Вечность с привкусом моря и пепла

Она не появлялась уже третий день. И это было к лучшему. Так самого себя уверял Азул. Хотя сам держал в голове число своего спокойного дня. Третий день с тех пор, как Бриджит разозлилась и ушла, и второй день с пожара, вспыхнувшего от сильной грозы в порту Радости. Когда небо начал стремительно заволакивать черный дым, Азул знал, что она злится. И знал, что не будет никому спокойствия той ночью. Он абсолютно жалел, что связался с ней. С капризным и вспыльчивым духом, настроение которого менялось, как погода весной. Но стоило Азулу привыкнуть к ней, как она решила уйти, ядовито прошипя слова прощания. Бросила абсолютно ни о чем и ни о ком не беспокоясь, потому что Бриджит умеет думать только о себе. Азул неожиданно научился думать ещё и о ней. Чаще, чем должен, но почти сколько хотелось. Однажды в шуршании морской змеи услышав её имя, его больше было не выкинуть из головы. Азул старался избавиться от ненужных вещей в голове, занимаясь чем-то поистине важным для лоа морей. Сначала удавалось убедить себя, что Бриджит – нахальный ветер суши, на короткий момент явившийся в его жизни. Но после разочарование оказалось ещё сильнее. Ненадолго в быстром течении жизни, но точно не душе́. Там она осела гибким илом и пропадать больше не собиралась. Следовало признаться хотя бы самому себе. Но нет. Раньше было никогда, теперь ни за что. Азул слишком гордый, чтобы в чем-то признаваться. Ум его мечется в ядовитом соке лилий, выбирая между признанием глупого факта своих чувств и долгого отрицания. Он проклинает все, оставляя вопрос неразрешенным. Да и уже нет никакой разницы. К Бриджит нельзя никак не относиться. Её либо любят, либо ненавидят. И неизвестно какой красной магией она воспользовалась, каким сладким приворотом, но Азул не просто привык, а полюбил её буйные, как волны и ветра, поступки. Едкие, но ставшие заманчивыми слова. Перламутр её лица, украшенный темными тенями туч. На земле вряд ли были подобные, а под водой и тем более. Розовый жемчуг, который трудно отыскать среди закрытых моллюсков и других обычных, не примечательных мраморных жемчужин. Это сравнение пришло к Азулу давно и стало вещанием о конце. Но он старался не думать о нем. Глупый романтизм, излишняя сентиментальность, которая никому не нужна. Он старался не думать о Бриджит, но получалось лишь наоборот. Она всё чаще занимала его мысли. Отвлекала его, даже своим назойливым отсутствием. Бриджит цвела рядом, как ядовитый серебристо-розовый коралл, ехидно дразня ногами опасные воды моря. Но волны продолжали к ней ласково льнуть, совсем не обижаясь. И она продолжала дразнить их, потому что ей позволяли. И разрешал сам Азул. Как все дошло до того, что его холодную уверенность, спокойный порядок жизни и мыслей, планы нарушили одним своим появлением? Хуже, как Азул это допустил? А если так и получилось, то почему он ничего не может сделать? Слишком много вопросов, ответ на который не получить и не отыскать самому. Оставалось лишь думать. Слишком много думать. Азул осуждал сам себя, но вода не смывала постоянные мысли. В которых слишком часто слышались отголоски громового смеха. Отвратительно, как легко он может потерять свое самообладание от простого звука её голоса. Громкого и нахального, как крики чаек. Азула раздражали чайки. Глупые птицы. Но всё бы сделал, чтобы услышать ещё раз голос, похожий на ветер. Азул упрекал Бриджит в циничном эгоизме, но сам ни капли не лучше. Он также привык искать выгоду, обманывать в угоду себе. Горькая лживость речей для несчастных