Газ

– Я Все! – Марат проходит по узкому коридору, специально громко топая ногами, чтобы Кащей слышал его недовольство. Прямо сказать - нельзя и…страшно. Он и так отхватит, что первым к старшему не вышел, хоть тот и наврал, что объяснил бы, если б не брат. – О! – Отзывается с прокуренной кухни Кащей, сидящий во главе стола с какими-то своими собутыльниками: – Благодарю, Маратка! Иди к нам! Марат нехотя двигается в сторону кухни, оставив ведро в ванной. Руки отмерзли на холоде, еще и водой ледяной снег и дерьмо всякое оттирал от этого ведра ржавого, гордо именуемого Кащеем “Машиной”. Марата грубо усаживают за стол, предлагают гадкую на вид и запах кабачковую икру на хлебе, Марат такое даже дома не ест, а тут, с рук Кащея и с его же укусами, лучше уж пусть в фанеру. Кащей смеется и зачем-то хвалит Марата перед собутыльниками “людьми”: – Ну вот сразу видно: нормальный человек! Попросили не в службу, а в дружбу, пошел - сделал, не то что брат твой! – Кащей Марата в плечо толкает, жестко, даже агрессивно, Марат догадывается почему, но молчит, брови хмурит, губы кусает, но молчит. – Хотя че, брат твой так-то тоже нормальный пацан. В коридоре слышится скрежет ключа в замочной скважине. Марат бы лучше встретил очередного кащеевского, чем ее. Кащей с табурета соскочил, протянув довольное “о”, губы в улыбке выгнул и выбежал в коридор. – Ты чего дверь-то не закрыл? – Мягкий женский голос, приятный, нежный, Марата от него показательно лицо кривит, не сильно, чтоб не спросили, перебивается звуком смачного чмока с громким кощеевем “ммммувА” и насмешливым: – Это у нас Маратик в трамвае родился - не приучен двери закрывать! – Маратик? – Она говорит взволнованно, даже слегка напугано. По коридору проходит, бросает сидевшим за столом “Здравствуйте” и на Марата смотрит своими глазами огромными. Зеленые, яркие, ресницами четко подведенные, они на Суворова каждый вечер с фотографии на стене пялятся, Марата бесят ужасно, хочется схватить эту фотографию и разорвать в клочья, и разорвал бы, только Марат не знает как Вова на то отреагирует. А тут в живую, аж до дрожи. Она на него глядит встревоженно: – Ты чего тут? – Головой на него кивает, спрашивает тихо, руку тонкую на плечо его кладет, словно считать пытается, все ли Маратом в порядке. – Марат у нас пацан правильный, старшим помогает, – Объясняет вернувшийся Кощей и выставляет на стол новую бутылку водки. Марату от нее отвратительно: неужели специально им за алкашкой в магазин бегала? Мерзость. – Налейте ему, – бросает своим собутыльникам старший, в холодильник пакет с остальными покупками закинув. Мужик с бутылкой в руках к стакану горлышко подносит, уже плеснуть хочет, но она вдруг ладонью стакан закрывает. Мужик на девушку глаза таращит, замирает и видно что не знает как поступить: вроде бы, будь баба обычная, рассмеялся бы ей в лицо, может гавкнул чего гадкого, а этой нельзя - кощеева баба-то. – Налей, говорю, – Кащей на мужичка смотрит, словно не замечает руки стакан закрывающей. – Мне домой надо, – повторяет Марат, как-то инстинктивно стараясь внимание мужиков с девушки на себя переключить. Джентльмен-герой. – Правда, пусть идет, поздно же уже, – она такое лицо делает невинное, даже милое, Марату оно кажется походим на Зайца из мультика. И правда: эта парочка точно копия из мультфильма Котеночкина: она - маленькая, симпатичная, звонкая, веселая, энергичная, хорошо встроенная в социум нормальных людей СССР, в университет ходит, в доме культуры подрабатывает, мать у нее - сотрудник музея, отец на заводе инженер, Зайка, кароче. А этот - лучший представитель маргинального сборища - огромный, расхлябаный, наглый, с сигаретой в зубах, нахен никому из нормального мира не нужный, вечно у нее кружащий Волк, ну правда, Кащей даже лохматый как Волк, только рубаха не розовая, а черная. Сравнение такое Марата веселит, он как-то глуповато-наивно улыбается и, видимо, этим Ей помогает. Кащей сразу смиловался, в улыбке растянулся, руки свои к девочке вытянул, за шею ее к себе притянул и снова громко и гадко чмокнул в щеку: – Добрая до чего, а, душа моя! Беги, Маратка. Марат тут же со стула вскочил, со старшими попрощался, Кащей ему руку пожал, новую сигарету прикуривая. Девушка Марата провожает, ждет пока тот обуется, куртку натянет. Марату и самому хочется побыстрее отсюда свалить, девчонка раздражает куда больше самого Кащея, хотя казалось бы: как можно? Марат на нее осуждающе смотрит. Она в эту квартиру совсем не вписывается: пятном белым в этом гадюшнике, хоть и облагороженном с женской руки, смотрится. Шансон еще, с кухни воющий, брюнетку не красит: Марат же знает, что она на фортепьяно играет, у них дома играла, даже Марата мелкого учила, а теперь что? Она сюда не подходит, но живет, у Кащея, черт возьми, еду ему готовит (вкусно готовит, Марат уверен, потому что сам пробовал и потому, что Кащей заметно вес набрал с Ее появлением в этом богом забытом жилище), за руки держит, татухи и эти уродские, показушные, каждый день видит, и рожу эту гадкую целует. Аж тошнит. Не должна она тут быть, но она здесь, и даже Кащея этого по имени зовет, а может и мужем. Дрянь! Марат шапку в руках держит, шагает за порог, бросает приличия ради: “пока” и спешит убраться, как ладонь женская невесом спины касается: – Погоди, а… – Марат поворачивается, видит смятение в глазах, страх: – Вова пишет? Марат вздыхает. Имя братское из губ этих дрожащих таким жалобным звучит, измученным, но вдруг пробуждает кажущиеся такими далекими воспоминания, когда Марату казалось, что все хорошо: – Пишет. Марат понимает, что она спросить хочет, видит, что волнуется, но детский мозг привыкший делить только на белое и черное злости нагоняет: не ее это дело! Пусть в этой пещере с чертами этими сидит, раз все так! А в груди жалость теплом льется, аж припекает. Марат губы кусает, думает несколько секунд, а потом отвечает на так и не озвученный вопрос: – Нормально у него все. Домой скоро, с точек, наверно, уже вывели, через недели две будет. Зеленые глазища напротив дергаются, Марат четко видит, что в них душа живая бьется, теплится, и ощущение у него вдруг становится таким странным: жалостливым, тоскливым. Марат мальчик умный, а еще очень эмпатичный, хоть и слов таких не знает, он вдруг чувствует разливающееся по