Ничего особенного

      Мобильник в руках больше раздражал, чем приносил пользу. Зинченко и сам не знал, зачем уже битый час крутил его, зажав между пальцев, вместо того чтобы наслаждаться долгожданным отпуском.       Солнце ещё не достигло своего пика, и времени для купания в Сиамском заливе оставалось предостаточно, только вот Леонид Саввич, который сам стал инициатором отдыха под пальмами, ни хрена не отдыхал.       Он даже расслабиться толком не мог. Хотя все проблемы, казалось, остались позади. Рука восстановилась, он работал в «Аэрофлоте», как когда-то мечтала Ирина; экипаж, с которым он летал много лет, наконец вновь сошёлся на одном борту; а Лёша Гущин — напарник и теперь один из близких людей — из стажёра превратился в полноправного второго пилота.       И, пожалуй, последнее было для Зинченко проблемой.       Телефон он крутил именно потому, что уже который день хотел позвонить на большую землю и услышать развесёлый голос своего стажёра. Здесь, в провинции Сураттхани, на острове Ко Тао, именуемом ещё «Черепашьим островом», было до ужаса скучно. Леониду казалось, что в кабине самолёта и то веселее — особенно если под боком трындит Гущин обо всём на свете: начиная от густой облачности и заканчивая тем, что пятна на солнце вскоре дойдут до максимума. И откуда он только эту чушь брал? Леонид не знал, но ловил себя на мысли, что ему нравится слушать Гущина.       А ещё Лёша периодически читал ему. Брал в полёт современную литературу и насиловал воображение командира всякими орками и вампирами. И Леонид Саввич терпел. Терпел, потому что, как оказалось, любил живой голос Гущина. Полюбил его ещё с того момента, когда в динамике раздался взволнованный вопрос: «Как Вы, Вы в порядке?».       Зинченко тогда отчётливо почувствовал, как сильно колотится сердце.       «Живы», — стучал разум, хлопая в ладоши. И как важно было услышать Валеру. И как важно — слышать Лёшу на протяжении всего полёта. Его незримая поддержка придавала сил, и только благодаря своему стажёру Леонид Саввич тогда смог.       Мобильник по-прежнему тяжело лежал в ладони — словно Леонид держал в руке булыжник. Взгляд скользил по белому песку, по которому то и дело пробегала мелкая живность, а пальцы упрямо продолжали крутить гаджет.       Почему он не решался позвонить? Леонид и сам не знал. Вроде не пацан — чего тушеваться? Но ощущал он себя как-то неправильно. Вроде бы он здесь, с семьёй на отдыхе, должен налаживать связь с любимой женой, а мыслями всё равно витает в другом месте. Точнее — не где-то, а в Москве, в кабине самолёта, рядом с Гущиным.       И как этот непутёвый стажёр вообще без него там справляется? Как общается с другим командиром? Дерзит или нашёл общий язык? От последнего под рёбрами неприятно кольнуло. А вдруг Лёшка за эту неделю, что Зинченко отсутствует, переметнётся к кому-нибудь другому? Не то чтобы Леонид Саввич всерьёз об этом беспокоился — в конце концов, это работа, и график могут поставить как угодно, — но всё же где-то внутри свербило.       Не хотел он, чтобы Лёшку кто-то забрал. Привык Леонид и к выкрутасам Гущина, и к его безрассудству, и к нему самому прикипел — так, что не представлял себя в кабине с кем-то другим. Его даже не прельщала мысль стать инструктором по возвращении из отпуска, хотя руководство «Аэрофлота» настойчиво намекало, что именно эту должность ему и припишут. А это означало лишь одно: в некоторые дни всё же придётся летать с другими пилотами и стажёрами.       Но отчего-то Зинченко этого ой как не хотелось.       Рядом на шезлонг приземлился Валерка. Он только что вышел из воды, и крупные капли стекали по загорелому телу, пачкая полотенце, небрежно накинутое на деревянный гамак.       Ирина находилась где-то неподалёку — Леонид особо и не вдавался в подробности. На днях она познакомилась с женщиной из Смоленска, отдыхавшей здесь с двумя отпрысками, и они быстро нашли общий язык. Леониду даже казалось, что жене интереснее болтать с новоиспечённой знакомой, нежели проводить время с ним.       