заблудших душ ощущалась как самая большая сладость в мире. Она опутывала сильнее щупалец, уже никогда не выпуская из сетей обмана Азула. Слабые идиоты. Они просили никогда не покидать море, в его притворно нежных волнах готовы задыхаться насмерть. За смелые желания, которые всегда исполнялись, надо платить. Чем-то равносильным. И каждая душа, подписавшая контракт с духом, с тех пор принадлежала Азулу. Но то были идиоты, маленькие глупые рыбешки, променявшие свою смертную жизнь на холодный мрак моря. Оно уже не было таким ласковым. И не будет больше никогда. Но если бы Бриджит предложили контракт, то она со злобным ехидством рассмеялась бы, даже не пытаясь его коснуться. Что говорить о подписи. Но Азул бы предложил ей контракт. Лишь чтобы она говорила, а он слушал. Мягко, громко, лживо, горько – неважно как. Чтобы можно было прикоснуться, а пышущий огонь гулял по кончикам вечно холодных пальцев. И всё это будет его. Его удовольствие, его наслаждение, его боль. Но не сегодня. И не завтра. Такого не будет никогда. Хотя Азул всегда добивается своего, даже если нужно плыть по чужим головам. Но не получится умаслить своими нежными лживыми речами, если его откажутся слушать. А его не будут. Бриджит не глупая, чтобы слушать, тем более соглашаться на слова духа моря. Темного и скользкого: - А я уж думала, что тебя гроза испугала~ – Ее никогда нельзя ожидать. Нельзя было ждать и надеяться услышать её наглый голос, звенящий каплями дождя. Азул оборачивается. Резко, но всё равно изящно. Белые кудри, пена, которую несут игривые волны, чуть подымаются, а после плавно опускаются на аккуратные плечи. В отблесках солнца его кожа – бархатный пурпур цветов и пламенеющий мрак ночи. Чистые глаза – две капли дождевой воды, ставшей росой. Бриджит глядит на него, как всегда, чуть щуря глаза, из-под ресниц. Она сама выглядит, как обычно. Как всегда, встрепанная, словно маленькая птица, и ровно такая же небрежно наглая. Одним движением Бриджит смахивает серый пепел с рукава. Специально держит паузу напряжения, не нарушая тишину. Или нарушая, но одним заносчивым смешком. И гулом длительных шагов к воде по ненадежным камням. Бриджит не надоедает табачный прелый запах, оседающий в лёгких. Он приятно жжет, сильно горчит, но в целом привычен. Сигареты у неё такие же крепкие, как и кофе. И всё остальное в её терпкой жизни. И поэтому в её цепких руках часто появлялась сигарета. Не длинная и изящная, как у других женщин, с запахом сладких пьяных вишен, а смятая сигарета. Дешёвая и слишком горькая. В общем-то, ее любимая. Дым клубится змеями, но следует покорно за ней рваной дорожкой. Он падает, как туман оседает на болотах порта Радости. По чужой указке. Бриджит наклоняется, с кошачьей грацией балансируя на краю скользкого камня. Снова затягивается и сразу же выдыхает. В этот раз прямо в лицо Азула. И делает это намеренно, медленно, драматично подпирая рукой подбородок. И гаденько хихикает, когда тот слегка отплывает, хмурясь: - Это за то, что заставил меня злиться. – поджав губы, Бриджит огляделась, бездумно что-то ища. Согнув пальцем сигарету, она откинула её в сторону. Неистлевшие искры чернеют на мокрых черных камнях маленького, никому не известного грота, следом затухая. А она села, потянувшись и свесив ноги. Как ни в чем не бывало. – Ну что, мой лживый, как дела? Усталый голос, похожий на осеннее шуршание листьев. Из громкого голоса чаек только голос Бриджит умел превращать в насмешливую хрипоту. И обратно. Исключительно по её желанию. Азул слушал её подобные переходам музыки речи: - Мой