Безумие

Черт… Гневно листаю все эти бессмысленные страницы древних форумов. Ничего полезного и интересного. Хотя нет, интересного тут куча. Особенно для полиции и различных спецслужб. Серьезно, я не знаю, следует ли мне на этот счет к кому-то обращаться. Я буквально сейчас сижу на форуме, где какой-то чувак год назад писал об убийстве своего кота, чтобы тот «освободил душу». Ведь чувак под ником «СвойНиколай_778» любит своего любимца настолько сильно, что дарует ему «истинную свободу». Такой логикой можно любое убийство, войну и геноцид считать благодетельностью и верхом гуманности… Опираюсь на свой локоть и чуть ли не ложусь на стол. Тут конечно так много интересностей: записи пугливых ребят-фанатиков, писавших о своей низости, способы достичь просветления через «избавления от телесной оболочки» — суицида, другими словами, и ежедневные посты админа о каких-то собраниях. Одним словом, много чего увлекательного. Но одновременно бесполезного. Возвращаюсь на домашнюю страницу поисковика, перехожу по еще одной ссылке. Она перекидывает меня на удалённую страницу. Опять двадцать пять. Снова возвращаюсь на главную страницу. Тыкаю на следующую ссылку. Страница не найдена. Аааааа…… Перехожу по другой ссылке. Загрузка. Колесико крутится, появляется, пропадает. Жду долго. Даже очень. Страница не найдена. А на черта тогда так долго грузиться? Глаза уже устали пялиться в монитор столько времени. Да и сижу я в душной университетской библиотеке уже который час. А здесь еще и пахнет так неприятно: сыростью, затхлостью и пылью — даже голова уже кружится. Потираю глаза, пытаясь так отогнать усталость. «Бог времени — гностический бог или эон, белолицая сущность с бездонными черными глазами, хранитель времени и пространства. Следит за каждым существующим миром и за их пределами, поэтому в некоторых писаниях упоминается не как Бог Времени, а как смотрящий» — зачитываю я уже наизусть выученное определение. Я открыл давно изученный мною вдоль и поперек единственный нормальный исторический сайт. Листаю дальше, там один из рисунков этого создания: скан изображения или фотка древней летописи, где на всю страницу А4 (даже больше) нарисован, думаю, чернилами безликий силуэт в мехах, у которого только глаза, как два черных пятна, выделяются на выцветшем пожелтевшем рисунке. Ниже другая работа, но уже сделанная чуть позже, в эпоху возрождения. Картина нарисована маслом с тем же самым бесконечно смотрящим куда-то белолицым существом, чью голову закрывает капюшон дубленки. И все эти рисунки — забытых многими художников, не принятых обществом философов — поразительно похожи на то, что я видел тогда, в университете. Они идентичны тому образу. От этого у меня появилось еще больше вопросов, на которые я не мог дать вразумительного ответа. Откуда я могу знать это существо? Оно реально или только моя галлюцинация? Если реально, то как это вообще возможно? Если галлюцинация, то откуда мой мозг взял этот образ? Это обрывки моих забытых воспоминаний? Что я делал тогда всю свою жизнь? Неужели был одним из этих странных сектантов, чьи посты на форуме, будто заметки полоумных людей с явными психическими проблемами? Вдруг я даже приносил кого-то в жертву?.. От такой мысли меня передергивает. Возвращаюсь к самому первому сайту, с которого гневно ушел, задолбавшись читать однотипные посты. Я ищу информацию о Боге времени, гностицизме и вообще любой херне, что косвенно связана с этими