В одиночестве нас двое

Под крышей Нурменгарда глухо каркают вороны — черные птицы, несущие на крыльях ночь, они издавна живут там. Порой Винде кажется, что этот замок по настоящему принадлежит лишь им. В его стенах нет тепла — только камень и тени прошлого. Когда она идет по коридору, ей чудится, что они скользят где-то на границе взгляда, за высокими окнами и тяжелыми портьерами. Ночи в горах холодны, пустое небо обрушивается ливнями — безлунное и беззвездное, как их мантии. Они все здесь застряли, у самой грани зимы, между явью и сном. Из этого подобия реальности нет выхода — только самим стать тенью. Или взлететь к небесам. «Может быть эти птицы тоже когда то были людьми…» Ее комната всегда заперта, этим они пожалуй похожи. Винда не из тех, кто ждет у порога — она бы скорее изрезала эти доски, разметала их снежным вихрем, но ей хочется быть галантной — с ней. Это их маленький секрет. Один из — еще один она приносит с собой. — Des roses pour la reine. — Entrez, entrez! Куинни смеется, ее акцент все еще ужасен, но она все равно отвечает по французски — и это от этого чуточку теплее. Винда не из тех, кто действительно в нем нуждается, но это не единственная причина, по которой они близки. Когда она толкает двери, призраки за ее спиной рассыпаются вороньими перьями. *** Она держит в руках письмо, от своего Якоба, наверное. Глупый, до нитки промокший Якоб. Он не брал зонт, выходя под дождь, и все равно помнил. Заботился. Ждал. Но не понимал. Никогда не понимал. Даже вернейшему рыцарю не приблизиться к королеве. — Как ты это терпишь? Он же шут. Все они окружены шутами. Но королеве без них нельзя. — Он любит меня. Остальное можно простить. Кому, как ни ей знать о любви все? В конце концов, она француженка. Розье — почти как роза. Цветок любви и лезвия шипов — потому что всему есть цена. Недостойным среди них не место. «Für das größere Wohl» — это надпись выбита не над воротами Нурменгарда, она — в них самих. Их высшее благо — безупречность. Она же — их вечное проклятие. Геллерт бы ее понял — он тоже перфекционист. Наверное поэтому Винда и уважает его — если вообще способна уважать кого-то. Слишком редко выпадает такой шанс. Реже лишь на… родство, быть может? Куинни больше, чем понимает. Тому, что между ними, еще не придумано слов. Они стали первыми и лишь им решать, чем это станет. На ее подоконнике — увядшие розы, в поблекших лепестках серебрится иней. Холод этих стен слишком быстро убивает их нежность — но Винда неизменно приносит новые. Белые, словно ее волосы — и чистые, как первый снег на вершинах гор. Может быть она приходит только за этим — а может это лишь повод. Будто он им нужен — но они все равно делают вид, что да. В конце концов, это красиво. За стеклом потоки воды — совсем как в их первую встречу. Винда растворяет окно, наполняя кувшин — к чему заклятия, если небо дарит им свои слезы? Оно плачет за них всех — тех, кто давно разучился. Или никогда не умел. — В этих горах кажется всегда дождь. «Как тогда, помнишь?» Она не произносит вслух, но знает, что ее слышат. Ей порой кажется, что так было бы, даже не владей она магической силой. Просто потому, что они всегда слышат друг друга. Им не нужна магия — их объединяет нечто большее. Они встретились, когда шел дождь и стали в нем отражениями — как две части различного и схожего, как ночь и день. — Зачем ты подошла тогда? — вдруг спрашивает Куинни. В дожде легко затеряться. Легко пройти мимо, не заметить ничего — в небе нет луны и вода размывает границы. Она не первый раз об этом спрашивает — и никогда наверное не перестанет. Потому что у Винды все еще нет ответа, который бы ее устроил. Только нож, которым она обрезает стебли, тщательно расправляя темно-зеленые листья — совсем, как ее платье. В сумерках оно кажется исчерна-синим, словно ночное небо. — Просто так. Захотела. Звучит легкомысленно, совсем на ее непохоже. Куинни качает головой. Не телепатке верить в случайности — и она не верит. — Ничего не бывает без причины. — Кроме любви, — смеется Винда, заправляя за ухо золотой локон. Куинни тоже улыбается, их пальцы сталкиваются в воздухе. Она слишком умна, чтобы не казаться наивной. Их коллекции масок хватит на небольшую антрепризу. Но ее взгляд — требовательный, он всегда ее выдает. «Интересно, что выдает меня?» Впрочем, какая разница — люди все равно слепы. В дожде, в любви, в своих иллюзиях — их не нужно обманывать, они сделают это сами — У тебя есть кто-нибудь? — Сестры, дома. Они еще слишком малы для войны. Близнецы, Клодин и Моник, им четырнадцать. Ни мужа ни любовника — все это лишь отвлекает от дел. Она должна выиграть эту войну, должна успеть исправить хоть немного этот мир, ради них, ради тех, кто стоит целого мира — и кого недостоин он. А для восторженного идиотизма и ревнивых истерик есть Абернетти. Маленький черный аспид, жалящий исподтишка — хоть какая-то польза от его любви. — Ты же