лживый? – и это первое, что он ей дает. Стылое возмущение. Наигранное возмущение. Сладкое возмущение. Которое не противно, не опошлено ненужным притворством. Его было в меру. Подходяще, чтобы под вздохом скрыть смешок, пока Азул продолжал. – Боюсь, что это не самый подходящий... - Тихо-тихо-тихо, – Бриджит говорит вкрадчивым голосом. Слишком тихим, непривычным. Не звенящим, как роса на молодой траве. Глухо, словно стук о лед; завлекающее шипение змей. – я говорю лишь истину~ А вот ты врешь часто, не так ли? - Что? - Что ты тут делаешь, мистер я не обращаю и не думаю о ней ни секунду? – подпирая лицо руками, Бриджит со злорадным наслаждением ждёт ответа. Длительная игра без поддавков, закончилась тем, что она загнала Азула в тупик. Но это ещё не выигрыш. Азул медлит. Лишнее слово – вечный проигрыш. А он не привык уступать. В их жестокой игре обмана нет места жалостливому подыгрыванию. До сих пор каждый раз кончался ничьей, но не выигрышем. Азул не улыбается обманчиво, как всегда. Он серьёзен, но не приторно жеманен. Бриджит наблюдала за ним, ловила ход мыслей, подобных течению горных рек, и улыбалась. И ждала. А Азул сказал самую неожиданную ложь за своё существование – он сказал правду: - Если, предположим, ты и правда мне нравишься? - Что значит, предположим? – приподнимая одну бровь, произнесла Бриджит. Всегда вопрос на вопрос. Громко восклицает, фыркает, будто возмущена. Наклоняясь к Азулу, она говорит одними губами. – Я и так это знаю. Слишком маняще, слишком вульгарно, но уверенный шепот срывается с её губ. Азул просто не успевает ответить и услышать смех дождя, без разбора бьющего по стеклянной глади моря. Потому что Бриджит выпрямляется и, качая ногами, пожимает плечами: - Я зря три дня без дела маялась? Больше скажу, возможно, ты меня... Азул аккуратно подпирает голову рукой, упираясь в камень, на котором она сидит. И слушает её. Но с подозрительной задумчивостью. Поняла ли Бриджит или нет, что сказала лишнее, или это сделано намеренно, но она продолжала вещать, легко взмахивая руками. Но Азул внимателен и дотошен – он услышал всё, что нужно: - Что значит, ты три дня без дела маялась? – он перебивает всего одной фразой. Глаза у неё на мгновение расширяются, а ресницы пару раз взметнулись то вверх, то вниз. - Что? Я разве говорила что-то подобное? Бриджит наклоняет голову в задумчивости. И дальше она молчит. Нелепый обман для нее. Азулу даже не нужно гадать, что произошло на самом деле. Бриджит вновь устроила себе игру, без предупреждения вовлекая его. И он не то чтобы против. Ещё ни один из них не уступал: - Дай угадаю: ты решила поиздеваться. - Нет. Ну, отчасти. – кривясь, искренне задумавшись, произносит Бриджит, подняв глаза. Будто в медленно плывущих облаках что-то могло быть. Подобие ответа – Но не совсем. Понимаешь ли, всё вокруг понимало, что ты меня любишь, кроме тебя самого. Быстрым способом мы пришли к этой обоюдной мысли. Бриджит не умеет чувствовать себя виноватой хоть немного. По крайней мере, Азулу так кажется. Она вполне считает свой поступок не более, чем невинным развлечением, повлекшим за собой сплошную выгоду. Он не осуждал, а возможно и восхищался – ход вполне хитрый. Но был против него же самого. Бриджит не игрок в шахматы и не стратег. Но всегда выигрывает. Азул закатывает глаза, пока Бриджит смотрит на него столь расслабленно и спокойно, что раздражает. У нее прекрасно получалось выводить из себя и молча. А потом она начинает говорить. Говорить много, Азулу всё мало её голоса, но он не слушает. Его возмущает её наглость, которая, по