Мечта

***

У каждого человека есть мечты. Правда ведь? Серьёзно, не притворяйтесь, будто вам это чуждо. Не стоит кривить губы в насмешке и скептически поднимать брови. Не надо говорить, что мечты — это глупость, что на них нет времени, что в жизни важны только цели, чёткие шаги и рациональные планы. Потому что, как бы вы ни убеждали себя в обратном, где-то глубоко, в самом сокровенном уголке вашего сердца, всё равно живёт мечта. Маленькая, тихая, может быть, почти забытая, но живая. Иногда она прячется так глубоко, что вы сами перестаёте верить, что она есть. Но стоит остаться одному, закрыть глаза, прислушаться к себе — и вот она: хрупкая, почти эфемерная, тянет за собой образ желанного, светлого, того, чего очень хочется. Даже если невозможно. Потому что мечтать — это не слабость. Это не инфантильность. Это не побег от реальности. Это признак того, что ты всё ещё жив. Что ты чувствуешь. Что ты человек. И вот теперь — к сути. Каждый человек мечтает. Кто-то — о простом, земном: новом велосипеде, стильной куртке, путешествии в другой город. Кто-то — о грандиозном: о славе, признании, большом деле, что изменит мир. Есть те, чьи мечты упакованы в дорогую технику, и те, чьи грёзы пахнут тёплым хлебом, уютом и тишиной. Мечты у всех разные. И в этом — их прелесть. Потому что они раскрывают нас настоящих. Вот, скажем, один подросток хочет новенькие коньки — такие, как у его кумира с чемпионата по фигурному катанию. Он мечтает летать по льду, будто птица. Другой — о новом айфоне. Для него это не просто телефон, а пропуск в мир, где он не хуже остальных. Где его видят. Где он есть. А кто-то — о красном дипломе. Это те, кому важно признание, кто привык держать планку, кто хочет доказать себе и миру, что может, что достоин. Есть и те, кто мечтает о другой жизни: жить в стране, в которую давно влюблён, говорить на её языке, есть её еду, слушать её музыку и дышать её воздухом. Вот об этом и мечтает наш герой. Чон Никита Богданович. Русско-корейский школьник, ученик МОУ ООШ. Для друзей — просто Никита. Для близких — Гук. А если по-корейски, как его когда-то назвала мать, — Чон Чонгук. Имя с историей, с болью, с корнями, растущими сразу в две земли. Мальчик между двух миров. Но история его началась задолго до того, как он сам научился говорить это имя. Его мать — Миён — была девушкой яркой, даже ослепительной. Она словно бы знала, что создана для сцены, для внимания, для восхищённых взглядов. С детства привыкшая быть в центре, она жаждала признания, и, узнав, что в России экзотическая, азиатская внешность вызывает восторг, долго не раздумывала. Свою родную страну она оставила с лёгкостью — как старое платье, из которого выросла. Россия казалась ей большим театром, в котором она будет главной актрисой. И действительно — она быстро покорила университет, где училась на журналиста. Красивая, эффектная, с лёгким акцентом, она притягивала к себе внимание, будто магнит. Русские парни смотрели на неё, как на что-то инопланетное — загадочное, притягательное, манящее. Но Миён играла в свою игру. Её неприступность только подогревала интерес. Она холодно отказывала, улыбаясь вежливо, но отстранённо. Ей нравилось чувствовать свою силу, управлять мужскими сердцами. Пока не встретила его. Богдан. Старшекурсник. Внешне не выделяющийся, но в его взгляде было что-то другое — спокойствие. В отличие от остальных, он не бегал за ней с восторженными глазами. Он просто был. Рядом. Тихий, надёжный, настоящий. И этого оказалось достаточно. Миён не сразу поняла, как оказалась влюблённой. Всё случилось быстро — слишком быстро. В один день она ещё играла в свою роль, а в другой — уже ждала его звонка. Встречи с ним стали её островком тишины. Сначала — прикосновения, потом — долгие разговоры. А потом... Тест. Две полоски. Беременность. Это не входило в её планы. Не сейчас, не с этим студентом, живущим в общежитии, еле сводящим концы с концами. Её будущее должно было быть другим — блистательным, свободным, подиумным. Она