Горечь

Энджел опирается на перила балкона второй парой рук, и с редким меланхоличным удовольствием делает затяжку. Сегодня на улицах удивительно тихо, хотя в стенах отеля кипит мирная суета. Тонюсенькие, приторно сладкие сигаретки, любовно предоставленные Валом, остались в студии. Вместо них Энджел курит настоящие сигары. Хорошая штука в самом деле. Крепкая, почти до отвратительного горькая. Идеально перебивает остатки слащавого привкуса от дыма Вала, наилучшими образом отбивает тот же приторный запах, от которого мех Даста уже не одно десятилетие не может отмыться. Временно. Потому что ублюдок бесится даже от такой малой толики протеста. Потому что ублюдок ненавидит терять контроль над своими игрушками даже в самых незначительных вещах. — Ах, какая неожиданная встреча, мой дорогой друг! Разве эта ночь не удивительно прекрасна? У Энджела выдержка хорошая. Энджел давно уже не вздрагивает от внезапно появляющихся за спиной индивидов. Правда, с трудом заставляет себя не пустить в лоб придурка пулю. Или всю обойму. В зависимости от настроения. Слушать нотации не хочется. Как и сдохнуть от рук улыбчивого ублюдка. Даст закатывает глаза. Если ему придется сегодня иметь дело с ещё одним раздражающим дерьмовым повелителем ада, он точно сорвётся на кого-нибудь. Вероятно на Чарли к своему неозвученному стыду и яростному осуждению Вэгги. Какой отстой. Иронично, что ненавидящий его образ жизни и стиль общения, Аластор сам навязывает свою компанию. Иронично, но не удивительно — в маленьком проекте мечты принцессы не то, чтобы много развлечений. В следующий раз нужно будет оплату стрясти — не в характере Даста кого-то за бесплатно развлекать. И чтобы Бэмби не расслаблялся. А Аластор знает, когда давить побольнее. Понимает, когда чужое присутствие особенно нежелательно. Упивается чужой болью, когда распотрошенная рана начинает гноиться. Энтони не дурак, и имея дело с манипуляторами всю свою жизнь и не только, сам знает на какие реакции они рассчитывают. Знание не всегда помогает справиться. Энджелу дышать давно не нужно, и накопившийся в лёгких ядовитый дым он выдыхает с особым удовольствием. Он действительно не любит горечь, но она слишком хорошо его отрезвляет. — У тебя отвратительно хорошее настроение, Смайлз. Сколько несчастных душ до меня ты сегодня замучил? Смех рядом раздается искаженный и фальшивый. Серьезно, неужели повелителю так трудно сменить старые пластинки. Хотя, вероятно, он получает извращённое удовольствие, мучая многострадальные барабанные перепонки других демонов невыносимыми звуками. Энджелу не нужно смотреть на чужое лицо, чтобы знать, какое выражение лица у его нежелательного собеседника. Насмешкой и самодовольством от Аластора за километр несёт. Энтони сам усмехается и достает из внутреннего кармана пиджака портсигар. Старый. Очень хороший. Он — одна из немногих его драгоценных вещей. Сокровище с которым он так боится расстаться, что никогда с собой не носит, чтобы не украли, чтобы Валентино не отнял. Портсигар сестра подарила. Он протягивает его собеседнику то ли как мирное подношение, то ли как завуалированную просьбу заткнуться, и старое радио на секунды смолкает. Это облегчение если честно. Энджел косит глаз в чужую сторону, и смеётся чуть более честно от немного ошеломлённого, но все ещё застывшего в гримасе улыбки лица. Аластор все же принимает сигару и Энджел милостиво поджигает ее зажигалкой, а не своей собственной сигаретой. Кто бы что не думал, он знает о чужих границах, имея за спиной столько взаимодействий с другими демонами. Древнейшая профессия во всех мирах, что уж тут. Отвратительно. Но ничего не попишешь. Свое же сокровище Даст надёжно прячет в пушке. Радио демон даже не дёргается. Какой прогресс. С удивительным удовольствием, Аластор делает затяжку и где-то в изгибе его оскала мелькает что-то ностальгическое. Это почти мило. Почти, потому что от следующих слов Радио демона Энджел почти до остатка мозга глаза закатывает и царапает ухоженными когтями красивую древесину перил. — Не знал, что у тебя есть вкус к подобным вещам, — почти мурлычет раздражающее древнее радио. Как банально. Конечно, старая ханжа не может сделать комплимента попутно не оскорбив. Это не удивительно, но не то чтобы он намерен терпеть пренебрежение даже от кого-то более сильного, когда может себя защитить, пускай и словесно. Иногда, его упрямство и безрассудство пересиливают здравый смысл. Ну или его остатки в соженном наркотиками мозгу. Энджел хер ещё с ним сигаретами поделится. Ни в жизнь. Или после. Не заслужил. — Не знал, что ты так легко примешь хоть что-то из моих рук, Смайлз, — услужливо щебечет Энджел. — Мало ли где до этого побывали мои сигареты. Только когда уголок чужой ухмылки и нижнее веко дернулись, Даст позволил себе от души рассмеяться. Может быть не все ещё потеряно. Горечь на языке отвратительно приятная. Особенно под звуки возмущенного радио. От дыма он почти не задыхается.