Wonderwall

I like you though, man. You're an asshole. — Банни, 01.05

      — Передай Аспену, что я говорил с тем его знакомым. У него все хорошо, пусть не переживает так.       Это значит: все в норме, поставка придёт.       — Да, он наверняка захочет со мной поговорить.       Это значит: мне все это не нравится. И это можно было сказать прямо, чтобы Митч понял. Но Майк не хотел, чтобы он понимал.       — Смена Эда завтра.       Это значит: у него будет с собой что-то для тебя.       — Да, я помню.       Это значит: ты правда думаешь, что я еще не заучил расписание охраны наизусть?! Но Митч не виноват. И Митч не поймет.       Майку никогда не нравилась эта комната для свиданий. Она гораздо хуже, чем та, где они виделись до суда, пока Майк сидел в окружной. Теперь комната такая, чтоб ты понимал: тебе, парень, пиздец, тебя отсюда даже спецназ не вытащит. Кроме стекла между ним и Митчем теперь стояла еще и решетка, а само стекло было на уровне головы, ниже — железная рама. Майку не слишком-то нравилось все это. В том числе и охранник, дышащий в затылок.       Все это нужно для того, чтобы защищать посетителей. Защищать от таких, как Майк.       — Мама передавала тебе привет, — неуверенно улыбнулся Митч. — Сказала, что напишет письмо.       — Мама ни разу не приходила. Даже не знаю, верить тебе или нет.       — Ей тяжело. Она переживает.       Майк знал, что это не так. Просто не хотел говорить об этом и перевёл тему:       — Кайл теперь будет копом? Я говорил с ним, он сдал.       — Да. Он сошёлся с тем детективом, который вёл твоё дело. Ты должен знать. Чтоб не было сюрпризом.       — А.       — Это не связано с тобой.       — Что ты имеешь в виду?       — Не придуривайся.       У Майка внутри зарокотало.       — Я не знаю, что ты хочешь сказать. Это не связано со мной, потому что я никак не влияю на вашу жизнь? Ко мне мать родная не приходит. К кому-то родня из других штатов приезжает, а ей можно пешком дойти. Но она не придет.       — Это не из-за тебя, просто…       — Просто меня нет, да? Это не может быть из-за меня, если меня нет.       Митч на секунду скривился, как от боли. Всего на секунду — потом взял себя в руки и улыбнулся. Но улыбка вышла натянутой.       — Нет, не говори так. А мама… ей тяжело видеть тебя здесь.       — Ей всегда было тяжело меня видеть.       — Майки…       — Только не пизди мне. Не надо всей этой хуйни, ладно?       Митч глубоко вздохнул и опустил голову. Майк теперь видел его макушку — все еще слишком далеко для того, чтобы погладить, хоть разглядеть можно каждый волосок.       Майк смотрел на Митча и жалел его, как самого несчастного человека на свете. Как жалеют дети вымирающих животных, когда их показывают по Нейчрал Джиографик. Как жалеют африканских детей, которые вечно голодают, или жену соседа, если он ее бьет. Жалеют и ничего ровным счетом не делают, только мучают свое сердце. Так жалел брата Майк.       — Не огрызайся, — наконец-то сказал Митч. — Я знаю, что тебе плохо. Но я прошу тебя о таком огромном одолжении. Не огрызайся, пожалуйста.       — Да, не буду.       — Спасибо.       Теперь Митч разглядывал Майка. Майк отвел взгляд — не хотел видеть, как он выискивает что-то, о чем надо беспокоиться.       Это было сложно. Не как труд, а как мучение тупой бессмысленностью всего вокруг. Бессилием. Виной. Когда ты постоянно один на один со своей головой легко сойти с ума. А после того, как сойдешь с ума, окажется, что тебе будет нужно заниматься тем же самым еще лет десять, и ты сойдешь с ума еще тысячу раз, пока тебя не выкинут на волю, как шкурку человека, и ты не станешь шататься по миру, который стал тебе чужим, пока тебя держали здесь.       — Знаешь, как тут говорят? — вдруг подал голос Майк, — что сидишь всего два дня: день, когда тебя посадили, и день, когда выходишь. Так вот, это неправда. Это очень много дней. Слишком много.       Митч, удивленный тем, что Майк вдруг заговорил, улыбнулся и посмотрел ему в глаза с болезненной, уязвленной нежностью.       — Просто живи день за днем, — прошептал Митч. — День за днем, Майки.       Он положил руку на стекло со своей стороны. Майк смотрел на его ладонь и не поднимал свою.       Так и есть — это просто рутина, вот и все. День за днем, новый похож на предыдущий и ни в одном тебя нет, а снаружи все живут и мучают тебя своей жизнью, пока ты ничего не можешь сделать, кроме как умирать с каждым днем. Теперь Майк понял, что у тюремных разборок причина только одна: скука.       — Ты не поможешь этим, — сказал Майк, не сводя глаз с руки на стекле напротив.