И по этому поводу у него тоже не было расстройств. Что, в свою очередь, давало пищу для размышлений.       Валерка рядом откинулся на шезлонг и вытянул ноги, блаженно закрыв глаза. Руки его покоились на животе, весь вид был донельзя довольным. Ну хоть кто-то из семьи Зинченко по полной вкусит этот отпуск под пальмами.       — Может, уже наконец-то позвонишь ему? — Леонид так засмотрелся на загорелого сына, что не сразу понял: Валерка приоткрыл один глаз и обращается непосредственно к нему.       Вопрос ввёл в ступор. Сердце вдруг пропустило удар. На секунду Леонид Саввич потерял лицо — оно стало растерянным, почти чужим, — но потом он быстро взял себя в руки.       — Ч… — Леонид ненавидел себя в этот момент. Он — твердолобый, принципиальный, опытный пилот международного класса, командир со стажем — и вдруг заикается перед собственным сыном, который застал его врасплох. — Что? — вторая попытка увенчалась успехом. Голос стал твёрже. — О чём ты?       Сын по-доброму усмехнулся и, снова закрыв глаз, откинулся назад. Одна из перистых пальмовых веток тенью легла на половину лица, оставив на коже иллюзорную татуировку.       — Не о чём, а о ком, — поучительно поправил Валерка и невозмутимо добавил: — О Лёше, стажёре твоём, конечно же.       Хорошо, что рот Леонида в этот момент пустовал. Иначе он бы точно чем-нибудь подавился.       — С чего я должен ему звонить?       Валера неопределённо пожал плечами.       — Может, потому что он твой друг?       Слово «друг» к Гущину было слишком громогласным. Леонид и сам не мог дать точного определения их отношениям, которые после Канву вышли за рамки рабочих, но в то же время так и не доросли до дружеских. Это было что-то между «я готов провести с тобой выходные» и «Гущин, не могли бы Вы соблюдать субординацию при посторонних?».       А ещё — это мешающее, зудящее чувство, преследующее Зинченко с того самого момента, как он остановил Лёшу и не позволил ему укатить в закат на красненьком аэроэкспрессе. Слишком тёплое. Слишком настырное. И ведь Сашу он непросто так в рейс взял — не хотел видеть понурого Гущина в соседнем кресле. Лучше уж пусть улыбается в свои тридцать два и излучает свет, чем выглядит, как побитая собака.       — …и относишься ты к нему по-особенному… — продолжил Валерка.       Леонид Саввич резко сдвинул брови к переносице; между ними пролегла глубокая складка. Он посмотрел на сына исподлобья — как в прежние времена, когда Валера, по мнению Зинченко, делал что-то неподобающее. Одним словом, был балбесом.       — Что значит «по-особенному»? — Леонид Саввич старался сохранять равнодушие, но внутри сердце будто споткнулось, а затем начало отбивать неровный, сбивчивый ритм.       Он ведь не мог быть таким очевидным… Да и в той самой «особенности», с которой якобы относился к Гущину, не было ничего особенного. Да, выделялся среди других этот бывший военный лётчик: машину чувствовал хорошо, руки — как крылья; геройствовал там, где Леонид не смог, а должен был бы; сына вытащил, его до последнего держал…       Ничего особенного ведь, да?       Так почему же обычные вопросы — «как настроение, как спалось, Леонид Саввич?» — которые Гущин задавал каждое утро перед вылетом, ложились на сердце тёплым одеялом?       Потому что у него уже давно никто не спрашивал обыденного «как настроение». С Ирой они перешли в ту стадию, когда лишний раз разговаривать не хотелось. Все беседы крутились либо вокруг Валеры, либо вокруг её рабочих сплетен.       Отдых должен был реанимировать их брак, но, кажется, лечение, выбранное товарищем Зинченко, с треском провалилось.       Потому что даже под этими пальмами он сидел в одиночестве.       И, как обычно, думал о стажёре.       — Нууу, — загадочно протянул сын, — просто особенно. Друзья ведь могут относиться друг к другу особенно? — Валера пустился в свою философию. — Вот, скажем, когда у тебя много друзей, а среди них есть только один, которому ты до конца доверяешь, вверяешь едва ли не жизнь, за которого готов горой стоять. И иногда… Иногда к этому другу более тёплые чувства, чем может предполагать дружба.       Леонид Саввич нахмурился ещё сильнее. Валера нёс откровенную ахинею — как Гущин, ей-богу, когда хотел понервировать его в полётах.       — Ты где этого понабрался? — лучшая защита, как известно, нападение. Зинченко-старший никогда не позволил бы залезть внутрь своей души кому бы то ни было.       Умом он уже начинал понимать, что именно имеет в виду Валера.       Но принимать эту мысль как аксиому своей жизни — отказывался.       Не было у него ничего особенного к Гущину. И Гущин не был никаким особенным.       Так почему же глаза уже привычно искали стажёра в аэропорту, стоило только там оказаться? Почему уголки губ упрямо дёргались, когда Гущин чуть несерьёзной походкой шёл к нему навстречу? Почему взгляд скользил по такому знакомому телу в этой чёртовски идущей ему форме, а жар, который Леонид испытывал слишком давно — кажется, в какой-то другой жизни, — поднимался изнутри и медленно расползался по телу?       Где он свернул не туда?       — Да так, нигде, просто философствую, — небрежно ответил Зинченко-младший.       Его лицо ласкало солнце; Валерка счастливо жмурился и выглядел до смешного довольным, словно только что узнал, что выиграл миллиард. На отца он не смотрел — глаза были закрыты, будто разговор этот его вовсе не касался.       — Ну подумай, пап, — продолжил он через время. — После Канву каждый твой приход домой начинался с фразы: «Нет, ну вы представляете, Гущин…». А до Канву? Только он тогда был не Гущиным, а стажёром. И говорил ты о нём ровно столько же, — Валерка сделал паузу. — Я не припомню, чтобы ещё чьё-то имя так часто звучало за нашим столом.       Леонид Саввич вспыхнул, как фитиль от огня. Хорошо хоть краснеть он разучился — иначе выглядел бы совсем уж нелепо. Но внутренние ощущения игнорировать не получалось.       Валеркины доводы были слишком… Очевидными.       Не было в Гущине ничего особенного — и всё же он по-особенному зацепил ещё в первую встречу.       Опоздавший, лохматый юноша с отвратительными характеристиками, дерзостью во взгляде и пренебрежением в общении. Конечно, он сразу вызвал раздражение. Но было и кое-что ещё — то, что вспыхнуло в тот же день. То, что Леонид Саввич тут же подавил и всеми правдами и неправдами попытался выкорчевать вместе с самим хамоватым лётчиком.       Только Смирнов, будь он неладен, в этот раз тоже дал отпор. Словно заразился от Гущина. И отстоял пацана.       А потом Леонид Саввич понял: правильно всё Смирнов сделал. Упустили бы талант.       Но искра, что однажды вспыхнула и которую Зинченко был уверен, что пресёк на корню, снова дала о себе знать. Когда именно — сказать было сложно. Вероятно, после того жуткого, отвратительного полёта. После Канву.       Сначала пришли благодарность и уважение. Гущин, как и его Валерка, немного вырос и поумнел. Нет, безрассудство и вспыльчивость никуда не делись, но к полётам он стал относиться серьёзнее. Да и с Андреем отношения наладил. Леонид Саввич даже несколько раз становился свидетелем того, как они договаривались провести выходные чисто мужской компанией. И это не могло не радовать.       Пока Леонид Саввич восстанавливался, Лёша всегда вертелся где-то рядом. То довозил сам — на машине командира, но всё же, — когда время позволяло. То помогал по дому, если Валера в одиночку не справлялся. То просто заскакивал перед вечерними рейсами — узнать, как самочувствие. Даже Ирине он понравился.       — Вот умеет же очаровать, — смеялась она, когда за Лёшей закрывалась дверь. — А ты всё бурчишь на него и бурчишь.       — Потому что непутёвый он, — цедил тогда Леонид, скорее, для вида.       Он и сам понимал: незаметно для себя попал в плен этого странного очарования, в котором, конечно же, не было ничего особенного. Вон — и Валерка туда же. И жена, как оказалось.       Так что на тот момент Леонид Саввич успокоился.       Тревожиться он начал намного позже.       Тогда, когда снова зашёл спор с Ириной о работе.       «— Ты ведь действительно можешь пойти инструктором, — с воодушевлением сказала она, узнав, что Леонида хотят перевести на другую должность. — Будешь дома намного чаще. Начнём наконец в театры ходить.       Леонид окинул Ирину скептическим взглядом. Театр? Он едва не фыркнул. Когда они вообще куда-то ходили так, чтобы это было интересно обоим? Не то чтобы он не любил театры — просто постановки Ирина выбирала всегда одни и те же. Драма, романтика, надрыв. Ему же куда ближе были истории с тайной, напряжением, логикой.       Любовь Ирины к драме он не разделял. В реальной жизни её и без того хватало, чтобы ещё и выносить на сцену.       — Я ещё не решил, — в итоге ответил он с нажимом.       — Отчего же? — Ира встрепенулась, посмотрела с лёгким упрёком.       Леонид, доедавший борщ, незаметно для себя начал рвать хлеб прямо в тарелку. Мякиш быстро размокал, расползался, и смотреть на это было неприятно. Разговор шёл не туда — он чувствовал это сразу. Причин не соглашаться было больше одной.       Он хотел летать. Держать штурвал. Быть в небе. Слушать, как рядом говорит Гущин.       И этого уже было достаточно.       То, что Гущин вообще присутствовал в списке аргументов, немного нервировало. Но это была правда, от которой не получалось отмахнуться.       «Ничего особенного», — повторял он себе, упрямо возвращаясь к борщу и хлебу. Привычка. Комфорт. Рабочая связка — не более. Таких связок за жизнь у него было немало, и ни одна не тянула за собой лишних мыслей.       Только раньше он не ловил себя на том, что сама мысль о смене кабины на класс с доской вызывает внутри глухое сопротивление. Не злость — нет. Скорее, тревогу. Будто его аккуратно, без лишнего шума, пытаются оторвать от чего-то важного. От чего-то, что он ещё не до конца осознал.       Инструктор — это правильно. Почётно. Логично. Так говорят те, кто уже налетался.       А он… Он ещё не чувствовал себя тем, кто готов смотреть в небо снизу.       Потому что там, наверху, всё было на своих местах. Штурвал ложился в руки привычно и уверенно, приборы отвечали без запинки, а рядом всегда был Гущин — слишком живой, слишком шумный, слишком настоящий, чтобы не учитывать его присутствие. С ним кабина не казалась тесной, а полёт — рутиной.       И мысль о том, что всего этого может не стать — не сразу, постепенно, по расписанию, — заставляла внутренне сжиматься.       — Я ещё подумаю, — повторил тогда Леонид Саввич уже тише.       И это было первое признание самому себе, что дело вовсе не в театрах и не в должности.       Просто он ещё не был готов уйти из неба.       И, как оказалось, не был готов летать без Гущина».       Мысль оборвалась так же внезапно, как и началась.       Леонид Саввич моргнул, словно возвращаясь с глубины, и снова увидел перед собой белый песок, ленивое море и ровные ряды шезлонгов. Солнце поднялось выше, тень от пальм сместилась, оставив лицо открытым жару.       Телефон всё ещё лежал в ладони.       Он усмехнулся сам себе — коротко, безрадостно. Забавно: даже здесь, за тысячи километров от Москвы, под ровным южным небом, тревога никуда не делась. Она просто притихла, спряталась где-то под рёбрами и терпеливо ждала.       «Ничего особенного», — снова мысленно повторил Леонид Саввич.       Но он уже знал, что это неправда.       Если бы дело было только в работе, только в привычке и комфорте, ему бы не хотелось сейчас набирать номер. Не тянуло бы услышать знакомый голос сквозь шум моря. Не звало бы обратно — туда, где небо, кабина и Гущин стояли на своих местах.       