От чужих глаз

      — Заходи. — На выдохе произнёс Эрвин, не поднимая взгляда от бумаг.       Мы вдвоём точно знали, кто может явиться с визитом в столь поздний час. Я — потому что вижу посетителя, а он — потому что очень хорошо знает визитёра. Ведь только один человек может побеспокоить Эрвина в столь поздний час, когда всё затихает, а он может спокойно поработать, сделав то, что требует тишины и концентрации.       Узнать гостя можно было легко: первая подсказка — время визита, вторая — звуки, с которыми человек заходил.       Я тихо скрипнула, открываясь и захлопываясь за спиной вошедшего, улавливая мимолётное раздражение на бледном лице. Эрвин же даже не поднял головы, делая очередную запись, — его такие бытовые мелочи совершенно не волнуют.       Посмотрим, что он скажет, если петли заржавеют, и я однажды не впущу его в кабинет.       Еле слышно простучали каблуки военных сапог по полу, послышался шелест бумаг, стопкой «брошенных» на стол. Эрвин мельком посмотрел на них, тяжело вздыхая.       — Спасибо…       — Ты совсем не бережёшь себя.       — Как и ты, Ривай.       «Это касается всех, кто служит в развед корпусе.» — Подумалось мне. Эти двое часто обобщали всех солдат, и я, видя всех этих замученных людей, вижу всё больше смысла в этом. Я знаю, что они подумали о том же, но на сей раз не стали озвучивать — видимо сейчас ворошить эту тему им совершенно не хотелось. Да и что они с Эрвином сделают с этим?       Ничего. Ну или пока ничего.       — Я принесу чай. — На выдохе сказал Ривай. Эрвин едва заметно кивнул, но с запозданием, лишь когда вновь послышались тихие шаги, которые на мгновение перекрыли протяжный скрип и хлопок, отделяющий мужчин друг от друга.       Эрвин вздохнул и потёр грубыми пальцами глаза.       Каждый день они исполняют свою роль: отдают приказы, разрабатывают планы, выходят за стены, ведя за собой десятки солдат и рискуя самым дорогим — жизнями. Их жизнь — танец со смертью, где они до сих пор умудрялись чудом выпрыгивать в последний момент из её цепких и леденящих объятий. Каждый день они изображают спокойствие на лицах, стойкостью и решимостью полны их слова и жесты. Однако здесь, в этом кабинете, за этой дверью, которая словно занавес отрезает их от зрителей, на суровые лица накладывает свой отпечаток усталость и горечь от потерь и поражений, а глаза полнятся пустотой, напоминая взгляд мертвецов.       А может они уже давно таковыми стали? Иногда мне кажется, что так оно и есть. Особенно, когда я долго не вижу их — когда они на вылазках.       От размышлений Эрвина отвлекли звуки из коридора и возникший на пороге Ривай с подносом в руках. Он медленно прошёл к столу, а я, стыдясь, (как люди, когда урчит живот в абсолютной тишине) неловко скрипнула и глухо захлопнулась.       — Ты долго. — Заметил Эрвин, ставя точку в записях и откладывая очередной исписанный лист в сторону. Он взял следующий лист и мельком посмотрел на вошедшего в его кабинет мужчину, который поставил поднос с чашками и чайником на свободный от бумаг край стола и тут же вернулся ко мне.       — Как ты это терпишь? Её скрип по всему этажу слышен.       — Это своего рода защитный механизм. Можно сразу узнать, что кто-то зашёл. — Эрвин натянуто улыбнулся, сталкиваясь с хмурым взглядом.       — Повесь тогда на двери табличку «Проходной двор» или «Для игры на нервах».       