут к знакомой двери, заходя в комнату, как только успевает принять душ и переодеться. Этого гостя всегда ждет положительный ответ от главного порноактера Японии. Комната встречает мягким полумраком и запахом качественных сигарет, но парень отчетливо чувствует маняще знакомый кедровый запах «tom ford», вызывающий прилив жара внизу живота. Силуэт у стола слегка шевелится, пальцы скользят вдоль бутылки виски, ловко наполняя стакан янтарной жидкостью, прежде чем обтянутые плотной тканью чёрных брюк бедра другого молодого мужчины опираются на деревянный стол, а Кацуки узнает в этом человеке Шото Тодороки, своего продюсера и просто придурка, который вызывает у актера тахикардию одним своим присутствием. Он мимолетом скользит взглядом вокруг, цепляясь взглядом за стакан с виски, отблескивающий светом со студии, которая остается за спиной Бакуго, прежде чем дверь тихо захлопывается за его спиной. Приятный озноб проскальзывает вдоль позвоночника, стоит Тодороки перевести, уже до пизды знакомые, серо-голубые глаза на блондина, а светлым губам изогнуться в лёгкую ухмылку, вызывая дрожь рокотания, что зарождается в горле Кацуки, словно у кота, привязавшегося к человеку. Язык скользит вдоль сухих губ, прежде чем Шото выпускает струю серого дыма, что медленно рассеялся в полумраке комнаты, когда их молчаливое приветствие затянулось. — С хера ли ты снова здесь, придурок? — спрашивает Бакуго, прерывая тишину первым и смело подходя к продюсеру так, что их бедра соприкасаются, посылая тёплые импульсы по всему телу, и пальцы блондина перехватывают дымящуюся сигарету «marlboro» у губ другого парня. — Снова пришел действовать мне на нервы или предложишь что-то более стоящее? — хмыкает он, затягиваясь и выпуская обволакивающий дым между их лицами. — Что ж… Шото слегка усмехается, прослеживая пальцами линию позвоночника Бакуго, не стесняясь притянуть парня поближе, и почти мурлыкает на ухо актера: — Я уже сделал тебе предложение, котёнок, — шепчет он, ласково прижимаясь губами к мягкому месту возле уха едва задевая кожу, чувствуя, как тело в его руках предупреждающе дернулось и напряглось. — Но ты продолжаешь воротить носом от моей помощи… Недокуренная сигарета падает на пол. Блондин отталкивает резко, схватив пальцами воротник дорогой рубашки Тодороки и крепко сжав челюсти, ощутив, как кончики пальцев подрагивают, а губы почти обиженно изгибаются, стоит только заметить, что Шото смотрит на него спокойным и серьезным взглядом, даже на секунду не дрогнув. Кацуки чувствует себя обиженным ребёнком, замечая как парень напротив испускает усталый вздох, прежде чем холодные пальцы охватывают его ладонь, со знакомым трепетом поглаживая костяшки пальцев, вызывая у Бакуго одновременно желание отпрянуть и прижаться. — Я не понимаю тебя, Кацуки… — тихо говорит Шото, зарываясь пальцами в крашеные двухцветные волосы, как только блондин отдернул руку с хватки, и смотрит в алые глаза напротив. — Я же, блять, не предлагаю тебе со мной трахаться, а просто хочу помочь… — Лучше ты бы предложил трахнуться, нежели это дерьмо. — рявкает в ответ Бакуго, но в глубине алых глаз проскакивает знакомая уязвимость, и он поджимает трясущиеся губы. — Никто же не посмеет отказать тебе, великий продюсер. — его голос пронизан обидой и ядом, хотя сердце тревожно тарахтит о грудную клетку, боясь, что на этом и будет их последний разговор, когда актер замечает, как Тодороки хмурится. Он знает, что о Тодороки ходит много слухов, знает, что многие из них это правда, как те, которые шепотом проносятся сквозь уши о том, как продюсер