темами. Но продвижений уже который день нет никаких. Честно, я уже и не знаю, где искать информацию. Все доступные книги были прочитаны, нужные сайты просмотрены вдоль и поперек, интересные статьи на форумах скопированы вообще в отдельную папку. Но неповторяющейся информации настолько мало, что уже грустно. Зеваю. Сколько вообще времени? На часах 21:22. Черт, скоро библиотека закрывается, а дома компьютера нет… А кто там на охране сегодня? Если дед — то прекрасно, значит, могу на ночь остаться. А если тот парень… Блин, на охране сегодня тот парень. Он уже знает меня и относится ко мне очень своеобразно. Я бы даже сказал враждебно. Один раз натравил полицию, назвав меня наркоманом и бомжом, в другой устроил громкий скандал на виду у моих сокурсников, демонстративно меня выгоняя. И главное — он выгнал меня в рабочее время, когда я еще мог сидеть в библиотеке и заниматься своими делами еще часа три. И главное, даже пожаловаться не дают… Может, у знакомых спросить? А что вообще спрашивать? Я думаю, мало кто вообще интересуется этой темой, особенно в универе с техническим уклоном. Хотя, вдруг они знают какие-нибудь сайты где есть все и вся… Все же я, в каком-то плане, недавно в этом мире, всех тонкостей еще не знаю. Достаю телефон, открываю пейджер и проматываю первые контакты: этих бедных людей я уже затюкал. Мне даже кажется, что они — мои близкие знакомые — начали меня избегать из-за моих вечных, странных для других людей вопросов, да и в принципе из-за моей сложившейся репутации фрика. Особенно Дилану я осточертенел. Он уже напрямую мне говорит, чтобы я проваливал, когда снова хочу у него что-то спросить. И ведь винить его даже нельзя: меня самого бесят назойливые люди. Я понимаю, что спросить тогда мне не у кого. Оглядываюсь по сторонам. Может, у незнакомцев поинтересоваться? Блин, нет. Точно нет. Однажды я так уже сделал. Потом около часа объяснял полиции, что я трезв, здрав и все у меня хорошо. Ладно, нужно смириться: сегодня опять без продвижений в моем небольшом исследовании. Только в последний раз обновлю страницу; вдруг что-то написали — админ на этом форуме невероятно активный, на мое удивление. И действительно, новая запись: «Дорогие друзья! Хочу вам напомнить, что у нас открыт магазин на улице Экспериментальная, корпус 4, посвященный религии и мифологии! Различные книги, собрание сочинений, картин и просто атрибутику вы сможете найти здесь! Хорошего вам дня и просветления!» Я чуть не упал со стула, когда от своего собственного удивления и неподдельной радости откинулся на спинку. Неуклюже поймав равновесие, я опять устроился как ни в чем не бывало и устремил свой взгляд в потухший монитор. Так… Адрес… Нужно его записать. В заметках на телефоне быстро записываю: метро Менгелевская, улица Экспериментальная, корпус 4. На выходные теперь появились планы. Я застыл в позе невероятного восхищения, оглянулся по сторонам и понял: я уже совсем один в библиотеке, на меня уже очень пристально и агрессивно смотрит охранник и я минут десять активно жестикулировал, ничего при этом не говоря. Бля… Я дал этому парню еще больше причин считать меня сумасшедшим наркоманом и хрен пойми кем. Охранник отвел от меня взгляд, когда я начал смотреть на него в ответ. Но продолжал поглядывать на меня с недовольным лицом, будто говоря: «Проваливай уже! Я не хочу с тобой опять возиться!» И мне долго повторять не нужно. Могу даже больше сказать: я сам хочу свалить.

