Букет венчальный

Запах хлорки и дурно пахнущих лекарств как-будто впитался в бетонные стены больницы, растворился воздухе, навеки увековечив в себе горестные слезы утраты и нескончаемые болезни. Флуоресцентные лампы развеевали мельтешачий холодный свет, накидывая пугающий полумрак на дальние, особо недоступные углы. Стулья, гордо выставленные в кривой ряд, прогибались под тяжестью ватно-слабого тела. Нездоровый сон подправленный темными кошмарами, шаркающие томные шаги, гудение телефонного звонка на стойке сестринского поста, — вынуждали вздрагивать от пробуждения каждые двадцать-тридцать минут. Его колотила мелкая дрожь от холода и возбужденной паники. Он слышал содрагающий его разум кашель с блювотными позывами, и боялся, что этот приступ, звуки которого он слышал через фанерную дверь палаты, будет последним, что услышит. Сердце щемит больным трепетом от воспоминаний их первой встречи в нагретой летним зноем ночи. Она нежно всхлипывала, опершись левой ручкой о дерево, а во второй держа туфлю со сломленным каблуком. Он очарованный её красотой под светом фонаря, не смог бросить бедняжку изнывать от безысходности. С хлиплого, довольно неуверенно согласия она легла в его руки и казалась совсем миниатюрной, состоящей из бледно-розового фарфора куклой. А потом перед ним закружились сотни их свиданий; неловкие объятия; первый, подло сворованный поцелуй; громкая близость на белых, смятых от метаний тел простыней. Затем, самое важное из всех присутствующих воспоминаний событие, которое он никогда не забудет даже под пугающии дурманом амнезии, — темно-синий бархат коробочки, которая так нежно хранила бриллиантовое кольцо. Теплый майский день согревал своим значением в их жизнях. Она стояла перед ним в тонком белом платьице, скрываемая вуалью ласковой фаты, держа перевязанные грубым жгутом ею так сильно обожаемые розы. Разморенный теплом воспоминаний, он очнулся от скрипа дверных петель. Перед ним нарисовался рослый, коренастый мужчина в заношенных брюках и синей рубахе, поверх которой был белый халат. Его лицо казалось серо-зеленым, осунувшимся от недосыпа, с залегшими тенями и бесноватым взглядом. — Владимир Александрович, — врач позвал его на грани слышимости, — Идите домой, Вы своим нахождением здесь ничем ей не поможете. — Что с Ларой? — его руки опустились на чужие плечи, нагло сминая засаленную ткань халата. — Я слышал! Ей снова плохо! Голос срывался с громкого шепота на визг резаного животного. Владимир пытался найти в чужих глазах надежду, которая заставила бы его жить дальше, пытаясь спасти любимую и не опускать руки, когда вот-вот всё наладится. — Владимир, — врач пытался вырваться из оков, которые сейчас его сдавливали огромными ладонями, — Увы, но Ларисе Николаевне мы уже помочь ни чем не можем. Слова, которые кирпичной стеной упали на него, прижимая к полу, как мелкую блоху, не давали вздохнуть. Он пробился на пролом к своей любимой, оттолкнув доктора от двери, опрокинув чашу немого равновесия и спокойствия. Его Лара лежала на больничной койке, такая же бледная как и простыня, скомканная и помятая, уничтоженная коварной болезнью. Её губы по прежнему алые, только теперь окрашенные кровью, засохшей пигментными пятнами и затёкшей в микротрещины кожици, оставаясь резкими мазкам на подбородке. Владимир приземлился на колени возле кровати, встречаясь чашечками с жестокостью кафеля. Он дрожащими пальцами, едва касаясь, прошелся по прохладной коже, пытаясь найди усмирение среди её почти незаметного пульса. Лариса разомкнула сухие губы, приоткрыла налитые свинцом веки, чтобы лунный свет подсветил голубой камень глаз, светящихся в темноте словно мотыльками. — Володя, люблю тебя, — её болезненный шепот полоснул по слуху, воскрешая надежду и последнюю полудохлую бабочку, которой едва хватало сил прорезать себе путь где-то между желудком и легкими, чтобы добраться до сердца и разорвать его в клочья. — И я тебя, Ларочка… Он слушал чужое дыхание, фиксируя каждый вдох и выдох, чтобы навсегда запомнить её размеренный ритм жизни. — Проси всё, чего хочется, Лар, — Владимир поднял стеклянный взгляд на любимую, впечатываясь в остороватые черты ласкового личика, — Всё сделаю… Она зарылась в его спутанных волосах, перебирая пальчиками несколько прядок, затем перемещаясь на щеку, тронутанной трёхдневной щетиной. — Я хочу, чтобы ты сейчас ушёл домой хорошенько выспаться. Последнее слово она выговорила сковь рвущийся кашель, который всё же настиг её, выворачивая внутренности и награждая новой порцией крови, вырванной из лёгких. Он встал на дрожащие ноги, повинуясь просьбе, надеясь, что вернётся сюда завтра и увидит свою драгоценную Лару, обнимет за тонкие, — как корка льда на реке — плечи. — И, — она пыталась ухватить ртом воздух, — Обещай, что принесешь мой венчальный букет мне на могилку. Он замер в дверях, хватаясь за дверной косяк, пытаясь найти силы для удовлетворительного ответа. Что-то больно кольнуло в левом боку, выбивая остатки гордости и слезы, обжигающими дорожками, потекли по щекам, залегшись где то в основании шеи маленькими озёрцами. — Я хочу, чтобы частичка нашей любви всегда была рядом со мной, Володь, — Ларочка пыталась протянуть к нему руку, но он находился так далеко, что настигнуть будет тяжело и невозможно. Владимир ушёл, оставил после себя лишь шлейф тоски и безграничной любви. Но он так и не услышал последний мучительний вздох, который разрывал её грудь тяжелым хрипом и хлюпаньем крови, заполняющей легкие. Он так и не услышал угасающий пульс сердца, которое билось в унисон с его, создавая свою уникальную мелодию любви. Но осознать ему пришлось это только там, где-то далеко, за окраиной города за черной оградкой засыпающей могилы. В его руках подрагивал усохший букет роз с расщипляющимся жгутом. Некогда нежные бутоны роняли хрупкие лепестки на землю, унося с собой воспоминания теплых прикосновений, бурлящей вулканом влюбленности и медленно тлеющего в левом желудочке счастья, но принося с собой холодные отголоски накатывающей тоски. Лара тихо лежала под могильной плитой, зная, что он для неё сочинял свои чувства, превращая их в бесконечные строки слов и особо трепетные объятия под луной с изыском страсти. Он лег на пуховое одеяло снега рядом со своей Ларой, аккуратно кладя руку на могилу, боясь повредить покой смерти, согреваясь остатками любви, которые он будет делить один, но так, чтобы хватило на двоих.