трахает молодых порноактеров в этом самом кабинете, потому что Кацуки несколько раз видел это сам. В памяти всплывает вид закатившихся в экстазе зелёных глаз, цепкой хватки длинных пальцев на худых бедрах и ничего не выражающий взгляд Шото, прежде чем они встречаются взглядами в тот самый момент. Вполне возможно, что именно в тот момент неприязнь к Изуку Мидории возросла еще больше. Бакуго откровенно пытается не кусать губы, но все равно поджимает их, чувствуя, как холодный озноб проходит по позвоночнику. Осознание эмоциональной зависимости, как бы это смешно не звучало для тех, кто хоть раз видел Шото, больше нельзя отрицать, так же как и то, что Тодороки вовсе не безэмоциональная глыба. Он практически не помнит, когда успел так сильно привязаться к продюсеру, которого ранее вовсе на дух не переносил, с которым ругался из-за любой чепухи, чувствуя, как кровь в жилах стынет от морозных серо-голубых глаз, а в штанах твердеет, стоит только во взгляде промелькнуть вспышки пламени. Очень хочется ударить себя по лицу, чтобы отключить эти ебливые чувства, сказать себе «ты мужик» и честно верить, что это сработает. — Кацуки, — в голосе слышна одновременно осторожность и знакомая ему одному нотка мягкости, прежде чем Бакуго ощущает, как разнотемпературные ладони скользят вдоль напряженных сильных плеч, охватывая пальцами предплечья, — я не хочу тебя ни к чему принуждать… — Шото говорит тихо, но звук прокрадывается в глубину уязвимого сознания, стоит тому наклониться ближе, едва касаясь губами виска, заставляя блондина толи вздрогнуть, толи испуганно всхлипнуть. — Ты действительно мне… — Захлопнись, ублюдок…! — прерывает его Кацуки, крепко сжимая челюсти, но видит в глазах напротив искреннее беспокойство, что звенит надоедливыми колокольчиками где-то в голове. — Что с тобой, блять, не так? Вокруг тебя дохуя шлюх, которые готовы сосать тебе по щелчку пальцев, готовы исполнить любую ебливую прихоть… Почему ты, твою мать, зациклился на мне? — спрашивает актер, сминая белую рубашку пальцами, лишь упираясь ладонями в широкую грудь. Тодороки удрученно вздыхает, собирается с мыслями и лишь слегка наклоняется ближе, так чтобы ни один из них не мог отвести взгляда. — Может потому что я не считаю тебя шлюхой? — Шото задает риторический вопрос, встречая лишь скептично поднятые брови другого мужчины, отчетливо знающего о его похождениях. Снова испускает вздох, прежде чем продолжить: — Не сравнивай себя с остальными. Я не играл ни с кем из них, поэтому не собираюсь играть и с тобой, но разница лишь в том, что они путали мою снисходительность с чувствами… То, что я позволял кому-то ныть на моем плече, и то, что я позволяю делать тебе, — совершенно разные вещи, понимаешь? — говорит он, слегка поджимая губы и, наклонившись ближе, полуприкрывая глаза, словно мурлыкающий кот, когда их лбы соприкоснулись. — У меня есть к тебе чувства, и я очень долго пытался отрицать это, но так произошло, что я действительно забочусь о тебе… Кацуки сглатывает. Голова идёт кругом, когда его притягивают в знакомые объятия, окутывая теплом с ног до головы, стоит только длинным пальцам зарыться в светлые пряди, а дыханию продюсера отразиться от кожи. Актер слегка жмурит глаза, но тело расслабляется само по себе. Кажется, что стоит Тодороки слегка приласкать, и он замурлычет, как котёнок, коим его часто называет сам Шото. Возникает чувство защищенности, и он чувствует это исключительно в прикосновениях Тодороки, знает, что не впервые вверяет себя в руки этому человеку. Как в случае с загородным баром для элиты, где