думала о себе. Только о себе. Малыш был для неё помехой, чем-то чужим, навязанным. Но было поздно — время упущено. Аборт невозможен. Пришлось принять решение. Родить. А Богдан — он, наоборот, был счастлив. Он словно ждал этого всю жизнь. Мечтал стать молодым отцом. Он представлял себе, как у него будет дочка — милая, с хвостиками, в розовых платьицах. Он хотел быть тем папой, который читает сказки перед сном, который готовит блины по утрам, который носит на плечах. Но когда узнал, что будет сын, не расстроился. Просто мечту отложил на потом. Старший брат — надёжный, сильный — а потом и девочка. Он представлял их троих. Семью. Счастливую. Простую. Настоящую. Но реальность оказалась другой. Миён становилась всё холоднее, раздражительнее. Она обвиняла Богдана, что тот исчезает, что его нет рядом, что он не заботится. А он... Он работал. На износ. На трёх работах, чтобы снять комнату, купить подгузники, поддержать беременную девушку. Он не жаловался. Просто любил. Терпел. Верил, что всё изменится, когда малыш появится на свет. Но не изменилось. 1 сентября, 08:04 утра. На свет появился маленький, хрупкий мальчик. Слабый. Едва дышащий. Его тут же забрали врачи — на обследование, на контроль. Три долгих дня. Для Богдана — вечность. Он сидел в коридоре, не отрываясь от двери палаты. Он впервые почувствовал, что стал отцом. А Миён... она смотрела на своё тело и ненавидела. Живот, растяжки, тяжесть, слабость. Всё раздражало её. Она не чувствовала радости. Только злость. И усталость. А потом — исчезновение. В день выписки. Её просто не было. Ни в больнице, ни дома. Позже выяснилось: она уехала. Оформила документы. Села в самолёт. И улетела. Навсегда. Богдан остался с младенцем на руках. Один. Он назвал его Чон Чонгук Никита. Имя матери — в знак любви и прощения. Имя своё — чтобы был рядом. Чаще всего он звал его "зайчик", "мишутка", "солнышко". Не мог налюбоваться. Не уставал. Но одному было тяжело. На помощь пришла бабушка Люба — мама Богдана. Добрая, тёплая, крепкая женщина, пережившая много. Её муж умер пять лет назад, старший сын уехал на другой конец страны, младший — вечно в делах. Дом опустел. Тишина звенела в стенах. Но теперь — всё иначе. С рождением внука всё ожило. Его лепет, смех, даже крик — всё было для неё музыкой. Она приняла Чонгука как родного. В первый раз, взяв его на руки, она боялась — такой он был крошечный, словно фарфоровый. Но её сердце уже любило его. Она взялась за воспитание с душой. И, возможно, даже слишком усердно. У неё никогда не было дочки. И она невольно воспитывала внука, как девочку. Комбинезоны с рюшами, береты, фартуки, куклы. Она думала, что это просто мило. Просто игра. Но мальчик рос. Он впитывал всё, что видел, с открытым сердцем. И однажды начал краснеть, когда мимо проходили мальчики постарше. А в девятом классе бабушка застала внука в школьном дворе — его целовал парень. Не девочка. Парень. Она испугалась. Не за себя. За него. За то, как к нему отнесутся. За то, через что ему придётся пройти. Она прогнала того мальчишку. Но потом подошла к Чонгуку. Он стоял с опущенной головой, глаза в слезах. Она обняла его. — Гук... Я буду любить тебя любым. Это были самые важные слова в его жизни. И отец тоже поддержал. Без лишних слов. Просто сказал: — Ты мой сын. И я горжусь тобой. Только вот одно ранило отца — любовь сына к Корее. К стране, откуда была та, кто ушла, кто предала. Богдан не злился. Но боль осталась. И когда Чонгук однажды вернулся домой с горящими глазами, с письмом из корейской школы, куда его приняли по обмену, — отцу стало трудно дышать. Но он улыбнулся. Потому что сын — важнее страхов. — Никита, ты взял шарф? — А носки? Шапку? Перчатки? — Ба, я в Корею, а не на Северный полюс. И не навсегда — всего на год! Она ворчала, как всегда. А он ел кашу, горячую, с маслом, с любовью. Проверял рюкзак. Чемодан стоял у двери. Завтра — рейс Санкт-Петербург — Сеул. Завтра начнётся новая глава. Завтра — начнётся его мечта.