***

Я окружён. В своей собственной комнате, которую считал безопасной. Я окружён образами знакомых, но в то же время неизвестных мне людей. Расплывчатое лицо синеволосой девушки каждую секунду меняет свое выражение: то грустная, то радостная, то злая, то веселая. Ее глаза встают за место носа, рот неестественно расширяется, но опять сжимается — черты лица смешались, и я уже не могу точно определить их границы. Её лицо за пару секунд потеряло всю человечность. Она пытается дотянуться до меня. И я не понимаю, что она от меня хочет. Просит о помощи или наоборот, желает на меня напасть? Мне бежать или сидеть на месте? Когда до моего плеча остается пару сантиметров, она начинает исчезать. На мгновение лицо девушки проясняется и я вижу, насколько она опечалена, будто в этот момент потеряла надежду. На ее месте появляется другой образ, с которым происходит все то же самое. Мне стало мерзко, понимая, что я опять увижу это искажение человеческого лица. Я отвернулся. Мой взгляд зацепили яркие янтарные глаза в дальнем углу комнату. Белокурый парень смотрел на меня не моргая, будто видел всего насквозь. Он нагнулся вперед, вытянул руку. Я не мог отвести от него взгляд. Его рука начинает удлиняться и становится все тоньше и тоньше — теперь она не выглядит здоровой. Теперь это хрупкий человеческий скелет, обтянутый бледной кожей. Его тонкие ломкие пальцы застыли перед моим лицом. Я оцепенел, и был не в состоянии сделать даже вдоха. Я мельком посмотрел на лицо этого чудовища. Его глаза были ясными и притягательными, лицо такое же красивое, исказилось только тело. Секунда. И его нет. На его месте опять другой человек. Перевожу взгляд вновь. Старик. Дряхлый дед стоял совсем близко ко мне. Его седая борода касалась пола. Но лицо его было очень и очень доброе. В отличие от всех остальных… галлюцинаций, он улыбался. Со всем теплом улыбался. Улыбался так, будто видит сейчас перед собой самого дорогого ему за всю жизнь человека. Он тянет ко мне свою старческую, слегка дрожащую руку. За секунды его лицо начинает дряхлеть, усыхать. Глаза западают внутрь черепа — на их месте пустые черные глазницы. Кожа превращается в тонкую, ломкую обертку, которая не задерживается долго на сухом, будто вяленом мясе. Волосы, борода — все осыпается за секунды. Следом за ними выпадают зубы. Вместо теплой, живой человеческой руки — сухое, темное мясо, лишённое всей крови, оно тонко обволакивает кости. Передо мной сейчас стоит самый настоящий труп. Я увидел смерть за секунду. И я ничего не могу сделать. Знакомые, близкие мне люди искажаются, умирают, исчезают. И я ничего не могу сделать. Просто стою. Стою и смотрю. Стою и смотрю, думаю, насколько я на грани безумия. Меня пожирает чувство вины. Я столбом, в немом ужасе смотрю как они умирают на моих глазах. Они тянут руки, чтобы просить помощи? Но что я могу сделать? Как мне им помочь? Может… Они хотят просто убедиться, что я жив? Существую, и никуда, в отличие от них, не исчезну? Что мне нужно сделать, чтобы им помочь? Что мне сделать, чтобы их больше не видеть? Блять. Меня гложет совесть, что я хочу больше никогда в своей жизни их не видеть. Кажется, будто… я предаю таким образом самого себя, мою семью, друзей. Но на деле… Это же не так? Да? Я ведь не обрекаю их ни на что? Верно? Их же на деле не существует? Сам того не замечая, я начинаю расчесывать себе руки. Чешу прямо по свежим ранам, недавним ожогам, новым порезам. Боль — способ избавиться от галлюцинаций и приступов. А если не избавиться, то хотя бы облегчить их. Но сейчас что-то идет не так. Я раздираю свои руки, расчесываю старые раны, и ничего. Они не уходят. Все становится даже хуже. Это первый раз, когда я могу их слышать. Когда они нарушили тишину. В комнате уже не оставалось свободного места. Везде были фантомы изуродованных людей. Они подняли гул. Впервые. Впервые вместо всепоглощающей тишины — душераздирающие крики. Каждый из них восклицал что-то, отличное от возгласов другого. Они все вопили: и та синеволосая девушка, и старик, и парень с янтарными глазами, все. Это невероятное количество людей что-то