телу тепло, даже кончики пальцев вмиг отогрелись. Она поджимает губы, кивает, а глаза такие, словно заплакать вздумала, но не плачет, снова рукой его касается, гладит по плечу, как мама иногда делает, смотрит, словно каждую его клеточку запомнить хочет, словно прощается на веки вечные: – Хорошо, Слава Богу, – Тихо шепчет и по груди чуть хлопает, – Беги давай, маме привет. Марат из подъезда выходит, за угол сворачивает и тут же закуривает: поганый день, будь проклят этот Кащей, его развалюх и…и Она! Может не прям проклята, но… Марат не знает: злится, но как-то подсознательно ей зла желать не осмеливается, словно понимает, что с нее и так хватит, что ей уже зла этого и так много… Суворов на снег сплевывает: Поганый день! – А это кто такая? Похожа на… – Вдруг спрашивает Андрей, показывая пальцем на маленькую фотографию над Вдовиной кроватью. Марат кривится, глаза вверх отводит, стараясь максимально непринужденно выглядеть, но друга перебивает как раз в тот момент, когда он имя назвать собирается. – Да это детства подруга. Ну, моего и Вовы, в принципе. – Марат дальше говорить не хочет, но Андрея так зацепила схожесть девушки на фотографии и той девчонки, которую он однажды в качалке увидал. Точнее чуть не сшиб, забегая в подвал, но вовремя остановился и они встали в дверном проеме: одному зайти надо, второй выйти, и Андрей бы, конечно, девушку пропустил, отошел бы на два шага назад, но как-то от удивления подвис: молодая, в красивой светлой шубе, заметно дорогих ботинках совсем не была похожа на женщин, которых он видел тут раньше. Нет, подруги суперов, конечно, тоже красивые насколько Пальто вообще осмеливался оценить, но на нее совсем похожи не были: те в спортивных костюмах ходят, а на этой платье было, трикотажное такое, в полоску, волосы не в хвост, а распущенные, кудрявые, спрятанные под шубу, наверное, длинные. Но больше всего ее взгляд отличал: девочки в тренажерке были с глазами либо запуганными, либо наглыми и какими-то скользкими, а у этой глаза большие, яркие, светлые. Взгляд добрый, приветливый, даже наивный и понимающий. Как у близкого родственника или любящей сестры, у Ирины Сергеевны, когда она строже казаться не пытается, именно такой взгляд. Еще больше Андрей удивился, когда к выходившей из качалки девушке присоединился Кащей. Пальто тогда решил, что она ему сестра какая-нибудь, просто не похожа. Не мог Андрей в голове сложить, что эта приятная во всех смыслах девушка может быть как те наглые девки, пившие спирт в каморке со старшими, не может и все, не правильно как-то. – Жену мою пропусти, скорлупа. – Рявкнул Кащей, шапку на голову опуская. Андрей тут же отмер, отскочил назад, даже чуть не извинился, но как-то вовремя одумался: пацаны же не извиняются. – Безкультурщина! – Усмехнулся Кащей, проходя следом за девушкой и для устрашения даже головой на Пальто дернул, но внимания на реакцию не обратил. – Похожа просто на ту, которая Кащеева жена, – все же закончил мысль блондин и Марат шумно вздохнул. – Похожа, – усмехается – она и есть! Таська это - маминой подруги дочь. Они семьями давно дружат, часто в гости к нам ходили… – Марат не знает, стоит ли говорить Андрею, можно ли, но непонимающий взгляд друга к расскажу располагает. Суворов с кровати встал, сам поближе подошел, чтобы в глаза зеленые посмотреть: – Любовь Вовкина, с детства самого вместе. Мы все думали поженятся, как универ закончат. Вову в армию забрали, а она… В комнате тишина повисла: Марат дальше договорить не хочет, а Андрей старательно информацию обрабатывает. Как только до младшего суть доходит, он забавно лицо вытягивает, глаза в удивлении пучит, а его девчачий рот смешно приоткрывается, как у рыб на воздухе: – Так Кащей, получается,… – Васильев слова нужного произнести не может, толком не знает как такое называется, но точно уверен, что как-то называться должно. Марат сразу понимает: – Ага, получается, – грубо говорит, сухо, словно не о все еще больной теме в их доме говорит, потому что сам злится. Андрей молчит, а скоро снова глаза свои щенячьи на Марата поднимает, почти с надеждой на восстановление справедливости: – А Вова знает? Марат снова вздыхает: – Не... Мать боится, говорит, пусть сначала домой вернется. Пальто молчит, а Марат вдруг усмехается: – Мать же ее еще, дура, на свадьбу приглашала. – И что, ходили ? – Ага, бежали! На рожу его довольную смотреть! Теть Лена - мамка Тасина, к нам заходила, говорила, что с их стороны только она с мужем, да бабка Таськина была, остальные воры да пацаны Кащеевы. Я слышал наши некоторые были и еще с районов пацаны. – Суворов на секунду задумывается: и правда, а Кащей - кто? Ну гнида-то понятно, а почему его не отшили? – Хорошо, что не пошли, я б ему там прям в рожу дал, чтоб не улыбался больше! – Забывается, фантазирует и сильно преувеличивает, но для передачи возмущения - и так сгодится. Может, реши они пойти, Марат бы знал как Тасю, еще два года назад почти сестру любимую, за руку тонкую схватили сзади и волоком под венец утащили, но они приглашению, нервно брошенному растерянной женщиной, обоснованно оскорбились и Марат не знал. Андрей понимающе в улыбке расплывается, но потом снова спрашивает: – А что ему никто не скажет ничего? Ну из старших-то… Или не знал никто, что Вовина невеста? Марат снова на постель плюхается, ему и самому толком разобраться сложно, его особо не посвящали. – Знали, наверное, а че ему скажешь? Действительно: че скажешь? Вот и Тася не нашлась, что сказать, когда в доме ее вдруг Кащей появился: стояла с глазами олененка и смотрела на лицо хитрое, в дверном проеме выглядывающее. – Здравствуй? – Неуверенно как-то не то спросила, не то поздоровалась, чем яркую усмешку вызвала. Костя к ней в гости совсем не часто ходил, он вообще никогда не приходил, Тася даже удивилась откуда он адрес знает. Впрочем, Вова товарища легко мог попросить присмотреть за любимой, вот, наверное, проверить и пришел. Ага. Тася его в квартиру пускать не хотела, но Костя разрешения толком не спрашивал: чуть навалился весом на руку, которой в дверь упирался, кашлянул как-то невпопад, и сам вошел. – В гости зайти решил, – добродушно улыбается старший, туфли с ног скидывая. Начало осени, родители на даче урожаем занимаются, а у Таси университет - первый курс, занятия не