***

Когда самолёт наконец начал снижаться, сердце Чонгука заколотилось так сильно, будто хотело вырваться из груди. Он смотрел в иллюминатор, где за слоем облаков начинали вырисовываться силуэты зданий Сеула — ровные линии дорог, крошечные, как игрушечные, машины, и целые районы, рассыпанные в зелени и бетоне. "Это и есть Корея..." — подумал он, невольно прижав ладонь к стеклу. Тепло воспоминаний о России смешивалось с волнением и чем-то похожим на страх. Он ведь никогда раньше не был за границей, и теперь оказался совсем один — в стране, чью культуру он любил, язык которой учил ночами, и о которой мечтал столько лет. Аэропорт Инчхон оказался куда более современным и масштабным, чем он представлял. Толпы людей, звонкая корейская речь, электронные указатели — всё это слегка кружило голову. Чонгук крепче сжал ручку чемодана и, глядя по сторонам, пытался не выдать своей растерянности. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, потерянным в огромном, сверкающем городе. — "Чон Никита?" — раздался уверенный голос позади. Он обернулся — и сердце пропустило удар. Перед ним стоял высокий парень с волнистыми тёмными волосами и слегка прищуренными глазами, в которых таилось что-то дерзкое и внимательное одновременно. На нём была свободная рубашка, джинсы и стильная серьга в левом ухе. Парень держал в руках табличку с надписью "정니키타 (Чон Никита)" и вальяжно улыбался. — Это ты? — уточнил он, глядя прямо в глаза. — А… да. Я… я Чонгук. То есть, Никита… — парень смутился, запинаясь, отвёл взгляд и покраснел. — Отлично. Я Ким Тэхён. Я твой куратор и — как оказалось — член семьи, у которой ты будешь жить. Добро пожаловать в Корею, малыш. От слова "малыш" у Чонгука внутри всё сжалось, будто в нём отозвался давно забытый инстинкт. В голосе Тэхёна было что-то такое, от чего его ноги на мгновение стали ватными.

***

По дороге в дом Тэхён оказался разговорчивым, но ненавязчивым. Он бросал уверенные взгляды на Чонгука, не скрывая интереса, и, кажется, ловил каждую его реакцию. А Чонгук, хоть и пытался держаться спокойно, то и дело опускал взгляд, играя пальцами на коленях. Дом семьи Ким стоял в пригороде — современный, но уютный, с тёплым светом из окон и ухоженным садом. Их встретила мать Тэхёна — милая женщина с мягкой улыбкой и удивительно спокойной аурой. Она обняла Чонгука, пригласила пройти и тут же накормила. Первый культурный шок настиг его сразу за ужином: обычаи за столом, уважительная речь, поклон перед старшими — всё это он знал теоретически, но на деле чувствовал себя неуклюжим. Он несколько раз неловко перепутал формулировки, слишком низко поклонился, перепутал палочки и выронил ложку, отчего густо покраснел. Тэхён сидел напротив и с усмешкой наблюдал за ним, явно получая удовольствие от его смущения. — Расслабься. Ты выглядишь, как котёнок, попавший под дождь, — шепнул он, наклоняясь ближе. — Здесь никто тебя не съест. Разве что я. Чонгук захлебнулся водой, а Тэхён довольно откинулся назад, наблюдая, как у парня пылают щёки.