кричало, просило, рыдало на непонятных мне языках. И единственное слово, которое я мог разобрать — это свое имя. Я расчесываю руки. Кусаю губы. Ищу свой походный нож. Мне нужно сделать больнее. Сильно больнее. Больнее настолько, чтобы я ничего другого кроме боли не мог чувствовать, слышать и видеть. Ножа нет… Рыщу по карманам, в надежде найти зажигалку. И она пропала. А людей появляется только больше, становится громче. Все они тянут ко мне свои руки, и теперь они пытаются ухватиться за меня, утащить. Куда? Я не знаю! Я пячусь назад, упираюсь в свою кровать. Они все ближе. Я боюсь. Мне страшно. Очень. Все эти десятки, если не сотни людей имеют ужасающие гримасы грусти. А их лица, все поголовно, перестали походить на человеческие. Я вижу столько боли в их глазах. Они мучаются, мучаются так же, как и я. Они в такой же ловушке. И я не могу помочь ни себе, ни им. Пропала моя комната. Я нахожусь в полной темноте вместе с этими чудовищами. И вижу только их. Все эти сотни глаз устремлены только на меня. Под когтями содран эпидермис. Все ладони в крови. Кровь во рту и по всему лицу. Я раздираю руки, прокусываю губы, грызу ногти до мяса, потом само мясо. Расковыриваю свежие раны, углубляю старые. На моих руках уже не осталось живого места. Но они не уходят. Они все кричат. Они все зовут. Они… Я сделаю все что угодно, только, господи, можно они уже уйдут! Можно я уже останусь в покое! Что мне еще нужно сделать?! Жмурю глаза. Стараюсь не думать о них. Пожалуйста… Можно я больше никогда не буду думать о них, видеть их… По моему лицу текут слезы. Во рту теперь вкус и крови, и слез. Опять вслепую роюсь в карманах в надежде нащупать этот несчастный нож. Расчесываю раны. Как же это, черт вас всех побрал, больно! Открываю глаза. Вдруг их больше нет. Их больше нет… Я наконец один! … Они трогают меня… Блять. Блять. Блять. Блять. Жмурюсь снова. Я не хочу думать. Отключите мне мозги. Пусть я прямо сейчас умру на месте, я… От каждого стука сердца раскалывается голова. Самое отвратное, что сердце делает: «ТУК-ТУК -ТУК-ТУК-ТУК-ТУК-ТУК» — вообще без перерыва. Совсем. Дышу быстро, ртом. Я в ужасной панике и успокоиться не получается И тут внезапно из всего этого гула женских и мужских голосов я слышу: — Забавный ты конечно. Тишина. Господи, тишина. Я слышу чьи-то шаги. Меня берут за руку, сжимают запястья, врезаясь ногтями в воспаленные раны. Я на выдохе распахнул глаза. Передо мной… Я? Только этот Я улыбается, он разодет эпатажно и носит мой самый нелюбимый цвет — оранжевый. И этот Я выглядит… здоровым. Он сжимает мою руку еще сильнее. Он делает все это настолько больно, будто острым лезвием сдирает с моей руки скальп. На его лице пропадает улыбка: — Ты сейчас не такой красавчик, — говорит он и наклоняется к моему лицу. Между нами сантиметров десять, я чувствую на себе его дыхание, — Что ты делал? Я пытаюсь сказать хоть что-то, но только всхлипываю и вытираю рукавами слезы, которые предательски не переставали идти. Я пытаюсь что-то сказать, но только как рыба, открываю и закрываю рот. — Что ты делал?.. — Спрашивает он серьезнее и суровее, вжимаясь своими ногтями в голое мясо. — Х-хватит! — выкрикиваю я уже не в силах терпеть эту боль от обжигающих пальцев. — Я-я просто х-хотел, — говорить сложно: голос осипший, и я постоянно всхлипываю, — изб-бавиться от них. Г-галлюцинации так ух-ходят, правда, — я оправдываюсь, словно маленький ребенок за проступок. Мою руку отпускают. Другой Я выпрямляется и отходит от меня, позволяя хотя бы осмотреться. Опять бескрайний космос, как тогда, в университете. Меня захлестнуло ужасное чувство дежавю. Я вспомнил Бога Времени и его глаза, вспомнил, что когда-то был здесь давно с другим мной. Точно, я ведь правда здесь был. Тут еще должны быть другие миры, в которых я… В которых… Не помню. Я посмотрел на свои руки, ведь честно не понимал, в каком они сейчас состоянии. И лучше бы не понимал дальше. На руках не осталось ни одного живого места, где есть здоровая кожа. До локтя все исцарапано, обожжено, разодрано. Новые раны большие. Старые стали еще больше. Рука измазана в крови