прогуляешь, вот и осталась дома: задания готовила, чай пила и гостей не ждала совершенно, но раз пришел… – Ну я так и поняла…Голодный? – Спрашивает брюнетка и уходит на кухню, где до звонка в дверь за учебником сидела. Прибрать надо, пока гость не прошел. – А давай! – Радостно объявляет Кащей, активно ладони растирая. – Руки мой, – смеется хозяйка. Костя без капли стеснения уплетает макароны с гуляшом и от шарлотки не отказывается: – Сама пекла? – Хитро на нее зыркает, играючи проверяет: не обманывает ли, вкусно мол, аж подозрительно. – Бабушкин рецепт, – смеется на шуточное обвинение, а за комплемент приятно. Чай ему доливает и радуется, как ребенок, что хвалят стряпню ее. – У тебя там, – по щеке своей проводит, намекая Косте крошки у рта убрать, а тот наигранно удивляется, спину выпрямляет и глаза свои кукольные округляет, ресницами хлопает, по сторонам оглядываясь: – Где? – Костя, – в ответ хохочет, умиляясь мужчине. Она его знает, не боится почти, Вовин друг же. – Ну на щеке прямо, – сама через стол тянется, пальцами теплыми с щеки замершего бандита крошки стирает, улыбается, мягкий. Кащей в ответ улыбку невинную состраивает, чуть вперед котом поддается и о пальцы ластится. Тася замирает, перегнул. – Че это у тебя? – быстро поворачивается, со стопки книг на углу стола берет верхнюю, название вслух читает. – Языковедение, – снова улыбается брюнетка, решив что показалось ей. – ЧИво? – Бурно реагирует, излишне ярко хмурится в непонимании, лицо кривит и так смешно от игры его. Тасю Кащей своими повадками артистическими часто забавлял: громкий, активный, харизматичный, веселый всегда. Вова у нее намного спокойнее, серьезнее, но подурачиться иногда Тасе тоже хотелось. Хорошо же, что такой как Костя друг есть? Ну не прям друг - хоть в горы иди, но товарищ жениха… Ладно, знакомый! Как не назови, а суть одна: с Костей хоть целый день дурака валяй - думала и ошибалась. – Раздел такой, в университете изучаем, наука, между прочим, целая! – Неосознанно под настроение Кости подстраивается, тоже играться с ним начинает, как котенок глупый с ярким фантиком, хихикает и на манер старшего глаза щурит. – Сложная? – Нет… пока. Введение же, – смеется. – Нравится тебе? – Тася вдруг замолкает. Ей так сильно хочется рассказать о университете, о сокурсниках, о преподавателях, о языках, о литературе, обо всем, но она стесняется: дома ее и то толком не слушают, а Вове писать об этом… Да глупо как-то. Тася в этой суматохе перемен в жизни Суворова совсем потерялась: восторг от поступления, долгожданного перехода из школьницы в студентки высшего учебного заведения, которого девушка с таким трепетом ждала последние три года, пришлось быстро скрыть и удавить в себе, потому что Вова важнее: с ним не ладное что-то, с ним все время быть рядом нужно, говорить, за руки держать, обещать, что во всем поддержишь, все поймешь, и не просто обещать, а делом доказывать. Вот Тася и доказывала, как могла: брови хмурила, а забравшего из университета документы Суворова крепко обнимала, по голове бедовой гладила, когда он среди ночи приходил и в губы разбитые целовала, плакала, а в армию провожала. Вова тогда смеялся, обещал, что Тася не заметит даже, как он вернется, соскучится не успеет, а Тася тогда уже позорно расплакаться хотела и, если совсем честно, следом за Вовой в автобус броситься. Теперь вообще не до радостей - Вову в Афганистан направили. Тася ночами в подушку рыдает, к Суворовым в гости по три раза на неделе заходит, всегда с новым предлогом: то Марата проверить, то с Дилярой поговорить, то «мама важное передать просила», то «вот вам яблоки с сада», а на самом деле вместе с ними растерянность от Вовиного отъезда переживала - так легче. Семья жениха, кажется, девушку хорошо понимала, разве что кроме Марата: он сначала нескрываемо радовался, что теперь у него целая комната, потом верил, что Тася к нему лично приходит, потому над ее лицом поникшим смеялся: “Вернется скоро!”, а потом уже и сам затосковал. Как от Вовы письмо пришло, что в Афган едет, Тася календарь со стены соврала - боялась смотреть. Пусть лучше не знать сколько времени до конца службы, что б не сглазить. Она вообще все приметы у бабушки узнала, что можно, а что нельзя делать, когда родного человека с войны ждешь: Плакать совсем перестала, а так хотелось, - нельзя, иначе нагонишь неудачу на любимого, на тумбу у кровати, где кружка с водой на утро стоит - Вовин студенческий положила, личная вещь у воды - чтоб невредимый вернулся, и каждое утро корочку открывала, пальцем по фотографии маленькой проводила и желала доброго дня. Переписала даже у бабушки молитву и когда совсем горько становилось, тихо нашептывала, просила, чтобы поскорее любимого ее домой вернули, а потом вдруг осекалась, пугалась и торопливо добавляла: «Живым и Невредимым!». Не крестилась только: забывала в какую сторону правильно. А тут вдруг Костя, правда что откуда не ждали, сам спросил. И Тася ему рассказала. Сначала аккуратно, непринужденно: и о том как ей библиотека нравится, и о том, как они славянские мифы изучают, и о том, какие там преподаватели умные, и о том какие студенты разные, а потом за одну историю цеплялась другая, за нее третья, и так дальше. Тася с горящими глазами рассказывала Косте о вещах, названия которых он и повторить бы не смог, но честно слушал, на девушку поглядывал, чай уже сам доливал, за руки иногда брал аккуратно, едва касаясь, останавливал, но только для того, чтобы уточнить или просить повторить название группы языков. Тася трещала без умолку, смеялась шуткам собственным, а старший сидел напротив, как школьник и подвисал периодически: Как же она ему нравилась. Он хорошо помнит день, когда ее впервые увидел. Он Вовку у школы ждал, чтоб вместе на сборы идти, и так опаздывали из-за его уроков: и че Кащей с мелочью этой связался? А Вова из здания вдруг с девчонкой на руках вышел. – Это Тася, - говорит, – подруга моя близкая, сестра почти. Ногу вывихнула на физре, ты не жди, я до дома провожу ее и прибегу! Обеспокоенный Володя, с вцепившейся в его плечи девочкой, исчез так же быстро, как появился, Костя даже отчитать его не успел: во хамло малолетнее! Костик, так-то, супер, и что с того, что друг? Вот так, с легко вывиха лодыжки, героем античной драмы в жизни и мыслях Кащея