восставший из пепла

В степи сегодня ветрено. Натянув пониже рукава ханьфу, Тэхен берет поставленную на землю миску с конфетами обратно в ладонь и осторожно ведет свободной рукой по пространству в воздухе, хмурясь, когда нащупывает гладкую вертикальную поверхность, но не нужный гранитный выступ. Привыкнуть к тому, что теперь не видишь абсолютно ничего, оказывается непросто. Вздохнув, Тэхен, наконец, нашаривает рукой выступ и помещает туда миску, возвращаясь к вертикальной поверхности и любовно оглаживая ее, представляя чужое имя, высеченное на ней. Как способ помнить, в памяти хранить. - Сегодня на две конфеты меньше, чем обычно, - негромко говорит он, прерываясь от порыва ветра, загудевшего с новой силой, - надеюсь, за это ты не отходишь меня палкой во сне. Сглотнув, он поджимает губы и утирает рукой подступившие слезы. - Я очень скучаю, Джозиас. Ты, умник, как обычно, пообещал мне и ни одного из сказанных слов не сдержал, - он добавляет, усмехаясь, - не желай ты быть похороненным здесь, назло унес бы тебя обратно в клан Приходящих во Тьме, чтобы хоть так ты перестал бросать слова на ветер. Вздохнув, Тэхен прикрывает глаза, вслушиваясь в кипящую вдалеке жизнь и улыбаясь самому себе. Джозиаса похоронили достаточно далеко, чтобы шум его не тревожил, но и так близко, чтобы ему все еще было хорошо. Ведь больше всего на свете он любил, когда вокруг весело и людно. Просидев пару минут и упрямо сопротивляясь порывам ветра, что сражают ни на шутку его заметно ослабевшее с окончания битвы тело, в какой-то момент Тэхен остро ощущает чье-то присутствие позади. Раздаются легкие шаги, будто человек плывет по воде. Опасности не чувствуется, однако Тэхену все еще трудно понять, кто это. - Ты так долго сидишь здесь, а-Мин, - мягко говорят сзади, и Тэхен тут же поворачивает голову, как бы пытаясь взглянуть в глаза знакомому другу. - Сесиль, - коротко приветствует он стражника латинских земель. - Бомгю начинает переживать, что такими темпами ты простынешь, - со вздохом добавляет, - совсем легко одет. - Бомгю следует поменьше следить за мной, как курице-наседке за своим яйцом, - фыркает он, - я просто хотел провести с Джозиасом время наедине. - Я думаю, он рад этому, - говорит Сесиль, и Тэхен так и слышит улыбку, прорезающуюся в его голосе. - Я чувствую запах цветов. Как давно приходил… он? – осторожно спрашивает хранитель Поднебесной, не в силах произнести имя. - Сакагава сказала, что за час до того, как мы начали стекаться сюда. Адонис… не думает о тебе плохо, ты же знаешь, Тэхен. Да, он определенно помнит, как, особо чувствительный после потери зрения, восседал там, где сам не знал, и вслушивался в чужие тихие, спокойные слова: - Я не виню тебя, Вэй Гуанмин. Джозиас тебя очень любил. Тэхену тогда отчаянно хотелось посмотреть в его глаза. Они ведь не могут соврать так же, как сказанные слова. Интересно, что бы он увидел там? Тэхен понимает, что слишком задержался с ответом, а потому бормочет рассеяно: - И все равно предпочитает избегать всех нас. - Ему тяжело, мой друг. Ты ведь сам прекрасно знаешь, каково это – потерять любимого человека. Да, Тэхен знает. Только ему посчастливилось прожить всего пару минут в этой агонии, прежде чем он ушел за Бомгю следом, а Адонису придется нести этот тяжкий крест всю свою вечную жизнь, в одиночку охраняя их земли, на которых было воссоздано столько счастливых воспоминаний, что в бренной, что в этой жизни. - Я так виноват перед ними двумя. Сесиль кладет руку на его плечо, успокаивая. - Не нужно, Тэхен. Джозиас сделал осознанный выбор, защищая тебя. Он очень скучал по тебе все эти столетия и жалел, что не смог помочь. Ты должен был позволить поддержать тебя, чтобы он снял этот груз со своих плеч. Уверен, ему было радостно закрыть глаза, зная, что он сделал все, чтобы защитить тебя. - Я надеюсь, что ему тепло, - по привычке уставившись в небо, будто теперь он может что-то в нем увидеть, тихо говорит Тэхен, - в пустоте может быть одиноко. А здесь… его помнят и любят. Надеюсь, он чувствует это. - Конечно, как же