блондин облевал новый пиджак продюсера, лишь лаконично добавив после, что у того дерьмовый вкус в одежде, но уже через пятнадцать минут Шото прижимает лёд к его затылку, когда актеру становится вовсе плохо. Как во время панической атаки, которая накрыла с головой, стоило Кацуки узнать, что его мать попала в больницу с инфарктом, а Тодороки крепко держать его руки, не позволяя блондину вырваться, и долго-долго успокаивать, пока тот не уснул у него на руках, жалко хлюпая носом и прижимаясь поближе. Бакуго испускает дрожащий вздох, стоит губам Шото коснуться его собственных, ласково и совершенно ненавязчиво скользя языком вдоль губ актера, проникая в приоткрытый рот. Пальцы крепче сжимают ткань рубашки, а глаза предательски закрываются от чувства умиротворения и блаженства, издав лишь мягкий стон, стоит Тодороки слегка сжать светлые пряди между пальцев, чтобы тут же почувствовать сдавленное рокотание, проходящее сквозь гортань. Он слегка отстраняется, и чувствует, что хватка объятий ослабилась, словно показывая, что Шото не собирается удерживать насильно. Кацуки сглатывает, пытаясь собраться с мыслями, пока два разных по цвету глаза со знакомым спокойным прищуром смотрят на него. — Увези меня, блять, уже отсюда… — бормочет блондин, на секунду уводя взгляд, чтобы зацепиться за обтянутый дорогой кожей диван, отгоняя въевшиеся в память картинки… Хмурится, прежде чем чувствует мурашки по телу от тёплого дыхания возле уха. — Я же говорил, не сравнивай себя с остальными… — шепчет Шото, едва касаясь губами ушной раковины другого мужчины, оставляя невесомый поцелуй на выраженной скуле, прежде чем пальцы скользят вдоль предплечья актера. — Я, блять, и не сравниваю. — привычно огрызается Бакуго, но всё же издает мягкое мычание, когда губы продюсера опускаются вдоль шеи, не возбуждая, а наоборот принося странное утешение. — Просто увези меня отсюда… — добавляет он тише, замечая ту самую полуулыбку, за которую ему одновременно хочется и поцеловать, и ударить Тодороки. Ему нравится, что Шото Тодороки не нужно упрашивать, если дело не касается чего-то запредельного, как «не лезь в мои проблемы, ублюдок, я сам справлюсь», ведь здесь его продюсер преуспел по всем параметрам, и Кацуки почти смирился с мыслями, что это не исчезнет. Ему нравится запах дорогого салона автомобиля с примесью чего-то мятного; наверняка, тех самых конфет, которыми Шото закидывается, чтобы перебить запах от сигарет, когда посещает свою душевнобольную мать, которую Бакуго видел лишь несколько раз, но этого ему хватило, чтобы кардинально изменить мнение о семье Тодороки и его личности. Он поднимает глаза на Шото, скользя взглядом по идеальной фигуре и красивому лицу, заканчивая на длинных изящных пальцах, сжимающими руль дорогой иномарки. Ни для кого не секрет, что Bugatti — это всегда запредельно дорого, но не когда ты один из продюсеров самой успешной порноиндустрии в Японии, которая попадает в пятерку лучших в Азии и Европе. Кацуки Бакуго может понять многое в поведении Тодороки, но только не то, что бизнесмен может обратить внимание на обычного парня. В голове мимолетно всплывают слова лучшего друга о «харизме», хотя Бакуго постоянно лишь закатывал глаза и слал его куда подальше, глядя на ухмылку Киришимы. Они не в гребанном сериале. Кацуки напоминает себе об этом каждый раз, когда чувствует, как сердце выскакивает из груди, стоит только вспомнить хрипящее «доброе утро» и сонное лицо Шото, которое тот прячет в плечо блондина, готовящему ему завтрак, а руки скользят вокруг узкой талии, словно не замечая сварливого