появилась она, Тася. Тогда, правда, Костя думал, что это просто какая-то немощная пигалица, из-за которой он чуть не опоздал на сборы, благо, что старших на них не было, а уже потом допер: хорошенькая же… Пигалица-то. Костя быстро выяснил, что Тася с семьей в Казань недавно вернулась, от того и не видал ее раньше с Вовой, и понеслось: Адидас девчонку со школы ждет и Кащей с ним, типа скучно ему, Адидас в комиссионке колготки с прилавка в подарок стащить хочет, Костя по рукам бьет: – Идиот? Размер меньше надо. Адидас в морду получает на набеге, полукакматозником висит на нем и Костя его не в подвал тащит, а к девчонке домой: и ладно, что родителей перепугают, он врет, что на них напали, а сам девчонке лыбится, как дебил. Увиделись. Потом мать умерла, отец запил по черному, потом шапка эта нелепая, трудовая колония (В Казахстане, мать ее, ближе-то нет!), потом свои дела, уже бывалым вернулся, в лидеры вырвался, не задавалось как-то к девчонке зайти. А потом он ее увидел, в ДК на дискотеке: повзрослевшую, яркую, красивую до одури! Кащей как загипнотизированный за ней издалека наблюдал, специально на дискотеки стал ходить, но стоял на втором этаже ДК и всматривался, как глаза горящие на парня в лощеной олипийке адидаса смотрят. Девушка с подругами о чем-то перешептывалась, смеялась неловко, лицо прятала, а потом на медяк ее Он всегда уводил. Вот тебе и сестра почти. Прижимал тело тонкое своими лапищами огромными и говорил что-то в лицо. Неприятно: ревности и даже зависть всегда накрывала, вроде не по понятиям на чужую бабу смотреть, а хочется - хоть бейте толпой, хоть стреляйте и лучше сразу в башку его бессовестную. Костя в излюбленной кошачий манере к паре после очередной дискотеки подошел: – Вова! Это кто с тобой? Лицо знакомое, а вспомнить не могу, – узнал конечно, заигрывает просто, девушке, шутку оценившей, руку тянет, ладони тыл целует, а Вова как выдаст, морду скорчив: – Невеста моя! Костя нескрываемо удивился, брови выгнул, на Тасю уставился вопросительно: – Да ладно! Брешет? Тася смехом заливается, ближе к Адидасу жмется, «нет» - тянет: – Как я поступлю, так поженимся, – улыбается довольно, под руку парня держит, смотрит на него так…. Так как Кащею бы хотелось, что б на него смотрела! – Ну поздравляю, че, – одобрительно Вове руку жмет, звонок, крепко, сигарету в зубах закусывает, а у самого весь ливер переворачивается, гнилью черной комкается и сваливается весь разом куда-то в район живота. Тася еще пару минут из приличия с ним любезничала, пока Вова с пацанами попрощаться отходил, улыбалась ему легко, глазами зелеными смотрит с неподдельным интересом, словно Костя диковинная зверушка: – Как ты, Костя? Так давно не видела тебя! Совсем пропал. Мужчина усмехается, его по имени давненько никто не звал, а эта - привет, блять, из прошлого. С того дня Тася почти каждую ночь снилась. Глаза ее снились, руки тонкие, смех звонкий, шея голая, все, что успел на дискотеках разглядеть - то во снах и видел, благо что Адидаса в них не было, а то Костя бы совсем спать перестал. И с ума сны сводили, мешали, злили, раздражали. Кащея это ужасно выматывало. Больше снов только довольная рожа Адидасова раздражала, потому что несправедливо это нихрена! Не мудрено, конечно, куда ему, сыну алкоголика, уличному пацану, встретившему совершеннолетие в ВТК до таких принцесс домашних? Его удел вот - боевые подруги, тоже, в общем-то, девчонки не плохие, некоторые даже красивее Таси этой треклятой, да только вот все равно не такие они. Тася она… Она как курить утром на морозе, как дать здоровому кабану в лоб, а он сразу падает, как найти двадцатку на тротуаре, как пиво с похмелья, как завести машину после холодов с первого раза, как с балкона плюнуть и менту проходящему на фуражку попасть, она как у всех «Ява», а у тебя «Marlboro»! Кащею думается, что это все какая-то глупая ошибка в небесной канцелярии. Он нутром чует, что Тася для него создана была, а она, глупенькая, зачем-то за Вову замуж собралась. Ну дурость же! Костя же ее как видит, так вмиг каким-то расклеенным становился, потерянным. Уверенность всю теряет на мгновение, а потом злился, когда девушка, из магазина с авоськой шагая, ему с улыбкой: “Здравствуй, Костя” отвешивает и исчезает во дворах. То ли дело Владимир, мать его, Кириллович Суворов - мальчик мажор. Вот он-то да, для таких как Тася - партия. Кащей все понимал, соображал, почему приличные девчонки на него не посмотрят, но не соглашался нисколько! Костя боец, сам себе путь выгрызал, в авторы рвался еще когда скорлупой был. Этот Вова - чемпион в своем весе, боксу в чистеньких залах дворца спорта учился, у Кащея дворец спорта другой был, настоящий, как ему казалось - улица. Вова бегал по стадиону на короткие дистанции, Кащей по узким улицам от ментов на дистанции любые, лишь бы больше, чем у догоняющего. Вова учился в университете у профессоров и за промахи получал тройки, Кащей в сырых подвалах жизни учился у сидевших и наглухо отбитых мужиков, воняющих спиртом и потом, а за промахи получал по ебалу, ладно хоть зубы целы. Маленький Вова от папы получал ремня, маленький Костя от папы получал ногами в живот. Вова не знал чего хочет от жизни, Костя знал наверняка. Вове все на блюдечке доставалось, от чего он сам бесился, даже девушка невеста, и та сама собой нарисовалась. Кащею казалось, что Суворов Тасю как должное воспринимает, придурок. Уж он-то бы девчонку любил! На руках бы носил! Он бы… «Бы». Но нет. – Костя, ты меня прости, пожалуйста, совсем, наверное, надоела тебе своей болтовней. – Девушка смущенно улыбнулась, глянув на время. – Тебе пора уже? Спросила, но Костя намек понял: непрошеный гость и так засиделся. Тася встала со своего места и стала убирать посуду. Он бы ее часами слушал, днями напролет бы слушал, никуда бы от нее не ушел, как Вова. Кащей смотрел на спину девушки, пока та кружки от чая мыла, смотрел и злость на несправедливость вселенскую в груди кипела, по всему телу с кровью разгонялась. Челюсть сжалась, аж зубы скрипнули, дыхание вдруг рваным стало, зверем выть захотелось: вот и все, поболтали, помиловались и хватит с тебя, каждый пусть в своем мире останется. Нихрена. Что он, в самом деле, чушпан какой чтоб вот так просто от своего отказываться?! Он к ней медленно подходит, как