Эрвин усмехнулся. Он не говорил Риваю напрямую, но по его глазам было видно, что такие разговоры ему нравились. Для многих они могли бы ассоциироваться с упрёками, но для них это было ни чем иным, как неловким проявлением заботы, какое они могут проявить, лишь оставаясь наедине. Вообще я всё чаще замечаю, что тут их тихие разговоры, состоящие из сухих фраз, полнятся каким-то трогательным подтекстом. Но не только это они могут себе позволить, скрывшись за мной от чужих глаз и языков. Только когда они остаются одни, и когда сил в одиночку справляться с тяжестью груза уже не хватает, можно заметить отчаяние в их глазах и желание забыться. И иногда я вижу, а порой просто слышу, как они используют для этого друг друга. После этого они выглядят чуть менее измученно душевно, однако меня всё равно не покидает ощущение, что от них исходит напряжение — будто бы и не сильно это помогло. Наверное, вид стольких смертей и выслушивание стольких обвинений им забыть не под силу…       Ривай поставил табурет, одна ножка которого была короче остальных, рядом со мной и, приоткрыв дверь, встал на него. Он, ловко находя баланс, поспешно смазал петли маслом — знал, что у Эрвина руки до этого не дойдут. А ещё ему всё же хотелось незаметно бывать в чужой комнате — странно, если скрип на весь этаж будет раздаваться посреди ночи. Конечно, они с Эрвином всегда могут сказать, что обсуждали стратегию и тактику следующей вылазки. Но нельзя же вечно всё скидывать на это.       Табурет чуть качнулся, и его короткая ножка со стуком коснулась пола.       Могу поклясться, что видела, как в этот момент блеснули беспокойством глаза Эрвина. А ведь он всё время наблюдал за Риваем, будто бы ждал чего-то подобного. Уверена, что в этот момент в нём вспыхнуло желание подхватить мужчину, но Эрвин не двинулся с места, лишь выпрямился и напрягся. Словно был готов в секунду перепрыгнуть через стол и оказаться рядом, ловя в медвежьи объятия.       — Прекрати сверлить мою спину взглядом. Займись лучше делом. — Не обернувшись, бросил Ривай. И уже вскоре закончив с петлями, он слез со табурета и закрыл дверь.       — Не стол, а склад. — Раздражённо выдохнул он, вернувшись к столу, после того как вернул табурет на его законное место — в углу комнаты.       — Не успел прибрать до твоего возвращения, прости. — Эрвин улыбнулся, глядя на собеседника.       — Хватит шутить и отвлекаться. Часть этой стопки нам нужно отправить завтра в столицу. — Тихо сказал Ривай, наливая чай в две чашки.       — Мне нужно подписать эти бумаги?       — Ты должен с ними ознакомиться и подписать. — Сдержанно сказал Ривай, протягивая собеседнику чашку с ароматной горячей жидкостью. Эрвин тяжело вздохнул и сделал глоток чая, слабо улыбаясь — такой, как ему нравится, Ривай слишком хорошо его знал.       — Хорошо.       Ривай посмотрел в окно и вздохнув, отставил чашку. Он подошёл к стопке бумаг, отточенными и быстрыми движениями принимаясь сортировать листы по разным стопкам.       — Что ты делаешь? — Устало спросил Эрвин, получая в ответ лишь тишину, нарушаемую шелестом отчётов, вызванное монотонными действиями капитана. — Ривай, твой чай остынет…       И снова ответом мужчине послужило шуршание желтоватых листов.       — Это мои отчёты — просто подпиши их, эти можешь оставить на завтра. А вот с этими я тебе помогу — завтра утром за ними приедут. — Сказал Ривай, выпрямившись и переведя взгляд на Эрвина.       — Ривай…       — Меньше слов, Эрвин. Иначе мы тут будем сидеть до утра. — Он сел на стул с другой стороны стола и взял часть стопки с отчётами, погружаясь в чтение и разгоняя сонливость крепким чаем.       Они молча изучали документы, время от времени хмурясь, видимо, натыкаясь на что-то неприятное в отчётах, периодически устало протирая глаза и скрывая зевки в кулаках. Но от кого? Я и так всё вижу, а сами они будто не знают, что устали… Они знают, что другой устал, но будто бы едва осознавали собственную усталость. Иногда они тихо обсуждали записи: без улыбок, сухо и мрачно. А ещё ночную тишину нарушал капитан, кратко пересказывающий информацию из отчётов, в то же время подсовывая очередные листы из своей стопки Эрвину на подпись.       — Ривай, у тебя много отчётов осталось?       — Два. — Отозвался мужчина после недолгого перебирания страниц.       — Давай мне.       Даже не повернувшись к собеседнику, Ривай отсчитал листы нужного отчёта и протянул их собеседнику. Эрвин взял исписанные страницы и перехватил чужую руку.       — Давай потом. — На выдохе сказал Ривай, отрываясь от отчёта и всё же переводя усталый и несколько раздражённый взгляд на мужчину. На что Эрвин лишь, тяжело вздохнув, медленно прижался губами к тонкому запястью, а после и к раскрытой сухой ладони.       Мне нравится быть хранителем этой их тайны, нравится видеть нечто такое: крайне нежные и интимные в своей чувствительности и трогательности жесты. Это отзывается в душе сильнее, чем их рабочие тайны и возмущения по поводу приказов, с которыми они не согласны. Нравится, когда они сбрасывают личины в которых предстают перед другими, когда открывают друг другу души. Они не говорят, но их взгляды и жесты куда громче и яснее слов. И я без зазрения совести скрываю ото всех эти их ночные встречи, наполненные работой, но прерываемые разговорами и жестами. Я тяжёлая с надёжным замком, и сейчас я закрыта на ключ. Никто не сможет ворваться и отвлечь их, никто не сможет подслушать их тихие слова и увидеть проявления чувств.       Ривай медленно привстал и подался вперёд, кладя листы на стол и удерживая голову Эрвина за подбородок освободившейся рукой. Не мешкая, он впился грубым и требовательным поцелуем в обветренные губы. Эрвин тоже бросил отчёт на стол и, положив руку на чужой затылок, сжал тёмные волосы и притянул партнёра ближе к себе.       Сколько раз я видела, как после такого со стола небрежно сдвигались все предметы, и их место занимал Ривай.       — Ривай… — Прошептал в чужие губы Эрвин, немного отстраняясь.       — Что? — Недовольно спросил капитан, снова подаваясь вперёд.       Он первым разорвал очередной поцелуй и, тяжело вздохнув, отстранился, тут же поправляя платок на шее. Ривай бросил взгляд на бумаги, разложенные на столе, а после на Эрвина и, нехотя сев, снова взялся за отчёт.       — Если мы сейчас продолжим, мы не вернёмся к отчётам. Поэтому давай быстрее покончим с ними.       Ривай отчаянно пытался сосредоточиться на бумагах, в мыслях разрывая их на части и кляня Эрвина за этот чёртов поцелуй. Место касания его губ на руке будто бы пекло, постоянно отвлекая. Он почесал руку и закинул ногу на ногу, в очередной раз перечитывая предложения и вникая в комбинацию слов.       — Эрвин.       Мужчина поднял вопросительный взгляд на говорившего, и в его взгляде мелькнул огонёк сожаления — он знал, что хотел сказать Ривай: что он сбил ему весь настрой на работу. Впрочем не только ему. И он с одной стороны жалел, что поспешил — осталась ведь пара несчастный отчётов! — но с другой стороны он жалел о том, что позволил Риваю отстраниться: отвлекись они сейчас, мысли и возбуждение бы их не терзали. Но, наверное, потом они действительно не нашли бы в себе сил продолжить работу.       Эрвин уже хотел было улыбнуться и тихо извиниться, как Ривай снова подал голос:       — Это отчёт очкастой об Эрене. В таком виде это нельзя никому показывать.       — Дай посмотреть. — Эрвин забрал протянутые ему листы.       — Это, — Ривай кивнул на отчёт, — ставит под сомнение то, что мы можем управлять им и контролировать его.       — То, что она пишет — правда?       — Да. Всё и впрямь было так. Он действительно обратился, застав нас врасплох. Он никому не навредил, мы быстро пришли в боевую готовность. А также мы не только выяснили, что титаном он стал не намеренно, но и узнали, что обратиться он может только имея чёткую цель. Но в таком формате это подавать нельзя. Эрвин, ты слышишь меня?       — Да… Просто задумался — каждый раз вы в отчётах предписываете судьбы многих, а я, подписывая, забиваю гвозди в крышки их гробов. Этот отчёт нужно подправить или переписать — гвоздь в твой гроб я забивать не хочу. Не готов…       Ривай молча взял отчёт, который он сам недавно отдал Эрвину, — тот же почерк. Он бегло, наискосок прочёл то, что было там написано.       — Ты читал? — Увидев отрицательное покачивание головы, Ривай вздохнул и продолжил:       — Этот отчёт о том же, но без подставляющих нас деталей. Видимо, тот тебе, а этот, — мужчина тряхнул рукой, из-за чего зашуршало исписанные сухими словами страницы, — для столицы.       Эрвин медленно выпрямился и, убрав подробный отчёт Ханджи в стол, закрыл ящик на ключ. А после поднялся на ноги и, медленно обойдя стол, встал за спиной Ривая. Его сильные руки опустились на чужие плечи.       Мне нравится этот контраст: большие ладони Эрвина, его широкая спина и более компактный, но ничуть не уступающий в силе Ривай.       Дождавшись окончания краткого пересказа того, что было изложено во втором отчёте, Эрвин глубоко вздохнул.       — Хорошо… Это уже звучит не так печально.       — Ты прав.       — Сколько правды в этом отчёте, Ривай? — Спросил с нажимом Эрвин, сжав чужие плечи.       — Это очень близко к правде.       — Ты сам готов подписаться под каждым написанным тут словом? — Наклонившись к собеседнику, прошептал Эрвин, едва касаясь чужого уха обветренными губами. Ривай мог поклясться, что от этого у него не только по спине пробежали мурашки, но и зашевелились волосы на затылке. Слишком уж проникновенным был этот голос.       — Да… — Помедлив немного, дабы голос звучал максимально уверенно и хладнокровно, ответил Ривай, закусывая губу, когда на его ухе сомкнулись зубы Эрвина. Огрубевшие руки соскользнули с плеч и переместились на грудь, обжигая своим жаром даже через ткань рубашки. Правая рука переместилась на горло и, чуть сжавшись на нём, надавила, заставляя Ривая чуть наклонить назад голову. Эрвин ещё немного наклонился, целуя мужчину и уверенно и по-собственнически проталкивая язык в приоткрытые губы.       — Хорошо. — Сказал Эрвин, отстранившись. Взяв бумаги из рук Ривая, он, не садясь за стол, подписал их и отложил к остальным. — Останешься?       Эрвин не знал точно зачем спросил, ведь совсем недавно Ривай явно дал понять, что хочет отвлечься от всех забот. Однако сейчас вместо ответа капитан встал, будто бы намереваясь уйти. Неужели передумал? Такое уже бывало, потому Эрвин знал, что тот вполне мог молча уйти, а также что может остаться при правильной постановке вопроса (если удержит или отдаст приказ — только вот ни к чему подобному прибегать не хотелось). Мужчина смотрел на напряжённую спину, но неожиданно Ривай остановился на полпути к выходу из кабинета и обернулся.       — Пойдём уже. У нас есть ещё несколько часов до подъёма. Успеем даже вздремнуть.       Эрвин улыбнулся и, выпрямившись, оставил бумаги в покое.       — Сегодня сверху ты. — Бесцветным и не терпящем возражений голосом сказал Ривай, когда Эрвин, наконец, оказался рядом.       — Ладно. — Усмехнувшись, сказал он и, приобняв мужчину, коснулся губами его макушки.       — Прекрати. — Фыркнул Ривай, толкая Эрвина локтем — было не до нежностей. — Давай быстрее.