правде, равна его собственной. Он признает их сходство – оно ему по душе, что уж таить –, но с ним никак не смириться. Слишком цинично, слишком злобно, слишком красиво она обыгрывала. Слова льются быстрой рекой, шумной и буйной. Бриджит взмахивает руками, хихикает, улыбается. А Азул смотрит. Она не замечает той слабой лукавой улыбки, мелькнувшей на серьезном лице. Будто без его ведома, щупальца скользяще хватают её за шею и поперек туловища, стаскивая в воду. Лёгкий вскрик и всплеск. Азул ждёт. Её гневного крика и полыхающих розоватым огнем глаз. С самым недовольным видом Бриджит хлопает руками по воде, открывая, как глупая рыба, рот. Глаза и нос щипало от соли – ещё одна "радость" людского тела. Наглотавшись горькой воды, она безуспешно утерла рот мокрой рукой. Сделалось только хуже. Не кинувшись судорожно поправлять внешний вид, Бриджит холодно посмотрела на Азула. Тому, кажется, было довольно смешно. Подув на прилипшую прядь волос, которую не удалось убрать, Бриджит закатила глаза, решив всё оставить так. Ещё её поведение считают капризным и ребячливым. Упираясь в морское подобие земли, зыбкий песок, она поднимает подбородок. Поразительная способность – выглядеть изящно небрежно даже в такой нелепой ситуации. Когда с волос текут ручьи соленых вод, а вся одежда намертво прирастает к коже под силой воды: - Действенно, не так ли? – вопрос в никуда и никому. Бриджит не нужен ответ, когда она его сама прекрасно знает. А знала она, как ей казалось, многое. В любом случае Азул стал головоломкой, разгадка которой выявляет лишь новые вопросы. Столь же занимательные. Такие сложности ей были по душе. - Очень подло. Мелкие капли воды сияли звёздами на её скулах и востром носу. Бриджит дергает плечами, не причитая о мокрой одежде. Черные тени век стекали по бледному лицу, капая с щек в такую же темную воду. Размазывая их дальше, она наклоняет голову влево и вправо. Потрёпанная лента для волос развязалась и потерялась в невидимом дне, зарывшись в мягкий песок. Паутина волос назойливо лезла в лицо. Выдыхая себе под нос, Бриджит морщится, но всё же улыбается. Ехидно: - Я надеюсь, ты гордишься мной, – в словах её таится смех. Обманчиво легкомысленный. Закатывая глаза, Азул ставит её устойчиво, хватая надёжно щупальцем. Ещё один повод для Бриджит усмехнуться, чувствуя чужое прикосновение. Не слишком-то робкое. Азул прекрасен в своем отрицании, а теперь и в своих противоречиях, плескавшиеся в его душе шумными океанскими волнами. Он вполне может стать и просто прекрасным. Но очевидно не в этот раз. Но Бриджит совсем не против стать причиной его сомнений и метаний. Она упирается рукой в бок и кладет её поверх его щупальца, пробегаясь едва ощутимо пальцами. Выжидающе склоняет голову, закусывая губу. - Пожалуй, – спустя паузу Азул произносит это сухо, словно у него песок на языке. Он убирает волосы с ее лица, липнущие тонкими белыми нитями. Руки делают это прежде, чем получается осознать и сдержать себя. И нужно не дать Бриджит всё понять вслух. Её безусловно ироничный укол в один миг всё испортит. – но я возмущен. Стоит ей коснуться мимолетно пальцами чужой руки, поцеловать ее языком пламени, становится ясно: для Бриджит нет никаких секретов. Чайки начинают орать, галдеть, как никогда раньше. Азул уже растерял всю свою наглость и готов был бы и лишиться остатков гордости, хранившихся ещё на стенках его склизкой души. Было бы неприятно, но он бы принял. Но теперь его уж точно никуда не отпустят. Бриджит крутит рукой прядь волос, которая высыхает от её жаркого касания. Ей