хищник, неслышно совсем, руками теплыми поперек груди обнимает и вжимает в себя. Дышит тяжело, голову склонив, сам мучается, дуреет от контакта, даже подрагивает. Тася от неожиданности дергается, от неловкости судорожно в мыслях оправдывает старшего: может он тоже тоскует по Вове, может поддержать ее хочет, может просто не умеет по-другому выражать, не научили? Оттого неловко к нему лицом поворачивается: – Ты чего? – приобнимает вынужденно, по-дружески, щебечет тихо, как Костина первая учительница - добрая тетка была, ко всем этим волчатам брошенным как к родным относилась. Костя задумчиво лицо Таси рассматривает, пальцами по коже тонкой аккуратно проводит, прядь кудрявую за ухо убирает. Она ему картиной кажется, самой, блять, дорогой в мире картиной, или просто «самой дорогой» («Джоконда», которую надо украсть! И украли.), Костя бы все что есть у него на нее выменял, до конца жизни бы только с ней одной был, старость бы, блять, на одном диване встретил, хотя никогда в жизни о том, что до седины доживет не мечтал. Мужчина тяжело вздыхает, а девушка на него непонимающе смотрит, ждет, что тот объяснится, зачем так близко подошел. Тася сообразительная, все понимает, чувствует взгляд влюбленностью измученный, чувствует как у Кащея грудь сжимает болью, просто настолько сильно в это верить не хочет, что прикидывается, слона в комнате игнорирует. – Ну зачем ты-то со мной так? – Тихо хрипит, каждую черту лица запоминая, злится на Адидаса: он-то лицо это каждый день так близко видел, привык, наверное, аж глаза замылились. Тася в удивлении глаза округляет. Она-то ему что сделала?! – Тася, я с восьми лет на улицах дрался, меня били, меня пытали, я видел, как мать от рака умирала, как отец потом спился с горя, я, Тася, столько дерьма в жизни видел и только одного понять не могу: ты меня зачем с дерьмом мешаешь каждый раз? Девушка оторопела от слов старшего: за руки его схватила, ладони сжала и так взволнованно на него смотрела, будто он ее на расстрел отправит, если она не ответит сейчас же, а она, бедняжка, понять не может, в чем ее обвиняют. – Костя, я совсем не понимаю о чем ты… Брюнетке от его взгляда уставшего так тревожно становится. Она кожей боль мужчины чувствует. Он вздыхает, взгляд отводит, будто не хочет очевидное объяснять, тогда Тася вдруг ладонь на затылок его опускает, заставляет на себя посмотреть. Серьезно на него глядит, к любому разговору готова: о чем не спросит - за все ему ответит. – Знаешь же, что с ума по тебе схожу. Бегаю за тобой, как пес цепной, а ты у нас девочка жестокая, да? Издеваться любишь. – Костя, я вообще никогда не… Я не понимаю о чем ты! – Да как ты не понимаешь-то, а?! – Кричит на нее, ладонями звонко по шкафчику кухонному у лица девичьего долбит, что брюнетка аж взвизгивает, голову в плечи вжав и зажмурившись. Чего он сейчас-то с любовью своей вдруг явился? Не «вдруг», конечно, всегда на нее поглядывал, но пока Вова рядом был - западло как-то девчонку уводить, а теперь сдерживаться совсем сил нет. Бесит Тася: на дискотеки не ходит (Костя заезжал проверить, спрашивал) из института домой или к подружке (Костя тоже проверял, следил как маньяк какой-то), сидит, собака, Володю ждет. Сука. Костю она злит невероятно, верностью своей злит, глазами живыми, улыбкой доброй, сестринской, то, что Костя испытывает только через 10 лет в американском ситкоме «френдзоной» обзовут, но в животе уже сейчас жжет, ноет. Тася голову руками закрывает, Кащею не нравится: от кого прятаться-то вздумала? От Костика? Да он за нее сам удавится, просто… Резкий он, чувствительный. Кащей выдыхает стыдливо, глаза закрывает. Девчонку невесомо пальцем касается где-то в районе талии, скулит еле слышно. Стыдно, что напугал. – Мать, ну ты чего закрылась-то от меня? Нормально же сидели, общались. – Сам понимает, какую глупость порет, а манипулирует привычно, не умеет по-другому. – Вот именно, – бурчит обиженно: – нормально сидели, а ты пугаешь. Брюнетка брови хмурит, старшего от себя оттолкнуть пытается и сдавленно вскрикивает, когда губы горячие в ее утыкаются. – Костя! – Возмущенно глаза округляет, руками в плечи широкие упирается, чтобы от себя оттолкнуть, а мозг вдруг от шока отключается, в происходящее не верится: стыд-то какой! Мужчина ничуть от сопротивления не двигается, даже глаз не открывает, требовательно губы ее сминает, норовит языком в рот попасть, руками на ребра давит. Брюнетка мычит, руками по плечам и спине со всей дури колотит, и даже оправдывается, привычно себя виноватой чувствуя, когда на мгновение лицо старшего отстраняется: – Ты не так понял! – Это ты меня не поняла. Ладонь широкая на бедре девичьем оказывается, скользит по полукругу, на внутренней стороне задерживается, сжимается больно до крика, рот тут же назад возвращается: с силой, с напором, зубы о зубы стучат, язык по губам проводит, мокро, неприятно, страшно. – Костя, прекрати немедленно! – Ноги сводит, лишь бы движение ладони остановить, сжимает бедрами руку его, но сил зафиксировать не хватает - ладонь вверх движется, под ткань юбки сбившейся бессовестно скользит и ребром упирается прямо в самое сокровенное. Тася слезами от ужаса заходится, пальцами в лицо вцепляется, как кошка, чтобы голову его от себя оторвать. Ногти тонкие в кожу впиваются, царапают, больно должно быть, но сотни ударов кулаков уже, кажется, все болевые рецепторы на лице к нулю свели. Тася его губы кусает, орет в поцелуй, на носочках поднимается, на гарнитур подняться старается, назад пятясь и спину выгибая, лишь бы отстраниться хоть на миллиметр. Кащей ее блузку даже снять не пытается - так рвет, пуговицы с мясом кусочков ткани вырывая, коленом на ноги сведенные жмет, разводит и тут же между устраивается, губы ее кусает, пыхтит, рычит, руки надоедливые своими руками хватает, вжимает в столешницу, фиксируя, с силой давит до боли, до хруста. Сквозь шум в ушах рев женский не слышно, имя собственное в мольбах отпустить - не слышно, адреналин привычно мозгами выбрасывается в неконтролируемых дозах, мышцы напрягаются, точно это он сейчас в опасности. Нежность вся, на которую универсамовский только был способен, куда-то вниз живота больно падает, совестно, стыдно, но если другого пути нет, что прикажете делать? От этого позорного, гадкого, только больше