ворчания в свою сторону. Отчетливо помнит бредящего в лихорадке Тодороки, которому он чуть с ноги дверь не снес, стоило где-то на площадке услышать, что «господину Тодороки нездоровится». Странное чувство тепла и пушистости в груди преследует его по пятам, лишь усилившись, стоит только длинным пальцам скользнуть вдоль кисти и переплести их пальцы в замок, притягивая взгляд алых глаз к мужчине, который упорно смотрел на дорогу сквозь лобовое стекло. Бакуго резко отводит глаза в сторону и жует щеку, пытаясь отвлечься, а после и вовсе выдернуть потеющую ладонь, но чувствуя, как холодные пальцы Тодороки сжались сильнее, не отпуская. Он вверяет ему собственные чувства ежедневно, старается найти взглядом, исподтишка, надоедливого продюсера на съёмочной площадке, то и дело цепляясь глазами за закрытую дверь по другую сторону комнаты, когда очередь Кацуки играть свою роль в художественной картине порноиндустрии. Шото съемку с участием Бакуго откровенно не переваривает, сжимая челюсти крепче, а после и вовсе уходит с места событий, в особенности, если блондин трахается на камеру с Яойорозу. Актёр скользит взглядом по лицу другого мужчины, издая короткий смешок и поминая то хмурое выражение лица, с которым Тодороки спрашивал у Момо в каких они отношениях с Кацуки. — Что тебя так рассмешило? — слышится голос продюсера, и глаза Бакуго тут же смещают своё внимание на разномастные уставшие глаза, что словно сияют мягким и нежным светом, стоит только их взглядом пересечься. — Да так, вспоминаю, как ты думал, что я и Хвостатая встречаемся. — лениво отвечает Кацуки, переводя взгляд на боковое окно, рассматривая пейзаж ночного города. — Точнее твоё лицо, когда ты говорил об этом. Ревновал её, да? Я помню, как она рассказывала, что вы тесно общались ранее. — говорит он, пытаясь скрыть секундную ревность, которая кольнула в груди. Шото глубоко вздохнул. Предыдущее признание и так далось ему нелегко, но раз он решил показать своё отношение Кацуки, значит должен был быть откровенен. — Начнем с того, что я бы в жизни не ревновал её, потому что у нас с ней никогда не было чувств друг к другу, — начинает Тодороки, снисходительно пожав плечами и слегка сморщив нос, — Хотя бы потому что меня никогда не привлекали женщины. — мужчина вздохнул, слегка сжав руль свободной рукой. — Я ревновал тебя, и Момо это, конечно же, знала, хотя и сама говорила, что между вами ничего нет. Он слегка нахмурился, погружаясь в мысли, прежде чем его голос стал немного неловким, удивляя блондина сидящего на соседнем сидении: — Просто вы были действительно близки… Актёр высоко приподнимает брови, замечая, как Шото мнется. Ему хочется одновременно рассмеяться и проверить свой пульс, потому что, да, он знает, что Тодороки не безэмоциональный камень, но неловкость от продюсера он видит впервые. — Чувак, мы просто трахались на камеру… Какая близость? Бакуго опирается локтем на подлокотник, растягивая губы в лёгкой ухмылке, замечая, как тот закатывает глаза и фыркает. Он прекрасно помнит, как старался не ржать, глядя то на брюнетку, что прикрывала рот рукой, хихикая, то на слишком серьезное лицо бизнесмена, которое после сменилось ярко выраженным недоумением (тогда Кацуки не знал, что эмоции Тодороки могут быть настолько ярковыраженными), а после продюсер ушёл, бросив заезженную фразу об отношениях на работе. Какой идиот вообще ищет отношения в сфере порноиндустрии? Блондин усмехнулся, но ухмылка тут же пропала, стоило перевести взгляд на их переплетенные пальцы. Кто бы говорил, Кацуки. Кто бы говорил. Автомобиль с