***

Позже, в своей комнате, Чонгук лежал на кровати и смотрел в потолок. Он чувствовал, как мир вокруг него начал меняться. Здесь всё было иным: атмосфера, звуки, даже воздух. И особенно — взгляд Тэхёна. Он не знал, что тот видел в нём, но под этим взглядом он ощущал себя по-особенному. Беззащитным, будто раскрытым. И… странно приятно уязвимым. "Наверное, я просто устал," — подумал он и натянул одеяло до подбородка. Но где-то глубоко внутри уже зарождалось чувство — тёплое, тянущее, почти щекочущее под сердцем. И, как будто в подтверждение этих ощущений, в дверь тихо постучали. — Уже спишь? — раздался шёпот Тэхёна. — Я просто хотел сказать... добро пожаловать домой. Гук не ответил. Он просто улыбнулся в темноте.

***

Утро выдалось туманным, но тёплым. Сеул едва просыпался, улицы были ещё не до конца заполнены людьми, а небо, окрашенное в бледные серо-голубые тона, будто бы дышало вместе с Чонгуком. Он стоял у зеркала в школьной форме: белая рубашка, тёмный жилет, серый пиджак и галстук. Всё сидело на нём чуть свободнее, чем надо — как будто одежда ещё не признала его своим. Он нервно поправил волосы, огляделся в поисках рюкзака и, услышав оклик снизу, спустился. — Пошли, Зайка. Не опоздаем. — с ухмылкой сказал Тэхён, облокотившись на перила у выхода. Он носил форму по-другому: слегка расстёгнутая верхняя пуговица, галстук небрежно сдвинут, рукава закатаны. Всё в нём будто бы кричало: «я не стараюсь, но всё равно лучший». Его походка, голос, взгляд — уверенность чувствовалась во всём. По пути в школу Тэхён то задавал вопросы, то просто рассказывал о своих одноклассниках: — Там будет Юнги-хён, он вроде тихий, но умный как чёрт. Хосок — слишком громкий, но ты к нему привыкнешь. Джими —… ну, ты его поймёшь. Все к нему тянутся. А я? Я просто Тэхён. Всегда в центре, но ни к чему не привязан. Он говорил легко, даже играючи, но в его голосе сквозила сила. И Чонгук, который шёл рядом, чувствуя, как ладонь Тэхёна мельком касается его плеча или спины, всякий раз будто обжигался этим прикосновением.

***

Школа была большой и ухоженной — светлые коридоры, ряды шкафчиков, камеры наблюдения, запах дезинфекции и бумаги. Все сразу обратили внимание на Чонгука. Его внешность — наполовину русская, наполовину корейская — притягивала взгляды. Он чувствовал себя под прицелом, неловко улыбался, старался держаться рядом с Тэхёном, как за спиной у невидимой стены. — Он со мной, — буднично бросил Тэхён, проходя мимо учеников, кивая знакомым. И это «со мной» звучало почти как метка. Так, что у кого-то из девочек тут же пропало желание знакомиться с новичком. На уроках Чонгук сначала терялся: корейская система образования была строже, учителя — требовательнее, а ученики будто бы рождались с умением отвечать быстро и чётко. Он робко поднимал руку, запинался, делал ошибки. — Расслабься, — шептал сзади Тэхён, протягивая записку: «Ты справишься. Я рядом.»

***

Со временем стало легче. В классе к нему привыкли, кто-то даже подружился. Особенно — Джими, самый тёплый и бесконечно дружелюбный парень с заразительной улыбкой. С ним Чонгук смеялся и ел вместе в столовой, обсуждал задания, делился переводами русских песен. Но с Тэхёном всё было иначе. Он не был мягким. Он был требовательным, колким, иногда даже грубым. Он мог сесть рядом, наклониться к самому уху и прошептать: — Ты читаешь, как робот. Повтори. Дыши. Смотри на меня, а не в книгу. И Чонгук смотрел. В эти глаза, тёмные и глубокие, чуть прищуренные. И забывал, как дышать. Тэхён не спрашивал, можно ли взять его за руку, когда они были вдвоём на крыше школы. Он просто брал. Тепло, крепко, уверенно. А потом отпускал — как будто испытывал. Он прикасался к его волосам, поправлял воротник, иногда обнимал за плечи, когда было слишком холодно. Но всегда — молча. Без объяснений. И Чонгук начинал путаться в себе.