злится: зубами в шею вцепляется, не страстно, яростно - так тигр на трахеи оленьей челюсти сжимает - не дернуться, не вздохнуть. Девушка в голос кричит, плачет, по плечам бьет, а двигаться больно. – Костя, прекрати! – Снова повторяет, в истерике исходится, лицо красивое вверх поднимая и глаза зажмурив, словно кошмар этот в темноте растворится. – Прошу тебя, прекрати, мне страшно! Бьется птицей в руках его, а толком сделать ничего не может. От бессилия этого страшно обидно становится, горько. – Ну чего ты? – Вдруг лицо ее в ладони свои ловит, голову вниз наклоняет, заставляя на себя смотреть и говорит нежно так, заботливо, будто в нем живое что-то есть: – Со мной-то тебе чего бояться? Тася от слов этих еще громче воет, лицо отвернуть старается, всхлипывает, зубы обнажает в плаче и совершенно не знает, что ей делать. Тело собственное совсем не ощущается: брюнетке так хочется вмиг стать сильной, ловкой, оттолкнуть Костю, схватить хоть сковородку с плиты, и выгнать его прочь из дома, только ожидания привычкам не соответствуют: Тасю даже не пороли никогда, куда там драться еще и с мужчиной у которого, кажется, в одной руке силы больше, чем во всей Тасе. – Отпусти, Костя, отпусти! – Слабо по плечам его бьет, ногами дергает, по внутренней стороне колена пятками попасть стараясь, чтоб хоть немного подкосить. Кащей аккуратно под ключицей целует, носом по груди бешено вздымающейся ведет, слышит как там, внутри, сердце грудину пробивает, судорожно кровь разгоняя. У девчонки от страха и гипервентиляции от плача лицо немеет, а за ним и тело все, Косте где-то даже совестно, но он знает, что за свое бороться надо любыми способами. Пусть так, пусть сейчас плачет, потом привыкнет, куда денется? Она же ему даже шанса не дала: все Вова да Вова. – Ну, ты что? – Мужчина ее на руки подхватывает, переносит на стол кухонный, где мгновенье назад она так мило смеялась и про книжки свои рассказывала. Спиной на него укладывает, сам сверху нависает и осторожно волосы из пучка на голове выбившиеся и к лицу мокрому прилипшие убирает: – Чего ревешь-то так? – нежно говорит, успокаивает и даже смеется над ней, словно она и правда глупит, а Тасе от этого безумия только еще страшнее становится, руками руки его перехватывает, прижимает к себе, чтобы не двигал ими, и в глаза смотрит с мольбой, как ребенок на родителя: она простит, слова никому не скажет, пусть только он прямо сейчас от нее отойдет! – Костенька, миленький, отпусти, пожалуйста, УМОЛЯЮ ОТПУСТИ! Он опять смеется: «Костенька!» ну надо ж такое в его сторону сказать? Добродушно, как только он - паук, умеет, улыбается, в висок, где-то внутри кровью горячей пульсирующий, целует, руки ловко из хватки неумелой вырывает: – Куда же я тебя отпущу? Ты же моя, – на секунду речь обрывает, одной рукой ее руки к груди прижимает, другой собственные штаны расстегивает, снять времени нет, только припускает немного: – любимая девочка, да? Не отпустит. От осознания этого девчонка совсем теряется, последнюю надежду отпускает, губы кусает в кровь и ревет белугой. Звук молнии расстегнутой слышит и глаза закрывает снова, лицо отворачивает, от ужаса и хрипа горло сводит, аж подташнивает. Слезы из глаз по щекам в стороны текут, противно волосы смачивают и в уши затекают. Невыносимо хочется исчезнуть и пропасть, сознание, из последних сил спасая психику, хочет отключится, заверить тело, что это такой кошмарный сон, что не реально все, но Костин запах: табак, какой-то одеколон и порошок от рубашки, до обоняния доходит резко, будто тоже издевается, раздражает рецепторы, возвращая сознание как нашатырь: взаправду все, прямо сейчас происходит. С Таси под вой бессильный белье стягивает, спустить и до колен не получается - девчонка дергается, ногами бьет по столу, как уж на сковороде вертится. Сам того не ожидая, скорее по привычке, чем от желания, Кащей ей слабую, но звонкую пощечину отвешивает. Девочка на него растеряно глаза пучит, словно эта пощечина самое страшное, что сейчас происходит, но, видимо, от неожиданности и понимания, что на самом деле есть еще грани ужасного, на которые Кащей способен, на некоторое мгновение затихает. – Вот и умница, – Хвалит, мило улыбается, словно щеночку палку принесшему, хохочет глумливо и гадко, летящий поцелуй отправляет ей, находясь на расстоянии вытянутых рук, и резко ткань приспущенного белья дергает, что та позорно, почти не сопротивляясь, по шву расходится и бесформенным куском по ноге девичьей скользит: – Кость, я же Вову жду, – тихо говорит, обреченно, слезами и соплями давится, не понимает: неужели ее соседи не слышат? – Ну, Вову не Вову, он еще когда придёт, – Задумчиво взгляд вверх ненадолго отводит, зачем-то в диалог вступая, – а мы с тобой уже к времени тому семьей будем, да? – Издевается, усмехается сам себе, и на самом-то деле он так криво в любви изъясняется, из уважения планами делится. – Костя… – противоречить словно уже сил нет, старший перебивает: – Деток родим, хм? – Смеется хрипло, покрепче руки фиксирует и меж бедер ее толкается, Тася вздрагивает, почувствовав обжигающее касания чужой кожи. Совсем на сухую не выйдет: мужчина сплевывает на пальцы, по головке пузырящуюся жидкость растирает и, придерживая за основание направляет член. Резко входит, жестко. Сам жмурится от дискомфорта: чистая, не была с Адидасом. Кащею, в общем-то, даже если бы была: плевать, сказал его, значит его. Мягкая слизистая от напора разрывается, крови столько, что Кащею в моменте кажется, что он ей внутри что-то сильно повредил. Сам пугается, раньше не было так, да он насильно и не брал никогда, но Тася под ним сильнее кричать не начинает, как выла протяжно, так и воет, только ноги чуть приподнимает, кривит лицо, зубы сжимает и дышит громко, сопит, с жжением внизу борется. На самом деле, у Таси от боли, кажется, сознание совсем отлетает. Больно настолько, что нервы аж в зубах пережимает, пальцы скрючиваются, немеют, живот камнем тяжелеет, но хитровыдуманное тело хозяйку отчаянно спасает: блокирует боль и все тут. Девушка спину выгибает, стараясь слезть со старшего. Решив, что все в пределах нормы для таких ситуаций, Костя бедрами назад поддаётся и вот тогда Тася орать начинает в голос, аж связки срывает: – Больно, Костя, БОЛЬНО! Кащей от крика такого вздрагивает, сообразить