из двадцати восьми? Она кивает — ей самой столько же и ее кровь все решила еще до рождения. Фамилия Розье ко многому обязывает. Но если бы ей довелось выбирать — ничего бы не изменилось. Зачем вообще жить, если ты не лучшая? Если тебя окружает грязь. Все ломается, приходит в негодность — так к чему ценить? Люди сами оправдывают все их поступки своим ничтожеством. — А у тебя королевское имя. Тебе подходит. Золотая королева не из тех, кого легко сбросить с доски. Пусть она и позволяет другим защищать ее от жестокого мира — на самом деле это ее мир. За хрупким перламутром — блеск золотого лезвия. Она не умеет быть жалкой — и в этом ее прелесть. Золото не ржавеет. *** «Rien n’est plus doux au coeur plein de choses funèbres,
 Et sur qui dès longtemps descendent les frimas,
 Ô blafardes saisons, reines de nos climats» Вороша угли в камине, она еле слышно напевает что-то по французски и ее голос сливается с шумом дождя. Куинни кажется, что она разожгла огонь для нее — будто сама вовсе не ощущает холода. Или так свыклась, что уже не замечает. Но в ее глазах — отблески негасимого пламени. Того же, что рассветом золотится в ее собственных волосах. Они обе слишком упрямы, чтобы эти ледяные стены могли задушить их. И все же этот бой вечен. — …Не могу уснуть. У меня часто так, — все-таки признается она. Кажется, время близится к полуночи. Винда сидит в кресле у камина, поджав ноги и молча глядит в огонь — она ни о чем не спрашивает, но когда оборачивается, Куинни почему-то кажется, будто она и раньше на нее смотрела. Может быть им и вовсе не нужны глаза, чтобы видеть друг друга. — Потому что ты слышишь их? Куинни молча кивает. Аколитов собралось немало — все они сражаются ради общей победы, но обеспечить ее — задача первых помощниц. Им же и нести всю тяжесть бремени — у мужчин на такое не хватит сил. Разве только у Геллерта — он один из них чего-то стоит. По крайней мере, Винде так кажется — и она бы очень не хотела ошибиться. Мужчинам нельзя давать в руки власть — они от нее дуреют. «Хуже только от любви». — Наверное, это тяжело. Всегда всех чувствовать. В ее голосе нет сочувствия — им обеим это не нужно. Лишь спокойное понимание. И Куинни это ценит — больше она бы никому не призналась. Даже Якобу. Особенно Якобу. — Но я сама не чувствую ничего этого, понимаешь, Вин? Я одна в этом шуме. На самом деле как-то она сказала ему, а он просто не поверил. Винда ей верит, согласно кивает в ответ — им вообще зачастую не нужны слова. Еще меньше, чем унизительная жалость. Наверное, это их объединяет — также, как других общие чувства. Общая пустота — что поделать, так уж сложилось. Да и нужно ли делать что-то? Они сильнее их всех. Кажется, о них сплетничают среди аколитов, но ей плевать на слухи — реальность куда сложнее той пошлости, которую они способны вообразить. Глупость людей невозможно понять и люди их тем более понять не способны. Но они есть друг у друга — и этого пожалуй довольно. «В одиночестве нас двое» — Я посижу с тобой. Спокойной ночи, Квин. Ее разум безмятежен, как гладь горного озера. С ней приходит тишина и голоса вокруг тоже стихают, будто растворяясь во тьме. Куинни благодарна — шум сводит ее с ума. — Здесь холодно. Приляг, а то простудишься, — ее привычка думать за других въелась под кожу вместе с их мыслям, но Винда не злится, сбрасывая надоевшие за день каблуки. Она всегда лжет, но ее спина твердая, как каменные стены замка, а ладонь на плече пахнет горькими травами — Куинни не знает, какое зелье она варила. Только то, что в нем была полынь — и кажется, черный мед. У каждой из них свои странности — это их способ уживаться в мире, который для них не создан. Иначе все они так не стремились бы его изменить — просто чтобы сделать хоть чуточку терпимее. Ее шелковый бант у горла — не флирт. Он — препятствие для чужих пальцев. Чем их больше, тем лучше — пусть любуются издали, и довольно на этом. Их грубость невыносима до боли. Лепестки роз слишком хрупки для людей — поэтому розы отрастили шипы. Она не смогла бы уснуть в чужой постели. Только дома, с близняшками, когда им снились кошмары — и с ней. Потому что в Куинни нет грязи, наполняющей все вокруг. Ее волосы пахнут дождем, а в глазах — бесконечность неба, с которого он обрушивается. Она слишком мудра, чтобы не позволить смыть ее со своих рук. Золотая королева всегда чиста. Дождь за окном стихает почти к рассвету, но ни Куинни ни Винда этого уже не слышат. Они так и засыпают — спина к спине, как отражения в лунном зеркале, а их пальцы касаются друг друга, невесомо, как ветви роз. Птицы под крышей тоже дремлют, их черные крылья белеют от снега — первого в этом году. И лишь ветер в скалах все поет о чем-то, едва слышно, как призрак — но о ком его песня? Это знают лишь вороны. «Que l’aspect permanent de vos pâles ténèbres, — Si ce n’est, par un soir sans lune, deux à deux, D’endormir la douleur sur un lit hasardeux»