и в полупрозрачной желтоватой ожоговой жидкости. Как я это сделал? А главное, что мне теперь с этим делать? Просто так это не заживет, тут как минимум нужно обращаться к врачу. И что тогда? Как мне все это объяснять? — Значит, — начал говорить другой Я, перебивая мой панический внутренний монолог, — даже так Вселенная пытается от них избавиться… — я сосредоточился на каждом его слове, не понимая, говорит это он мне, или сам с собой. — Даже 993-его она не принимает. И после того, что мне пришлось сделать… Опять все заново. Нужно снова искать нового… — он резко замолкает. Внезапно нависшую тишину разрывает его тяжелый вздох. Другой Я вновь поворачивается ко мне. Он аккуратно складывает свои очки и вешает их на свой ворот. Его шаги раздаются глухим эхом. На лице пугающая до мурашек угрожающая улыбка. Мое подсознание и инстинкт самосохранения в один голос орут мне «Беги! Только беги!» И я пытаюсь. Встаю на ноги, опираюсь на руки, но они подкашиваются, словно ватные. Я неуклюже падаю, пытаюсь вновь и вновь, раз за разом, пока он, то есть я… блять, я запутался. Пока неспешным шагом он идет ко мне, наблюдая за этими жалкими попытками. Он смеется пренебрежительно и с отвращением. Стоит около меня, смотрит сверху вниз. Я начинаю понимать, какие мы все-таки разные, хотя и кажемся идентичными точь-в-точь. У него живое лицо, ясный взгляд, нет впалых щек и болезненных кругов под глазами, он красивый. А есть я: взгляд у меня, как у дохлой рыбы, вид, будто у висельника, и я некрасив. Максимум взгляды, которые я собираю — это взгляды жалости. — Дай мне свою руку. — говорит он. Я пячусь в ужасе назад и только мотаю головой из стороны в сторону. Он опять недоволен: — Дай мне руку. Прямо сейчас, — я слышу скрежет его зубов после каждого отчеканенного слова. Опять падаю, падаю на спину, ударяясь макушкой об невидимый глазу пол. Не вставая, медленно вытягиваю дрожащую руку, которую резко хватают и тянут вперед, будто желая оторвать. Я вскрикиваю, потом чуть не падаю. Руки другого меня в крови. Он отгибает кисть, проводит ледяным пальцем по разодранной коже, венам. Теперь даже жуткая улыбка сошла с его лица, он смотрит на мою руку со всей серьезностью, изучая каждую рану, каждый порез. В его руках появляется нож. Мой походный нож. Нет. Нет-нет-нет-нет-нет! Я пытаюсь встать на ноги, пытаюсь вырваться, оттолкнуть его от себя. Но хватка железная. Вдох-выдох-вдох-выдох: сердце опять стучит как бешеное, набирая с каждой секундой все больше и больше оборотов. Я встаю, падая. Опять пытаюсь встать и вновь падаю. Жалкие ноги, почему, черт возьми, вы отказываетесь работать?! Я с ужасом и отчаянием смотрю на его невозмутимое лицо. Я вижу движение губ, но не слышу, что он говорит. В голову так ударила кровь, что единственное, что я слышу, это стук сердца. Он представил нож к руке. Меня взяла тоска. Тоска потому, что вот я здесь: дышу, чувствую, моргаю, — а тут всё. И не носит меня земля. Ещё так обидно, что я встречаю свою смерть в кромешной темноте, не видя солнце и не радуясь последним его лучам. Потом эти последние секунды моей жизни начали казаться мне несметным богатством. И я каждой секунде, каждому вздоху, каждому стуку сердец был несметно благодарен. Я думал (в глубине души понимая, что сам себя обманываю), что я столько всего еще сделаю. Что эти секунды для меня целая жизнь! Но самое мучительное, что посетило мою голову в этот момент — а что, если не умирать? Что, если вернуть жизнь? Я бы столько всего сделал. Я бы не упустил ни минуты. Я бы сделал, всё, абсолютно всё! Я бы полюбил, Я бы возненавидел. Я бы радовался такой чистой радостью! Я кричу: в мою руку врезался нож. На него давят. Нож доходит до половины. Рывком он тянет нож на себя — я слышу треск своей кости. Я кричу, потом плачу, потом скулю. Я рухнул на землю, прижимая разрезанную руку к груди. Я дул на рану: так делал я всегда, когда мне было больно. Так делали мне другие. Меня так научили — это бесполезно сейчас. Но я продолжаю: дуть и всхлипывать, и прижимать ее к груди. В последние секунды я видел солнце. И я радовался каждому его лучику.

