Его Воська

Они вдвоём после дискотеки в ДК по улице идут. Валера за руку её держит, пока та по поребрикам прыгает. Смеёться с неё тихо, а она ругается на него. Вечер поздний, улицу освещает лишь редкие фонарные столбы. Небо тёмное из-за тучь, которые даже лучик лунного света не пропускает, дождь начинает накрапывать. –романтично так, — выдыхает девушка и улыбается — прям как в книгах. –ага, — пробурчал Валера– как в твоих сопливых романах. Девушка возмущается и спрыгивает с поребрика. Встает на против Валеры, хмуриться: –чего это сопливых? — а разве нет? — парень смеётся, а она по плечу его хлопает ладонью. Сама же позже сдаётся и смеётся вместе с ним. Дождь всё сильнее и сильнее, Валерка свою олимпийку девчонке отдаёт и держа её за руку видёт домой. Ветер морозный и сильный, капли дождя ей по лицу бьют. Девушка глаза щурит, ойкает: –ты чего? — беспокойно спрашивает парень, когда она кулаками глаза трёт –жжёться! –что жжёться? — он кулаки её в свои ладони берёт от лица двечьего убирает. А Воська глаза свои красные поднимает, он засматривается на тот как капля слезы в каплях дождя теряется. Во круг глаз её пятна черные, будто два синяка огромных. –тушь, мать её! Парень брови схмурил, понял в чем дело. Она вечно на тушь Ленинградскую ругалась, ворчала, что та глаза щипит от воды или той же слезы. Она кулаки свои из ладоней Турбо выдергивает, опять тушь растирает на лице. — пойдём быстрее– он за плечи её тянет на себя, она спотыкается об ногу собственную, материться страшно. — не бурчи, а? –как же, я не вижу нихера, не бурчи, да? Воислава так глаза и растирает, еще чуть-чуть и глаза опухнут так, будто девушка залезла в улий пчёл. Идти еще минут пять, понимая это Валера выдыхает измученно и поглядывает на Воську свою. Жалко ему девушку. Сам думает зачем ей эта тушь сдалась: у нее от природы ресницы длинные, черные, глаза зелёные, от того и взгляд её яркий цепляет и без всяких теней, да «ленинградских». Его рука так правильно лежит на её плече, что девушка на секунду задумывается о том как они выглядят с стороны. Представляет его в точности как есть: взгляд серый, строгий, брови к переносице сводит, губы поджимает, свободной рукой кудри поправляет. Она носом шмыгнула когда себя представила потрёпанную, мокрую с черными щеками и глазами, Валера её прижал к себе, предупредил о поребрике, что б та не запнулась. Они под козырьком у подъезда остановились: — мне соседка самсу подогнала, — бормочет девушка дверь приоткрывая–хочешь? А парень хочет и урчание голодного живота это подтверждает. Хочет и самсу, и тепло, и уют квартиры её. Да останавливает его одно большое и суровое «но»: — я твоему отцу не особо нравлюсь, — Турбо взгляд в сторону отводит, плечо Воськино из своей ладони не выпускает. — нормально он к тебе относиться, — она пытается посмотреть на него, но жмуриться от боли– бляха! –глаза снова трёт. Валера еще сильнее хмуриться, обнимает её, а Воислава лицом в его шею утыкается. — если увидит нас, –хрипит он ей на ухо, зная, что он шёпота его, по коже девушки мурашки пробегают– попадёт поровну. –да не увидит он, уехал. И Валерка выдыхает, ведёт её в подъезд, после сам дверь отпирает ключами Воськинами. Она слепая как котёнок, попасть не могла битые минуты. Перед тем как лечь спать, девушка прокручивала в голове вечер. Представляла, вернее сказать вспоминала, как Турбо пакетики чая остужал, дуя на них, как бережно на глаза её укладывал их. Вспоминала как шутил над ней по-доброму: –ты крот, Воська! — а ты дурак! Домой он пошёл когда светло было, птицы рании песни свои завели, а под окнами звучал мотор знакомой машины. Она напуганно посмотрела на него: «отцовская!» Парень то не дурак, поднялся на этаж выше, подождал пока Войников в квартиру зайдёт и только после этого домой пошёл. Счастливый как в книгах, как в её сопливых романах.