***

Однажды, во время проекта по литературе, им дали задание: парами проанализировать роман о юношеской любви. Угадайте, с кем он был в паре? Конечно. — Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? — усмехнулся Тэхён, откидываясь в кресле библиотеки. — Я мог выбрать Джими, но выбрал тебя. — А… почему? Тэхён не ответил. Просто наклонился, прищурился и прошептал: — Потому что ты интересный, малыш. Ты такой тихий, но в тебе что-то горит. И я хочу знать, что именно. Сердце Чонгука дрожало, когда он уходил домой. Он не знал, можно ли это называть влечением. Но каждый раз, когда Тэхён приближался, весь его мир будто бы сосредотачивался в одной точке — там, где их тела почти касались.

***

С каждым днём Чонгук всё острее чувствовал — Тэхён будто бы играет с ним. Не просто друг, не просто одноклассник. Его прикосновения не случайны. Его слова — с двойным дном. И самое тревожное: Чонгук не мог от этого оторваться. Однажды после уроков Тэхён внезапно предложил: — Пошли домой. Будем доделывать проект. У меня спокойнее, и…мама уехала. Мы одни. Чонгук вздрогнул от этой фразы. Слова звучали буднично, но в них было что-то, что заставило кожу покрыться мурашками. Квартира была просторной и светлой. Тэхён ходил по ней легко, будто по сцене. Он скинул пиджак, остался в рубашке нараспашку, голова слегка растрёпана. Чонгук прошёл следом, немного напряжённый, немного сбитый с толку. — Садись. Хочешь воду? Или сок? — спросил Тэхён, подходя слишком близко. И прежде чем Чонгук ответил, уже убрал с его плеча воображаемую пылинку, чуть касаясь пальцами шеи. Это прикосновение оставило странный след — тёплый, нервный, неуловимый. Они уселись за низкий стол, разложили книги. Первые двадцать минут — работа, только работа. Потом Тэхён начал наблюдать. Он не отвлекался на телефон, не листал учебник. Он просто смотрел. Как Чонгук щурится, когда читает. Как кусает губу, когда вспоминает слово. Как неловко ёрзает, когда чувствует взгляд. — Ты всё время уходишь в себя, — сказал он тихо, чуть склонив голову. — Словно боишься. Меня? — Нет… — Чонгук потупил взгляд, — просто… всё новое. Всё пугает немного. — А я? Он поднял подбородок Чонгука пальцами. Мягко, но не давая отвернуться. — Ты… другой, — прошептал Чонгук. — Это хорошо или плохо? — Я не знаю. Тэхён усмехнулся и не отпустил подбородок сразу. Напротив — слегка наклонился ближе, так что дыхание коснулось губ. — Когда узнаешь — скажешь, — прошептал он. — Но что-то подсказывает мне, ты уже решил. Просто боишься признаться.

***

На следующий день в школе всё казалось обычным — звонки, шум в коридоре, домашка. Но когда Чонгук прошёл мимо группы девочек, болтающих у шкафчиков, одна из них, с ухмылкой, сказала: — Это и есть твой русский мальчик, Тэхён? Все посмотрели на него. А Тэхён, облокотившись на стену, не отвёл взгляд. — Ага. Мой. Есть вопросы? Молчание. Девочки фыркнули, но отступили. А Чонгук стоял, ошеломлённый. «Мой». Прямо. Громко. Без намёков. Вечером, на крыше школы, куда они сбегали от всех, чтобы поговорить, Чонгук не выдержал: — Почему ты так сказал? Что я — твой? Тэхён встал к нему вплотную. Его взгляд стал темнее, серьёзнее. — Потому что ты мне интересен. Потому что ты нравишься. Потому что я хочу, чтобы ты был рядом. — Это… — голос дрогнул, — это просто игра? Тэхён тихо усмехнулся. — Ты думаешь, я бы стал играть с кем-то вроде тебя? Он прижал ладонь к затылку Чонгука, притянул ближе. Их лбы почти соприкасались. — Ты красивый. Странный. Чувствительный. Ты дрожишь, когда я рядом. И это доводит меня до безумия. Чонгук сглотнул. Хотел что-то сказать — не смог. — Ты не обязан ничего отвечать, — шепнул Тэхён. — Но знай. Я уже выбрал. И тогда, впервые, Тэхён коснулся его губ. Не грубо, не спеша. Но твёрдо, ясно — это был поцелуй, от которого Чонгук замер, расплавился и провалился в дрожь.