***

Быстро вскакиваю. Я в своей кровати. Я не умер… Сука, я не умер. Я живой… Сердце стучало как бешеное. По щекам текут слезы. Я живой… Хах… Что это, блять, вообще было?! Откидываюсь на спинку кровати, и мой рукав резко задирается. Блять… Съеживаюсь. Застывшая корка крови оторвалась вместе с рукавом… Больно. Смотрю на руку не понимая, как такое может быть. Я думал, что это все сон или очередной приступ… Стоп, может, меня кто-то положил в постель? А если это соседи? Бля-я-ять… Я не хочу, чтобы они видели меня таким. Показывать им себя настоящего — желания вообще никакого. Кричу, зову ребят. В квартире никого. Тянусь за телефоном: хочу проверить сообщения — пусто. Похоже никто не видел этого отвратительного, могу представить, зрелища… Задираю рукава выше (съеживаюсь от боли): хочу оценить масштаб всей трагедии. Как я мог это сделать… Все мои руки были изуродованы. Ни одного живого места ниже локтя. Ногти разодраны и сгрызены под корень, здоровой кожи вообще нет. Руки будто в кипящее масло окунули. Но есть то, что выделялось на фоне всего этого красного месива — белый рубец вдоль предплечья. Будто ножом порезали. И главное, в том же месте, где порезал меня другой я. Блять. Как это вообще возможно?

***

Тик-так-тик-так-тик-так — только это нарушало тишину в пустующей комнате. И тиканье допотопных настенных часов меня дико бесило. Я уже закрыл окно, чтобы не слышать завывание ветра, починил подтекающий кран в ванне, и теперь еще это ебучее тиканье. Тик-так-тик-так, блять. Укутываюсь сильнее в плед, прижимая ледяные ноги. Холодно еще до ужаса. Зимой, как по расписанию, проблемы с отоплением. Классика. Недовольно утыкаюсь в экран ноутбука с недописанным кодом программы под заказ, чей дедлайн завтра. И которая нихрена не готова. Еще и сосредоточиться не выходит. Мысли крутятся только вокруг моего соседа и его нездорового внешнего вида. Если сравнивать его фотку полугодичной давности и его сейчас, то язык не повернется назвать их одним человеком. Его голубые солнечные очки, которые он носил даже дома, сменились на скучные с диоптрией, лицо осунулось и приобрело нездоровый цвет, да и в принципе этот человек будто постепенно тускнеет. Сказывается ли так на нем учеба или этот товарищ заинтересовался солями — пока не ясно. Хотя склоняюсь я ко второму, ведь куда-то же он пропадает постоянно. Блин, хоть это и не мои дела и не моя жизнь, но безразличным я к этой ситуации не хочу оставаться. Свою прошлую ошибку я не совершу, не пущу все опять на самотёк. Откидываюсь на спинку дивана и недовольно хмыкаю. А делать-то что? Я не мамка этому парню и мамкой становиться не хочу. Слышу скрип двери. Вспомнишь говно — вот и оно. Ло стоял в дверях и сонно потягивался. — Доброе утро, — глухо бросаю я. Он таращит глаза по пять копеек в изумлении, будто впервые вообще видит. Но ничего не говорит, просто тупо кивает и проходит на кухню, усаживаясь за стол. — Тебе завтрак остался, — продолжаю я, наблюдая за его движениями. Он наливает в кружку вчерашний чай, проливая добрую половину на стол, роняет ложку, когда хотел добавить сахар, и просыпает тот же сахар. Его движения невооруженным глазом кажутся очень топорными и дергаными. — Я не голоден… — только бубнит он. Удивляет меня, что он стал таким молчаливым. Если вспоминать начало года, то этот парень был мною отмечен, как исключительный балабол, не