не может: больно же при проникновении должно быть, щас-то че орать? Он, если честно, по ее скудной реакции на вторжение, даже подумал, что она не против. Тася влажность от крови хорошо ощущает, правда только кожей бедер и ягодиц: промежность немеет от боли, спазмами пульсирует, но совсем не чувствуется, словно не часть девчонки больше. Запах металла, ударивший в обоняние брюнетки, пробуждает в ней сразу два ощущения: Первое связано с каким-то древним, важным, тайным ритуалом инициации. Брюнетка думала о нем, изучала как могла, фантазировала о чем-то волшебном, интимном. Ее, в общем-то, даже боль не пугала, инициация должна быть болезненной, она ведь в тесном родстве со смертью. Умрет девочка, но родится женщина. Для Таси это всегда пахло сандалом, лесом, сыростью и травой, пахло первородным, диким. Но из всего списка романтизированных ожиданий с ней сейчас была только дикость: вместо любимого Вовы, с которым пройти эту “смерть” было бы совсем не страшно, а честно, гордо, осознанно, был Костя - чужой, опасный, злой, болезненный, страшный до воя бессильного. Кащей был воином-османом, расхитившим столицу Византии, был Везувием, погубившим Помпею, был чумой, погубившей Европу, был князем, скинувшим деревянного Идола в холодные воды. Тася, кажется, слышала крики умирающих детей, чувствовала запах горящих трупов, на руках своих ощущала слизь стухших и вязких рек. Он губил ее, изжигал заживо. Ее кровь оставалась следами на его бедрах и лобке, подсыхала, в глупом незнании, по выученной веками памяти, склеивала Его и Ее, словно не догадывалась, что должно быть не так. От этого “не так” мгновенно возникло и второе чувство: отвращение. Собственная кровь пахла не жизнью, даже не привычным железом. Она пахла гнилью, пахла чем-то скотским, увядшим, отравленным. Так пахнет на бойнях, где литры свиной крови смешиваются с навозом и грязью со старых, тяжелых мужских сапог. Так пахло в домах, где отпевали покойников, так пахло в болотистых лесах, где вода стоит годами. Запах этот вдруг подарил четкое ощущение собственной мерзости, гнусности, низости. Тасе хотелось вспороть себе горло, хотелось разодрать руками грудь, выломать ребра, чтобы пальцами, натягивая на артериях, вырвать сердце, проткнуть ногтями и умереть позорно, страшно и отвратительно до тошноты. Во рту слюна густела, при сдавленных воплях, пузырилась, вязко на губах оставалась, лишая лицо женское хоть намека на удовольствие или, упаси Боже, сексуальность. Тася выла, а Костя сдавленно шипел: внутри тесно слишком, не приятно узко, а тесно: давит, зажимает - аж больно, сильнее надавит и себе точно уздечку порвет, двинуться толком не получается, и девчонку-то жалко, но деться некуда: сам рычит от боли, бедра назад отводит, почти на половину выходит и снова вперед толкается. Надо только растянуть, подстроить под себя, дальше лучше будет. На несчастную сверху наваливается, губами губы находит, тычется, как котенок слепой, будто прощения просит, губы вздутые в мелких, но от того не менее болючих, ранках целует, зачем-то дует в лицо ей, от чего брюнетка морщится, но глаза не открывает. Спустя несколько десятков болезненных фрикций действительно становится легче. Тася совсем не расслабляется, но ее мышцы, больше не в силах сопротивляться и приносить организму существенный вред, становятся более податливыми, мягкими, какой-то природный механизм запускает вшитую программу, в смеси с кровью этого становится достаточно, чтобы двигаться плавнее. Нет, это совсем не так, как происходит с «согласными» девушками, все еще не приятно и даже немного больно для него самого, но Костя ничуть нажима не сбавляет, не расслабляется, продолжая варварски врываться в любимое тело, нанося все новые и новые разрывы на и без того вспухнувшей и кровоточащей слизистой. Вниз смотреть страшно, поэтому смотрит только на лицо ее, в глаза, которые, наверное, должны были быть стеклянными и пустыми, но они совершенно не такие! Они яркие, зелень контрастом век и лица красного подчеркнута, живые и полные не ненависти и страха, но смятения и чего-то сильно смахивающего на принятие! Не так он, конечно, первый и раз представлял, но что делать? Ладонью по лицу ее гладит, пальцем большим щеку трет и что-то вроде «тише» шепчет, а потом просто закрывает глаза и старается сконцентрироваться: есть только этот момент, момент, где кухня заполняется смесью из запаха Таси, его собственного, крови, а еще запаха чая и какого-то особенного запаха книг из библиотеки. Момент, где он настолько близко к ней, буквально внутри нее, что голова кругом от этой идеи. Он чувствует как дрожит ее тело, чувствует как сжимаются мышцы внутри, когда напрягается живот, чувствует жар ее кожи, когда прижимается к ней, чувствует мягкость рук под своей, тесно их сжимающей, он слышит ее тихое, сбивчивое и мучительно-шипящее: *«Костя, Костя, Костя, Костя».* Он позволяет себе фантазировать, что она не плачет, что она зовет его не чтобы остановить, что они сейчас не в кухне ее родительского дома, что он не мразь, насилующая невесту друга, а они у него дома, в постели, что она его в ответ так же безумно любит, что она его всегда была, и что это не грязь, а любовь. Настоящая! Костя, кажется, мысли Тасины слышит, глядит на нее, активно в тело вдалбливаясь и почему-то тоже вдруг думает о ценности, сакральной значимости этого момента. Тоже думает о том, что ОНИ теперь связаны. Пацанские понятия о том, что девчонка должна быть “чисто” вмиг заменяются истинными смыслами и значениями понятия женской чести, которую дарят возлюбленным и которую он так нагло, жадно, дико, эгоистично присвоил себе. В голове начинают вертеться никогда не осознаваемые, но словно прописанные где-то на подкорке сакральные знания о мужском и женском. В башке вдруг молитв напевы всплывают, образа Богородицы, шаманские песни, огонь, ведьмы из сказок, танцы девчонок у костров на Ивана Купало, празднование которого Костя, вообще-то, в жизни своими глазами не видел, но какое-то внутреннее ощущение, словно знание из десятков прошлых жизней, на мгновение просыпается и напоминает ему, мужчине, что так надежно за силуэтом патриархата пряталось, так отчаянно отбиралось, руками тяжелыми забивалось, домостроя и церкви правилами надежно скрывалось, напоминает ему почему