***

Это был обычный вечер, тёплый, весенний, тихий. Над Сеулом уже стелилась ночь, и город светился миллионами огней. На крыше жилого дома, где они часто бывали вдвоём, дула лёгкая прохлада. Чонгук сидел на пледе, обхватив колени, смотрел вниз, на улицы — такие далёкие, будто из другой жизни. Тэхён стоял рядом, молчал. Его ладони были в карманах, а глаза — на Чонгуке. Уже давно. — Ты опять сбегаешь внутрь себя, — наконец сказал он. — Каждый раз, когда я слишком близко. — Я не сбегаю, — тихо, почти шёпотом. — Я просто… думаю. — О чём? Молчание. И только после долгой паузы — еле слышно: — О тебе. Тэхён присел рядом. Так близко, что плечо касалось плеча. Несколько секунд они сидели молча, дыхание в такт. Потом Тэхён заговорил: — Ты знаешь, я не тот, кто умеет красиво говорить. Я скорее действую. У меня в груди всё происходит быстрее, чем в голове. Но вот сейчас… я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. Он сказал это просто. Без театра. Но в его голосе было столько глубины, будто в нём спрятано всё небо. Чонгук вздрогнул. Оглянулся, медленно. Взгляд Тэхёна был неподвижен, прямой, честный. — Я не прошу ответов. Не жду клятв. Но я устал делать вид, что это просто влечение. Или просто дружба. Это не просто. Ты в моей голове каждую ночь. Я вижу тебя даже с закрытыми глазами. Чонгук отвернулся. Ладони дрожали. Губы чуть приоткрылись — он хотел что-то сказать, но язык не поворачивался. Его трясло от страха, от чувств, от того, что это — настоящее. — Мне страшно, — прошептал он. — Страшно быть... нужным. Страшно, что ты уйдёшь. Что передумаешь. Что это всё — сон, и ты исчезнешь. Тэхён подался ближе. Обнял. Медленно, но крепко. Прижал голову Чонгука к своей груди. — Гук… Я никуда не уйду. Я выбрал тебя. Я давно выбрал. И я не откажусь от того, кого люблю, только потому что ему страшно. Молчание. Только дыхание, только сердце, бьющееся прямо под щекой Чонгука. — Я не знаю, как быть, — хрипло выдохнул он. — Я… хочу быть рядом. Я тоже думаю о тебе. Жду твоих слов, ловлю твоё внимание… но я не умею, как ты. Я не сильный. Тэхён чуть отстранился, чтобы посмотреть в его лицо. — Тебе не нужно быть сильным. Мне хватит твоей честности. Твоей нежности. Мне просто нужен ты. Чонгук встретил его взгляд — впервые без страха. И медленно, неуверенно, сам потянулся вперёд, коснувшись губами губ Тэхёна. Это не был порыв. Это было как доверие. Как тёплый ключ, открывающий что-то глубокое внутри. — Тогда возьми меня. Таким, какой я есть, — прошептал он. — Я твой. Тэхён выдохнул и снова поцеловал его. Глубже. Дольше. Уже не спрашивая, не объясняя — забирая. А Чонгук принимал. Уже не боялся. И Сеул вокруг будто стих. Остались только двое. Один — впервые нашёл дом. Второй — впервые стал смыслом. Как-то так, маленькая мечта посетить любимую страну столкнула двух людей, чьи сердца нашли друг друга. Мечты никогда не должны оставаться мечтами.