нет, - Сесиль бережно прикасается к нему, - пойдем, нам пора на обед. - Судя по крикам Калиана, нет, - усмехается Тэхен, вслушиваясь в рассыпающиеся вдалеке проклятия в сторону Бомгю и звонкий смех Кая, - и как ты вообще собрался поднимать меня, если сам слепой? Он не удерживается от ехидцы в голосе и слышит смешок. - Уж я-то побольше тебя таким проходил, поднять точно сумею. А тебе пока сложно привыкнуть. Тэхен молчит, позволяя Сесилю помочь ему встать и опираясь о друга, как о единственный столб во время бури. - Станет ли когда-нибудь легче? – только и спрашивает он, чувствуя горечь. - Конечно, - Сесиль сжимает его руку, - разве ты жалеешь? - Нет, - машет головой Тэхен, - я никогда бы не отступил назад, даже зная, что мироздание потребует взамен. Зрение и половина силы – меньшее, чем я был готов отплатить за спасение Бомгю и Кая. К тому же, в какой-то степени это было справедливым: лишить меня того, что ты добровольно отдал ради моего обещания однажды. Сесиль усмехается. - Разве ты так и не понял, что тебе не нужно было за это платить? - Мироздание зло на меня, - Тэхен пожимает плечами, - я натворил много дел и склонил тебя не на ту сторону, как, наверное, ему кажется. Так что объясняй это нашему создателю, не мне. - Зло не зло, а ты все же уничтожил угрозу, - хмыкает Сесиль. - История еще не закончена. Подручные псы остались живы. - У нас еще будет возможность разобраться с ними. Тэхен кивает, улыбаясь, и ступает в поселение, тут же окунаясь в шум и краски жизни. Мертвых не вернуть, но можно помнить и прожить за них каждый последующий день.

➴

- Хорошо здесь, - с характерным причмокиванием оторвавшись от чаши, довольно произносит Чонин, потягиваясь и с прищуром оглядываясь по сторонам. Резиденция стражника Поднебесной в ночное время суток оказывается донельзя спокойной. Лес манит притягательной темнотой, скрывающей в себе что-то столь же древнее, что сравнимо лишь с энергией хранителя, обитающего здесь. Природа впитала ее в себя, навеки изменившись, будто обретя своеобразную форму сознания. И все же, если поддашься этому обманчивому впечатлению умиротворенности, выгляни в окно с другой стороны дома и увидишь там горящие огни поселения клана Приходящих во Тьме, где спокойствием не пахнет вовсе, если речь заходит о ярмарках и празднованиях, как сейчас. - Под стать Тэхену, - соглашается с ним Минхо и смотрит в сторону темной комнаты за пределами веранды, - нам, кажется, пора. Задержались здесь уже. - Тэхен нам после таких гулянок у Калиана и Сакагавы сам подольше оставаться разрешил, - отмахивается Чонин, разморенный алкоголем, - но, конечно, можем уйти, если ты боишься услышать что-то не то. - Что “не то”? – выгибает бровь Минхо, - Бомгю укладывает Тэхена спать. - Знаю я, как он спать его укладывает, - закатывает глаза Чонин, - только оправдывается тем, что Тэхен чуть выпил. Да он трезвее Сесиля выглядел! Минхо шипит на него. - Ты! Оставь свои рассуждения при себе, бесстыжий мальчишка! - Да ладно тебе, Минхо! Как будто ты не тысячи лет на свете живешь, что так стесняешься об этом говорить. Или… подожди, у тебя, что, никогда не было…? А ведь верно, я же никогда тебя с ни с кем не видел… Минхо кидает ему чашу в лоб. - В тебя Джозиас вселился, наглец?! Забыл, как в древности за неуважение к старшим получал? - Ой, все-все, - смеясь, отвечает Чонин, потирая ушибленный лоб и осторожно отодвигаясь от осколков чаши, разлетевшихся по столу и полу и кое-где даже оказавшихся на его одежде, - домой, так домой. Резиденция хранителей страны восходящего солнца еще долгое время оказывается погруженной в хаос и ругань после возвращения своих хозяев. Однако все затихает перед самым рассветом, и природа благодатно вздыхает, облегченная, что буйства, наконец, закончились. Трава тихо шелестит, когда вместе с первыми лучами солнца резиденцию через главный ход покидает одинокий силуэт. Чонин взмахивает рукой, лиловой вспышкой открывая портал и в него входя. Поселение павшего клана кицунэ, одного из сильнейших, что видел мир, оказывается под завесой плотной