***

      На дорожных картах Кингстаун был разлинован, как листок из блокнота. Как листы, на которых Кайл писал Майку корявые письма первый год. Потом он, наверно, решил, что писать письма больше не «круто» и стал только звонить, но каждое его корявое письмо Майк хранил до сих пор.       Да, на дорожных картах Кингстаун был разлинован, как график, и не так-то просто разглядеть в каждом бледно-желтом квадратике по кварталу одноэтажных трущоб.       На самом деле город не был таким ровным — он был больше похож на свалку с разным мусором, неравномерно торчащим в разные стороны. Несовместимые вещи в месиве грязи и кирпичей, вот таким был Кингстаун. Как плюшевая игрушка посреди развалин снесенного дома.       Но больше Майк ничего не знал.       Поэтому он вспоминал дорогу от маминого дома до конца улицы, эту тенистую аллею со старыми деревьями. Перекресток, на котором стоял ржавый пикап, вросший в асфальт сдувшимися ещё в прошлом веке шинами. Магазин на углу с вмятинами на стене, потому что в него по многу раз врезались пьяные водилы, не успев вписаться в поворот.       Майк помнил дорогу до озера и в мыслях ходил по ней. Понял, что ему никогда не нравилась вода. Почему-то раньше об этом он никогда не думал, пока мог дойти или доехать до этого озера в любой момент. Только теперь, когда он не мог пойти вообще никуда, Майк понял, что озеро ему не нравится. Оно холодное и оттуда всегда дует ветер. Ему больше нравились ручьи или тихие лесные речки.       — Слышь.       Майк вздрогнул от неожиданности.       — Отъебись, Карлос.       — Ты уже третий день не встаешь.       — Отъебись, или я тебя побью.       — Просто хотел узнать, что ты не сдох.       Нет, обычно Карлос был просто чудиком, который сидел тихо, пока оставался в камере. Майк его почти и не видел: Карлос по утрам сматывался быстро, как уж, и занимался своими мексиканскими делами. Как оказалось, быть сокамерником с другой расой даже лучше, чем со своей. Белые парни всегда набивались в друзья и рассчитывали на что-то большее, чем терпение со стороны Майка. Но никаких друзей здесь он не искал.       Конечно, все это было хорошо до тех пор, пока Карлос его не зарезал. Кто знает, когда мексиканцы захотят отомстить за что-нибудь белым? Если какой-нибудь придурок-нацист, которого Майк и в глаза не видел, даст в морду мексиканскому бандиту, на следующую ночь Карлос, который ничего против Майка не имел, перережет ему горло или продырявит печень, хоть и Майк лично против него ничего не имеет. Но беспокоиться не стоит, потому что за Майка тоже прирежут какого-то мексиканца, а может, и двух, если захотят показать, как ценят Митча и все, что он делает. Может, развяжется небольшая война.       А может, это Майка попросят прирезать Карлоса, и лучше не думать о том, что он сделает тогда.       Одним словом, соседство у них было парадоксально приятным вопреки взаимной уязвимости. Должно быть, только благодаря этому между ними пробивалась какая-то связь. Что-то учтивое. Не очень хочется обижать человека, которого тебе, может, придется убить. Совесть замучает.       Теперь это стало так обыденно — знать, что тебя могут пришить ни за что. Майк больше не обращал внимания на справедливость. Теперь его жизнью была ненависть, расизм и душ трижды в неделю.       Фотографий Майк не хранил. Кайл приносил, но он все спрятал так хорошо, что не нашел после перевода в новую камеру.       Почему у него не получается быть таким же, как Митч? Митч почему-то не ошибается и все делает правильно. И он наверняка знает, как говорить с Кайлом.       А может, все становится легче, если не сидишь в тюрьме. Майк уже не помнил.       — Ты знаешь, что Эйзенхауэр всегда находил время на гольф?       Карлос с нижней полки ответил лениво. Наверное, задремал.       — Кто такой Эйзенхауэр?       — Он был нашим президентом. Давно.       — Это все твои книжки, да?       — Да, книжки. Эйзенхауэр участвовал в двух войнах и закончил третью. Он долго воевал, но когда стал президентом занялся миром. Он создал NASA, открыл нам путь к звездам. Но все равно любил заниматься чем-то на земле. Играть в гольф. Был способен жить.       — Может, тебе к врачу надо?       — К мозгоправу?       — Ну да.       — Нет, со мной все в порядке.       — Зачем тебе вся эта астрология, отсюда и неба не видно.       — Астрономия.       — Все равно. Ты когда в последний раз видел звезды?       — Ты знаешь, что все звезды в созвездиях очень далеко друг от друга?       — В смысле?       — Мы видим их рядом и объединяем в картинки, но это только так кажется, что они близко. Потому что мы смотрим на них только из одной точки. Космос глубже, чем мы его видим, и звезды отдалены друг от друга в другом направлении. Они не становятся ближе от того, что мы называем их одной фигурой.       — Я не понимаю, о чем ты.       — Если ты посмотришь на свою ладонь сбоку, то увидишь всего один палец. Но это не значит, что остальных у тебя нет.       — Нет, два. Большой никуда не денется.       Майк усмехнулся.       — Не считай большой.       — Да понял я.       — Хорошо. Но ты все равно придурок, Карлос.       — Сам ты больной на голову придурок.       Снаружи стало тихо. Говорили вполголоса и далеко, близилось время отбоя. Майк закрыл глаза и перевернулся на бок — больше никак ко сну готовиться ему и не надо.       — Ты же знаешь, что космос бесконечный? — вдруг спросил он.       — Да, это я знаю.       — Но об этом сложно думать, когда смотришь на небо. Ты не чувствуешь эту бесконечность. Иногда что-то слишком большое, чтобы чувствовать это.       — Тебе все-таки надо к врачу.       — Да-да, встану я, встану. Завтра. Не смогу же я восемь лет так провести. День за днём.       Когда Майк просыпался — вспоминал, как его будил Митч. Как толкал его в бок, а если Майк отказывался вставать, то пинал к самому краю или хватал за ногу и стаскивал с кровати.       Или тихо звал на самое ухо. От этого у Майка всегда шли мурашки по коже.