будто совершенно наплевать, что за буря готова разразиться – или уже разразилась – в душе Азула. Пока ей не захочется, не будет никакой грозы – истина мироздания. Она вполне доказала это недавно. Азул может захлебнуться в своем же тайном смятении, но Бриджит предпочла бы этому другие чувства. Даже если и тайным. Стоит ему чуть увеличить расстояние между ними, как она движется резко, неожиданно, как дикая кошка. Хватает его за руку, холодную, как осязаемая тьма моря. Заставляет посмотреть на себя снова. Глаза Азула – яркая чистейшая бирюза, без следа черных полос. И у Бриджит замирает дыхание так, как не захватывало от сигарет. Хватало одного лукавого, самоуверенного взгляда, чтобы поджечь в ней все сумасшедшие буйства: - Рано возмущаешься~ – растягивая гласные, пропевает Бриджит, щуря глаза. И улыбаясь. Явно не к добру. Она всегда улыбалась, а следом шел хаос. Дышать становится почти больно; воздух горячий, будто перед грозой. Обжигает и распаляет своими порывами. На ленивом полувыдохе Бриджит слегка качает головой, как покачивается тростник на ветру. Она наклоняется близко, ещё ближе, чем слишком. Оставляет жгучий, скользяще незаметный поцелуй на щеке. Но позволяя себе одно, Бриджит следом молчаливо разрешала и другое. И сейчас могла многое. Мягко стукая пальцами по чересчур красивому и правильному плечу, она думала. Не так долго, чтобы пауза слишком затянулась, испортив всё в один миг, как обычно бывало. Да и размышлять не нужно было – все и так ясно. Привстав на цыпочки, провалившись в мягкий песок и окончательно утонув в безумии вод, Бриджит не мимолетно целует Азула. Красота слов его не брала, он говорил не хуже, но магия, работавшая без любых фраз, оказалась куда действеннее. Он забыл обо всём, что говорил ей прежде. До дна ей не выпить чашу того, что называли любовью. Потому что конца у нее нет. И его не хочется искать. Нет желания думать об этом, плача от своей безысходности. Хочется, как песок, впитать в себя всю воду, а после, как она, раствориться. Стать незримым серебряным звоном, который ничего и никого не ищет. Которому не нужен ответ. Он доволен тем, что его подхватывает ветер и уносит далеко, туда, где солнце исчезает красным лучом. Бриджит не нужна любовь, но она её берет, жадно цепляясь пальцами, как сейчас за чужое плечо. Обжигая пурпурный мрамор кожи. А её щекочет весь потаённый холод глубины морей. Но ничего такого не чувствует. Она отравлена. Лазурным, почти расплескавшимся ядом, который следует пить без остатка. Его ведь зовут любовью. Но Бриджит всем довольна. Она же говорила, что губы у Азула будут, как морская соль, которую полили чернилами. Всё-таки она смогла в этом убедиться. Можно было забыть о том, что называли сумасшествием грозы, но Азул никогда не забывал о шуме и плесках воды, вздохах прибрежных скал. Все это – часть его самого. Но сейчас Азул думал точно не о себе. А о ней, о Бриджит. Думал больше, чем когда-либо. Что губы у нее сухие, задумчиво покусанные, шершаво бархатные. И приятные. Слишком завлекающие, чтобы коснуться их ещё раз. А после ещё, насколько хватит смелости. И жадности. День сворачивался, как старый питон. Солнце бросало свои блики на всё, что только можно окрестить счастьем. И всё, что можно наречь живым. На красную прелую землю, которая на следующий день облегчённо вздохнет от прохлады дождя. На спокойную гладь моря. На тех, кто был этим морем и каплями дождя с туч. Кажется, в городе снова играл джаз, необходимый людям как воздух. Джаз – музыка счастья для счастливых. Жизнь снова шла своим ходом.