тихим шумом колес останавливается на парковке возле дорогого многоквартирного комплекса, прежде чем мотор глохнет, а между ними возникает знакомая тишина. Бакуго помнит этот дом, знает номер квартиры и имеет ключ от домофона. Он помнит тёплое утро в крепких объятиях и горячие поцелуи на внутренней стороне бедер ночью, стоны (он уверен, что Каминари, который отвечал за звукозапись, кончил бы в штаны, не смотря на любимую девушку, что при каждой встрече показывает Бакуго средний палец за «ушастая») и сладостное выражение лица блондина, которое никогда в жизни не увидит объектив камеры. Кацуки сглатывает, когда путь к квартире внезапно заканчивается, приветливая консьержка, что знает его в лицо, желает им хорошего вечера, а их ладони так же крепко прижаты друг к другу, как и прежде. Сладкая дрожь пробегает по телу, стоит разнотемпературным ладоням (будь Тодороки проклят с его хуевой циркуляцией крови) скользнуть вдоль узкой талии под футболку, стоит только Бакуго успеть снять верхнюю одежду и стянуть джорданы, и он издает тот самый дрожащий сладкий звук, от которого у Шото слетают тормоза. Каждая мышца напрягается, когда руки другого мужчины притягивают его ближе, а сухие губы накрывают его собственные, прежде чем пальто бизнесмена падает на пол и ноги Кацуки охватывают чужой торс. — Ты уверен, что хочешь…? — шепчет Тодороки сквозь жадные, нуждающиеся поцелуи, чувствуя, как руки другого охватывают его шею, притягивая снова. — Кацуки… — Схлопнись уже наконец… — рычит в ответ Бакуго, который практически кусается, а не целует. — И не пизди не по делу во время процесса… Сам ведь постоянно говоришь это… — бормочет он, блаженно прикрывая глаза, стоит губам продюсера скользнуть вдоль раковины уха. — Я говорю это актерам во время съемок, котёнок… — голос мужчины хрипит прямо в ухо, цепляя зубами мочку и проводя кончиком языка по аккуратному колечку сережки. — А нас никто не снимает… Здесь нет камер, уверяю тебя. — Снято, блять… Шото хрипло и тихо смеётся от сарказма актера, прежде чем тот ловит его губы в новый поцелуй. Поцелуй, который граничит между похотью и нежностью. Поцелуй, который вызывает острую тревожную зависимость в человеке. То самое чувство, которое одновременно пугает и становится слишком желанным для трепыхающего под ребрами сердца. Холодные простыни мнутся под ними, создав внезапный контраст с горячими телами, прижатыми друг к другу. Блондин выгибается кошкой, отводя назад бедра и скользя ими вдоль натянутой ткани брюк продюсера, прокатываясь прямо по возбужденному члену, когда он седлает Тодороки сверху, запутываясь пальцами в цветные волосы, исследуя горячий рот собственным языком. Он ловит ртом сдавленный вдох, стоит скользнуть пальцами вдоль груди под расстегнутой рубашкой, очерчивая линии идеального тела, прежде чем сдавленно застонать в губы Шото, как только тот сжимает бедра, покрепче прижимая к ноющему возбуждению. Бакуго слегка отстраняется, стягивая футболку через голову и кусая нижнюю губу от пожирающего взгляда разных по цвету глаз, от которого внизу живота тянет и становится невыносимо горячо, скручивая жар в тугую спираль. Тодороки приподнимается, скользнув ладонями по широкой спине, зарываясь пальцами в непослушные, но чертовски мягкие светлые волосы, оттягивая голову блондина назад, прежде чем впиться поцелуями в нежную кожу шеи, исследуя каждый сантиметр и заставляя Кацуки сладко всхлипывать, когда помимо старых засосов появляются новые, а свободная рука сжимает упругую задницу. Дыхание становится рваным, пальцы Бакуго сильнее сжимают цветные пряди