тишины. Она не временная, как бывает в жилых местах, пока все спят, но мягкая и ненавязчивая. Вечная, потому как больше ни один бывший житель не пройдет по этой земле и не встретит новый день. Роняя горькие слезы на широкие развилки, Чонин бредет вдоль домов, вливая в себя алкоголь из старой фляги, не сдерживая отчаяния и тоски, что копились в нем каждый день, никогда не утихая все эти столетия. В каждом уголке, что он видит, лежит труп. Сухонькой старушки ли, которой однажды он помог донести корзинку яблок, улыбчивого мальчишки ли, которому так понравился сделанный стражником на скорую руку воздушный змей, или совсем юной девушки, краснеющей до пунцовых пятен от его ненавязчивых комплиментов о ее красоте, мертвые тела видятся ему везде. Чонин не может избавиться от них ни днем в окружении живых, ни ночью, когда кошмары продолжают мучать, зовя и зовя его сюда, шепча, что здесь все еще можно спасти кого-то, вдохнуть в него новую жизнь. Кого здесь возрождать из пепла, если все уже давно захоронены после страшной резни? Чонин не ходил сюда десятилетиями, старательно сдерживая себя, пытаясь двигаться дальше, но сегодня он проиграл. А потому, напиваясь, он представляет залитые солнечным светом улочки, вдоль которых то и дело снуют вечно занятые чем-то и сверкающие озорным настроем жители. Чонин представляет мужчин и юношей, смеющихся во все горло и несущих на спинах необходимую для охоты провизию, а затем превращающихся в сильных, породистых кицунэ самых разных оттенков, подбирающих сумки и скрывающихся в черте леса. Восстанавливает в памяти, как один из них в зверином облике даже успел подмигнуть хранителю. Он вспоминает о трясущейся, будто на краю пропасти, девушке, с отчаянием в глазах протягивающей своей давней подруге букет и даже не надеющейся на взаимность и одобрение жителей. Он прокручивает в голове и то, как все радовались, а родители целовали их в обе щеки, без препятствия принимая выбор детей. Он вспоминает непоседливых, но столь невинных детей. Счастливых матерей, любовно оглаживающих стремительно растущий живот своей давней подруги. Дедушку и внучку, с радостными улыбками бегущих на рыбалку, пока из дома бросаются шутливые угрозы в их сторону. Он вспоминает грозную и несгибаемую Йеджи, столь рано вступившую в должность главы, но искренне любившую тех, за кого несла ответственность. Вспоминает ее улыбку, голос, злость и легкие объятия, растворившиеся с первым ветром. Чонин вспоминает и его. Кицунэ с белой, императорской окраской шерсти, что любил амулеты, стрельбу из лука и заботиться о своих близких. Кицунэ, что прикасался к Чонину, как к какой-то хрупкой драгоценности, целовал с улыбкой и пел песни, которые отпечатались в его сердце. Хенджина с копотью на щеке, обернувшемуся к нему с усталой улыбкой на лице, что прошептал: - Это не твоя вина, Чонин. Спасибо и прости, мой маленький лис. Хван Хенджин растворился на его глазах, осел на землю вместе с безжалостными ударами, добровольно отдавший жизнь, не в силах смотреть на выжженную землю, порушенные дома, повешенную сестру и друзей, что уже никогда не вернутся. Последний выживший, продержавшийся до рассвета. Умерший с израненным воем в лисьей форме, воспевающий реквием за резню, к которой был столь слеп тот, кто их всех породил. Откинув флягу в сторону, Чонин утирает рот и пробирается на поляну, где раньше были кролики. Где теперь все кицунэ захоронены. Сотни лет назад они с Минхо копали им могилы в спешке, и другу иногда приходилось поддерживать его, когда Чонин падал на колени и бессильно выл при виде очередного, уже которого по счету тела. Он останавливается на самой границе с могилами. Вдруг сквозь ткань кимоно просвечивает кулон, озаряясь изумрудным блеском. - Опять…. Работает так, будто ты жив. Даже эта единственная оставленная мне после тебя вещь и та уже слишком стара, чтобы продолжать существовать. Я слишком долго цепляюсь за тебя, да? Чонин опускается перед безымянной могилой, точно помня, кого в ней своими же руками похоронил, и тихо шепчет: - Я люблю тебя. Прости.