Леонид Саввич глубоко выдохнул и убрал телефон в сумку.       Отпуск продолжался.       А остальное — нет.       Целый день он старался проводить больше времени с Ирой. Они даже покатались на колесе обозрения, поговорили о чём-то отдалённом, ни к чему не обязывающем. Но Лёня не мог отделаться от ощущения, что всё выходит натянуто и неинтересно. Будто они застряли в одном и том же промежутке времени, тогда как мир уже давно сделал несколько шагов вперёд.       С Ирой он больше не учился. Они знали друг друга слишком хорошо, чтобы удивляться, и слишком давно — чтобы искать новые слова. Леонид Саввич не винил её — скорее, просто констатировал факт. Так бывает: люди живут рядом, проходят через многое, а потом вдруг обнаруживают, что говорить им больше не о чем.       С Гущиным было иначе.       Тот мог трещать без умолку, перескакивая с темы на тему, цепляясь за любую мелочь, задавая вопросы, на которые Леонид Саввич и сам не всегда сразу находил ответ. И в этом было что-то живое. Настоящее. Необязательное. Не натянутое.       «Ничего особенного», — привычно подумал он.       К вечеру пляж почти опустел. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая море в густой тёплый цвет, от которого щемило где-то внутри. Леонид Саввич сидел на песке, опираясь ладонями назад, и смотрел, как день спокойно уходит, не требуя от него никаких решений.       Телефон оказался в руке.       Он даже не удивился. Не стал анализировать, не стал отговаривать себя. Просто разблокировал экран и нашёл нужный номер — тот был в памяти давно и надёжно, как маршрут, выученный до автоматизма.       Леонид Саввич нажал «вызов», когда солнце почти коснулось воды.       Гудки прозвучали коротко.       — Леонид Саввич? — раздалось в динамике, и в голосе Гущина, как всегда, было слишком много жизни.       Зинченко посмотрел на закат и едва заметно выдохнул.       — Привет, — сказал он спокойно. — Не отвлекаю?       — Да ну, что Вы, Вы не можете, — тут же отозвался Гущин и, не давая опомниться, заговорил быстрее обычного: — Как Ваши дела? Как там залив? Тепло, наверное. У нас тут холодрыга. Бабье лето как-то быстро закончилось. С экипажем всё хорошо, летаем… Леонид Саввич… — Лёша выдохнул. — А Вы когда обратно?       Зинченко на секунду прикрыл глаза. Закат почти погас, оставив на воде ровную тёплую полоску. Где-то за спиной смеялись люди, звенела посуда — жизнь шла своим чередом, спокойно и размеренно.       — Через неделю, — ответил он. — Может, чуть раньше.       В трубке повисла короткая пауза — редкая для Гущина.       — Это хорошо, — наконец сказал Лёша и тут же поспешил добавить, словно испугался собственной тишины: — А то без Вас как-то… Не то. Командир нормальный, но Вы же знаете…       Леонид Саввич хмыкнул. Почти незаметно.       — Знаю, — сказал он. — Но и ты там… Не безобразничай.       — Да я что, — возмутился Гущин, и в голосе уже проступила привычная улыбка. — Я теперь примерный.       Леонид Саввич слушал и ловил себя на том, что напряжение, державшее его весь день, постепенно отступает. Словно всё наконец встало на свои места — без объяснений, без обещаний, без лишних слов.       — Лёш, — окликнул он, сам не сразу поняв, зачем.       — А?       Но Леонид Саввич тут же стушевался.       — Ничего, — выдохнул он строго. — Работай.       — Есть, командир, — бодро отозвался Гущин.       Они обменялись ещё парой коротких фраз — ни о чём важном и сразу обо всём. О погоде, о рейсах, о том, что связь здесь не всегда стабильная.       Леонид Саввич сбросил звонок и поймал себя на том, что улыбается — едва заметно, почти привычно.       Вечер вступал в свои права. Море темнело, становясь похожим на небо — глубокое и спокойное.       Он вдруг понял, что этот разговор был ровно таким, каким и должен был быть.       Да.       Ничего особенного.