между пальцев, стоит губам другого мужчины начать дразнить затвердевшие соски, прежде чем повалить актера на спину, сумбурно расстегивая ремень и стягивая джинсы. Во рту скапливается слюна, когда он видит, как сияют два разных по цвету глаза в полумраке комнаты, а веки опасно сужаются, как только мягкая ткань белья обнажает его твердый, сочащийся предэякулятом член, оставляя Кацуки полностью обнаженным и уязвимым на кровати перед любовником. Блондин вытягивает руки вверх, цепляясь пальцами за простыни, и призывно раздвигает ноги в стороны, победно усмехнувшись, стоит только увидеть, как нервно дернулся чужой кадык, прежде чем прогнуться в спине и ахнуть, почувствовав липкую субстанцию лубриканта стекающей между ягодиц. Его глаза закатываются от удовольствия, когда пальцы Тодороки двигаются внутри ануса, с точностью до миллиметра, зная, как нужно давить на чувствительные стенки, чтобы у Бакуго крыша уехала далеко в пизду. — Неужели готовился? — шепот обжигает ухо, и Кацуки лишь сильнее выдвигает бедра, насаживаясь на фаланги и простанывая имя Тодороки прямо на ухо мужчины, растягивая губы в коварной ухмылке. — Как и всегда, Шото… Как и всегда… — буквально мурлычет в ответ Бакуго, проводя большим пальцем вдоль нижней губы продюсера, грубо притягивая его ближе для очередного поцелуя. — Для тебя всё самое лучшее… Шото утробно рычит, слегка раздражаясь поддразниванию, понимая намёк, как ясный день, тут же заставляя блондина под ним вскрикнуть от плавного толчка внутрь, расширяющего влажные от смазки бархатные стенки. Он пытается отдышаться, вырываясь из поцелуя и глядя на дрожащее тело под ним, чувствуя, как короткие ногти впиваются в кожу на плечах, и наклоняется снова, едва касаясь чужих губ мимолётным касанием. — Хотя бы сейчас прекрати быть таким колючим… — шепчет Тодороки, заглядывая глубоко в алые омуты помутневших глаз, чувствуя, как их дыхание смешивается. — Моя любовь лишь для тебя… Бакуго тяжело дышит, доверчиво лынет к губам напротив, обвивая шею другого мужчины, и притягивает Шото ближе, чувствуя, как их груди соприкасаются, тепло их тел превращается в неистовый жар, сводящий с ума уязвимое сознание. Нет, он не может отрицать, что это не просто ебучий секс. Это никогда не было просто трахом на одну ночь. Каждый ебанный раз это было чертово занятие любовью. Без ебучих камер, искусственного света и комментариев режиссера. Тодороки шипит, чувствуя как на спине остаются следы из красных полос, новые и новые, но сердце бьется в приступе тахикардии, когда блондин под ним стонет так сладко при каждом толчке, глядя на него влажными глазами. Рот Кацуки открывается в немом крике, а голова откидывается назад, подставляя шею под жадные губы Шото, крепче сжимая одной из рук его волосы, чувствуя, как по венам разливается горячая лава, распаляя и одновременно приятно согревая уязвимую душу подаренной любовью. Он сжимает зубы на влажной от пота коже ключицы продюсера, поднимаясь выше, чувствуя важность в том, чтобы показать, кому принадлежит Шото Тодороки, всхлипывая под ускорившимися толчками. Тело изгибается дугой, сотрясаясь сладкой дрожью, когда ощущение оргазма ударяет в голову, и Бакуго кончает в сомкнутую ладонь бизнесмена, чувствуя как чужого семени жар растекается внутри, прежде чем Шото, тяжело дыша и мелко подрагивая, утыкается в плечо блондина, наваливаясь сверху. Мозг настойчиво твердит о последствиях, и кажется сердце готово послать его далеко и надолго, но его удерживают собственные сомнения и страхи. Кацуки откидывается на спинку кровати, глядя в потолок, а