➴

Тэхен слегка раскидывает руки в стороны и осторожно ступает вперед, отчаянно цепляясь за ощущение твердого бетона под ногами и прогоняя прочь мысль о пустоте, что расстилается впереди, только неправильно ты ступи. Он знает, что не упадет, потому что на крыше есть ограждение. А у него есть Бомгю, что всегда подхватит его. На руку ложится чужая ладонь. Теплая, человеческая. Бомгю аккуратно прижимает его к себе, поглаживая по спине в успокаивающей манере. - Ты молодец. Так хорошо справляешься. - Я трус и слабак, - Тэхен едва не сплевывает от досады, ненавидя, что не может избавиться от этого глупого страха. Столько лет жил, чтобы сейчас бояться простой потери зрения. - На твоем месте я вообще бы плакал каждый раз, когда мне приходилось вставать с кровати и отпускать руку тех, кто ведет меня, а ты сам проявляешь инициативу, - он ощущает, как Бомгю пожимает плечами, - а сейчас повернись. Мне нужно завязать тебе глаза. Тэхен послушно выполняет требование, концентрируясь на ощущении гладкой ткани повязки, оборачивающейся вокруг его глаз и закрепляющейся на макушке. Вздохнув, Тэхен растворяется в нем. Эта повязка, что он изредка носил в особо тяжелые моменты принятия своего нынешнего состояния, давала ему ощущение покоя и безопасности, будто ограждая от той угрозы, что может возникнуть из-за его уязвимости. Когда-нибудь Тэхен обязательно привыкнет, однако окончательно избавиться от нее теперь ему не под силу. Не захочет, как не пожелал отпускать руку любимого человека в последние мгновения его жизни. - Солнце не начало всходить? - Нет, - Бомгю нежно целует его в лоб, - не переживай, не пропустишь. - Ты, шутник, можешь даже не сказать мне о том, что рассвет уже наступил. - Право слово, что ни день, то обвинения, - оскорбленно бормочет Бомгю, и Тэхен ударяет его локтем. - Как будто они не обоснованы. Проще мафиози поверить, чем тебе. - Какой же ты жестокий, - вздыхает Бомгю и кладет голову Тэхена на свое плечо, - о, первые лучи пробиваются. - Навестим сегодня дядюшку Чжао? - Конечно. Кай с нами? - Он уже был на кладбище вчера, но думаю, не откажется, - Тэхен усмехается, - в конце концов, остатки духа Чжао Лисиня быстро устанут от моего присутствия, если его не будет рядом. Не знаю, как этот старик, ругавшийся со мной, едва я просто переступлю порог его паба, смог терпеть меня целый месяц. - Он любил тебя. В своей манере. - Знаю. Я его тоже ценил… в своей манере. - О, да, - Бомгю смеется, - так, как умеешь только ты. - На что это ты намекаешь? – Тэхен угрожающе прищуривается. - Ни на что, милый. Сеул сегодня красивый, - Тэхен прикрывает глаза, зная, что за этим последует, - но не такой, как ты. - Льстец! Тэхен так же наигран, как и Бомгю, заставляя того искренне смеяться. Стражник замирает, завороженный. - Знаешь, мне бы так хотелось тебя сейчас увидеть, - негромко говорит. Бомгю смеяться прекращает и нежно по спине его поглаживает. - Даже если ты больше не можешь, я всегда здесь, рядом. - Да, это самое главное, - рассеяно отвечает Тэхен, - мне стоит благодарить мироздание за то, что подарило шанс вновь воссоединиться с тобой. - Не напоминай, - он практически видит, как Бомгю закатывает глаза, - терпеть его не могу. - Тише ты, оно ведь все слышит. - Ну и пусть. Чего мне бояться, если ты со мной рядом? Тэхен поджимает губы. В голове вновь всплывает мысль, которую он не переставал прокручивать в своей голове все прошедшие дни. - Когда-нибудь и это закончится. Ты уйдешь, а мне придется доживать вечность в одиночестве. - Мы что-нибудь придумаем, - Бомгю сжимает руку на его плече, - а пока не будем думать об этом, ладно? У нас с тобой еще приключений на все десять жизней. Тэхен усмехается. Им предстоит пройти еще не через одно испытание. Но уже сейчас и Бомгю и Тэхену места много. И когда-нибудь обязательно станет окончательно спокойно. - Кстати, Бомгю? - М? Тэхен улыбается и прижимается ближе, нежно целуя человека, что в каждой жизни находил и завоевывал его сердце, растапливая холодное озеро, в котором он неустанно тонул, вновь делая стражника Поднебесной простым семнадцатилетним мальчишкой. В небе горят три звезды. - Я… тебя… люблю.

Конец.