мужчина так трусливо отбирал у женщины это право и силу, влияние безграничное, власть непомерную, и именно сейчас, надругавшись, унизив, обесчестив, силой взяв, Костя чувствует одуряющее осознание покорности. Как же глупо! Тася-то понятно, она всегда была до неприличного наивной, романтизировала все, усложняла, в сказки верила, а Кащей-то куда? Он, наверное, не заметил, как сошел с ума в этой своей одержимости Тасей, он, наверное, поддался на ее красивые рассказы о сказках и древних славянах, он, наверное, забыл, что вмазал по вене двойную, нет, тройную дозу! Иначе никак это общение не объяснить: его кроет, ломает, мажет, мясом наружу выворачивает. Это же он мужчина, это ОН ее подчиняет себе! Это ОН ее берет силой, потому что захотел! Это ОН ее у себя оставит и хоть на цепь посадит, чтоб не сбежала! …Это он четко понимает: собакой побитой скулить в ее ногах будет, от взгляда ее будет зависеть, он без нее дышать откажется, он по ее приказу в голову себе из нагана шмальнет и примет то за высшее благо. Он перед ней вьюном вился будет, он ее на ручках будет носить, он ее поцелуев выпрашивать будет и он вымолит прощение. В эту самую секунду приходит полное осознание всего пиздеца: он пропал, это хуже черняшки, он девчонку эту любит, как в сказках детских, как в фильмах американских, как отец его мать любил, а когда та умерла - ноги холодные целовал и плакал, а потом запил страшно. Вся человеческая мудрость вдруг в одной точке сходится, больной мозг на извечный вопрос философии ответ находит, за одержимость, безумие, зависимость, полную смерть эго принимает за одно избитое, потрепанное, забыло “любовь”. Старший резко открывает глаза, заставляет себя вернуться в реальность, даже головой трясет, от сна этого сумасшедшего просыпаясь, померещится же «настоящая любовь» (но как такое может «померещиться»?) и чувствует, как Тася под ним заметно расслабляется, больше не слышно ни рева, ни всхлипов, только тихое поскуливание на особо глубоких и болезненных толчках. Он смотрит на нее и видит, что лицо ее повернуто в сторону, старается проследить за взглядом и видит только угол прикроватной тумбы в спальне через дверной проем. На тумбе стоит кружка и больше в темноте разглядеть Костя ничего не может, а она так смотрит, словно там что-то очень важное, важнее происходящего в данный момент. Рукой легко лицо ее на себя поворачивает, в глаза смотрит, кивает, мол, все хорошо, и тихо стонет, ускоряясь в движениях. Тася его еще полюбит, обязательно полюбит, и даже сильнее, чем всяких там Адидасов, просто она сама еще об этом не знает. Костя отпускает ее руки, больше не ощущая сопротивления. Позволяет себе хотя бы сделать вид, что теперь все нормально. Тася не дергается в атаку: ритмично подскакивает на столе, от его движениям, и только спокойно опускает руки в произвольном порядке: одной цепляется за край стола, чтобы не ездить спиной и противной скатерти, которая уже сильно натерла нежную кожу спины, а вторую расслаблено откидывает куда-то в сторону. – Тась, – Тихо зовет, уверенно. Руками о стол над головой ее опирается, смотрит в глаза зеленые, улыбается нервно и даже старается двигаться так, как обычно девчонкам приятнее. Наивно верит, что есть вероятность: Тасе понравится, может она даже удовольствие получит и тогда все точно…. Собственными фантазиями умасленный, раззадоренный, снова к ней наклоняется, почти ложится, к груди нежной щекой прижимается, глаза закрывает, хочет важное сказать. Все ведь уже случилось, Тася теперь его, а он ее, совсем как она мечтала ( с некоторыми корректировками, конечно, но так даже лучше будет, слово пацана!) . Кащей неприменно хочет сказать, как он по ней с ума сходит с первой встречи, что теперь у них все будет хорошо, уже рот приоткрывает, ловит воздух, ею пропахший, как вдруг в голову резкая боль ударяет, сзади, прямо по затылку. Кащей грохот чего-то разбитого слышит, от девушки резко отстраняется, заваливается в сторону, в голове от удара гудит, все кружится и координация теряется. Он ладонь в болезненно пульсирующую кожу вжимает, чувствует, что весь мокрый, что кровь течет чувствует и пахнет… чаем?! Тася, пока Костя сдавленно от боли неожиданной воет и совсем ее не ограничивает, со стола сползает, коленками голыми прямо по осколкам заварника, которым только что Кащея огрела, ползет, за живот держится, снова ревет, правда уже совершенно бесшумно. Брюнетке тошно от самой себя, стыдно. Перед глазами ожидаемо образ Вовы, Тася прекрасно понимает, что на этом вся их красивая история любви закончилась и снова слезами захлебывается. Глаза болят ужасно от того, с какой силой она их жмурит, но эта боль, физическая во всем теле, сущий пустяк в сравнении с тем, как в груди болит. Почему? За что? Тася ползет, толком сама не знает куда, а поняв, что сбежать от реальности все равно не получится, просто на пол садится, голову в колени прячет и плачет, тихо, протяжно. Мир, который Тася так детально выстраивала в своей голове, мир, где Вова возвращается домой, где отец ее в ЗАГСе провожает, где Маратик довольный в банкетом зале вино за их счастье пьет, где мама ей пинетки детские дарит, где Вова на руках в квартиру новую вносит, где светло и пахнет шарлоткой по бабушкиному рецепту, горит огнем, как низ ее живота, в пепел обращается, все в крови, в копати и среди этого пожара стоит ОН, как мертвец, как Панночка у Гоголя, улыбается, руки к ней тянет, пальцами костлявыми, холодными, Тася такие у смерти и представляла, за плечо хватает и давит, сжимает, ногтями обломанными, яд трупный по крови юной пускает и забирает с собой. Костя, медленно сознание возвращая, стоит поодаль о край стола опираясь, мокрый, со штанами спущенными, кровь из вспоротой кожи по шее вниз течет и весь в листах скученных от заварки. Сюр. Эрекция исчезает моментально, оставив после себя только ноющее чувство неудовлетворения, от чего Костя с размаху по столу бьет, ругается громко, а потом член в штаны заправляет, Тасю в два шага настигает, хватает за руки и в ванную тащит. Брюнетка уверена, что он ее просто утопит сейчас, но старший ее аккуратно в воду теплую погружает, избавив от остатков одежды. На полке за зеркалом аптечку находит и долго, дуя на ранки, вытаскивает крошки керамики из вспученной кожи, обильно заливая перекисью.