способный заткнуться. Если не было собеседников, Лололошка говорил сам с собой, а если таковой находился, мог прожужжать ему уши односторонним диалогом. Как его сосед по комнате, скажу: меня это вымораживало. Но сейчас все переменилось. И я не могу понять, когда это случилось. Лололошка из человека, который прямо пылал любовью к жизни — это можно было понять, смотря на все его активности — стал полной противоположностью. И по поведению, и по внешнему виду. Серьезно, куда делись его голубые солнечные очки? Когда они сменились на скучные черные ботанские? — Все нормально? — спросил я, наблюдая за его неуклюжей попыткой вытереть стол. — Да, все хорошо, просто не спал нормально… — он прекратил размазывать чай по столу мокрой тряпкой, тяжело вздохнул и посмотрел на меня, — Ты не видел мои очки? Его очки были на голове. — Наверху. — А, точно. В комнате повисла тяжелая тишина. Атмосфера в целом стала очень напряженной. Я хотел много спросить: что за херня была в универе и почему он валялся без сознания, где он вообще бродит, если пропадает, и как вкачать такую же скрытность, чтобы не триггерить вахтершу приходами под утро? Но Ло на контакт не идет. Обычно его вообще хрен сейчас поймаешь: приходит он домой раз в три дня, но даже если словишь, то уклоняться от вопросов чувак умеет на отлично. Я уверен, что даже сейчас он сбежит от разговора, а потом уйдет куда-нибудь на сутки. То, что его еще из общаги не выперли, буквально только наша с ребятами заслуга. Карл, как доверительное лицо у деканата и управляющего, всеми силами защищает его задницу, оправдывая отличной учебой. А мы, все остальные, только и делаем, что одобрительно киваем и тоже из воздуха берем оправдания. Напрягает сильно, особенно когда такие выяснения вошли уже в рутину. На мое удивление тишину первым нарушает Ло: — Почему ты не на парах? — он нервно теребит в руках шнурок своей домашней толстовки. — По работе. Заказ доделать нужно срочником. Да и Карл попросил с тобой посидеть, — точнее, сам я вызвался. — Ему вопросы от декана прилетают, ну, ты сам знаешь, он неоднократно говорил, — последнее говорю я явным упреком, но он игнорирует. Всё же меня удивляет, что всем очень наплевать на этого человека. Хоть он и приносит назойливые мелкие проблемы, но без них о нем бы все позабыли. Его постоянно не включают в списки, даже такой ответственный студент, как мамочка-Карл многократно забывал о его существовании. Два других соседа, Брэндон с Чедом, кажется, вообще о нем не вспоминают, и каждый раз искренне удивляются, когда пересекаются с ним на кухне. Я стучу по мышке, очень сурово смотря в экран. Но думаю вообще не о коде. Оценки его не ухудшились… Если он под спидами учиться так? Или еще чего похуже… — Ты сдашь меня Карлу если я опять уйду? — спрашивает Ло. Я смотрю на его руки. Тремора вроде нет. — Иди куда хочешь, только будь до его прихода. Карл на меня в первую очередь будет катить бочку. Только ты уверен, что здоров? — Да, я в норме. И спасибо. — Ты куда, кстати? — Мне по делам нужно, на, вроде бы, Менгелевскую. — О, можем вместе выйти; я туда уже которую неделю доплестись не могу, посылку забрать. Ты когда выходишь? Многие люди когда врут, отводят в сторону глаза. И в принципе начинают чуть дольше думать над ответом. Я замечаю эти повадки сейчас у соседа. Ло, пялился в кружку, постукивая по ее стенкам. — М… мне сейчас