после уже на опустевшее место рядом, ощущая, как ткань халата мнется под нервными движениями собственных пальцев. Он понятия не имеет, что делать, как правильно поступить. Прекрасно знает, что он не первый, кому Шото предлагал помочь найти нормальную работу, и живое доказательство тому Яойорозу, которую переубедить не удалось лишь из-за твердых «я сама» от девушки. Знает, что разница лишь в том, что другие чаще всего соглашались, пользуясь добротой Тодороки, воспринимая его хорошее и понимающее отношение за слабость, и самолично видел, как менялось отношение продюсера к подобным личностям. — О чем думаешь? — слышится тихий голос Тодороки совсем рядом, прежде чем тот садится рядом, и матрас прогибается под весом взрослого мужчины. Их взгляды пересекаются, и сердце Кацуки подскакивает, трепыхаясь, словно птица, о ребра, стоит только заметить нежный взгляд направленный на него одного, а после брови бизнесмена ползут вверх. — Что? Бакуго поджимает губы, чувствуя, как подушечки пальцев касаются кожи на щеке, заправляя влажную после душа прядь волос за ухо, вызывая тёплые импульсы по всему телу. Бакуго зависим от этих прикосновений, зависим от запаха чужого тела и сладких поцелуев, он слишком привязан и влюблен в человека, которого ещё год назад на дух не переносил. — Если я соглашусь, это будет означать, что наши пути разошлись? — спрашивает он в полголоса, прижимаясь щекой к тёплой ладони другого мужчины, ласкаясь, словно котёнок, позволяя тому увидеть уязвимую сторону собственной души. Брови Шото ползут вверх, прежде чем мужчина хмурится. — С чего ты, блять, вообще это взял? — спрашивает Тодороки с уставшим вздохом, заглядывая прямо в глаза Бакуго. — Я не с нихуя тебе в чувствах признался, Кацуки. — напоминает он, смягчаясь и прижимаясь лбом ко лбу блондина, оставляя мягкий поцелуй нежных губах. — Я люблю тебя, колючий придурок… — Сам ты придурок… — ворчит Бакуго, но от следующего поцелуя млеет сильнее обычного, прикрывая глаза и скользя пальцами вдоль шеи продюсера, прежде чем шумно вдохнуть. Он поджимает губы, опуская голову и прижимаясь лбом к плечу Шото, собираясь с мыслями и продолжая: — Мне просто страшно. Я боюсь этого всего, я до конца не верю в происходящее… — на секунду замолкает. — Это всё похоже на ебучие ромкомы с клишированным сюжетом… Блондин вздохнул, цепляясь пальцами за края халата Тодороки, нервно теребя в руках ткань, прежде чем чувствует, как ладони другого мужчины охватывают его собственные, сжимая так нежно, что сердце готово выпрыгнуть с груди. — Мне тоже страшно… — слышит он знакомый голос, прежде чем снова встречается с серо-голубыми глазами напротив, видит ту самую искренность и точно такую же тревогу во взгляде. — Я не знаю, что будет с нами дальше, но мне хочется попробовать прожить эти чувства с тобой… — практически шепот в самые губы. — Я никогда раньше не чувствовал подобного… — Я тоже… Кацуки доверчиво прикрывает глаза, прижимаясь к телу напротив, ощущая, как их губы сливаются в очередном нежном поцелуе. Он прекрасно понимает разницу между ними, но с другой стороны надежда, что это ощущение доверия и защищенности останется подольше, заставляет Бакуго задуматься об их совместном будущем, где не нужно будет ждать, когда этот придурок соизволит явиться на студию, или дрожащими пальцами набирать номер Тодороки, тут же блокируя телефон. Сейчас Шото рядом с ним, крепко сжимает его в объятиях, и целует так, что у Кацуки коленки трясутся, словно у влюбленной школьницы. Он сейчас рядом с ним и вокруг никакого искусственного света или объектива камер.