уже скоро нужно выходить, так что тебе вряд ли удобно, думаю… — глаза не поднимает, продолжает говорить в стол. Хм… На Менгелевской много клубов. И не только клубов. Вообще, район тусни для студентов. — Да нет, знаешь, чем раньше, тем лучше, в моем случае. Я собираюсь тогда. Я уже начинаю вставать с дивана и задумываюсь, что одеть в такую холодину, как меня останавливают. — Если хочешь, я могу за тебя сходить? — вот что он морозится? — Не, тебе просто так посылку не дадут. Мне ее на почте выгрызать придется из-за того, что там трек-номера перепутали и я че-то не так оформил. Короче, я одеваюсь, а ты че хочешь делай. Заходя в нашу комнату, я думаю, что поступаю неправильно. Мой девиз — не вмешиваться. Никогда и никуда. Особенно в чьи-то жизни. Но тут ситуация другая, ведь… А что ведь? Я просто надеваю белое пальто. Но блин, не хочу я, чтобы опять кто-то скололся. Это хорошо, что я хочу как-то помочь, а одновременно… Ну, а что тогда прикажете делать? Не обращать внимание — плохо. Помогать? А черт его знает. Бля, почему люди такие тупые. Я переодеваю толстовку: одеваю более теплую, на флисе. Думаю, что задубею в одних джинсах, но все равно натягиваю только джинсы. Другого просто нет. И собственно все. Одет просто, как три копейки. — А ты че сидишь? — спрашиваю я, выходя из комнаты. Но сосед не обратил внимание. Он скрючился на стуле, как какой-нибудь прошаренный йог, и обрел дзен, тупо пялясь в кружку. — Че сидим? — спрашиваю я опять, подходя ближе. — А? Господи, да рано пока, без меня иди, — опять садится в позу мыслителя. Нет уж, простите. — Ты моя мотивация переться за три пизды. А то я вторую неделю доехать не могу, а там новая видюха. Так что все, поднимайся. Идем-идем. — И че ты вдруг такой активный… — буричит Ло, нехотя поднимая со столу. — Где настоящий Дилан? — Мертвый в кровати лежит, иди посмотри, заодно соберешься.

***

«Мы едем и молчим» — в мыслях я цитирую тупую песню из нулевых. Все тяжко. Ни он, ни я не умеем заводить беседу, особенно непринужденную. Но я пытался. Спрашивал клишированные «как дела» и «что нового», а в ответ получал односложные предложение «нормально» и «ничего». А чаще всего на мои вопросы Ло просто не отвечал, делая вид, что не слышит. М-да. — Нам тут переходить, — трогаю я Ло по плечу. Он молча встал и поплелся за мной. Издевательская — станция метро, которая так хорошо оправдывает свое название. Четыре перехода на разные ветки, а также выход на кольцевую. Что может быть лучше? Трафик — убийственный в любое время. В этажах и переходах можно потеряться на раз два. Но в добавок к плохой планировке, за которую хочется архитекторам руки повыдергивать, поезда: они ходят по разным маршрутам с одной платформы, в разное время, по расписанию, которое неверно… Несмотря на то, что раньше я ездил через эту станцию чуть ли не каждый день в северный корпус, я все равно тут путаюсь. Пытаясь найти правильный указатель, я замечаю, что мой сосед куда-то пропал. Бля… Оглядываюсь по сторонам: везде толпа, которая, будто течение реки, идет в разные направления. — Куда… Я не вижу, — щурюсь, встаю на цыпочки. — Да сука… второй раз теряется, — в первый Ло вообще чуть не сел в другой поезд, который бы увез его в Дубки. А нам в Дубки не надо… Меня толкает в плечо какой-то мужик и бурчит о том, чтобы я отошел. В этот же момент я замечаю в толпе голубой шарф. Да че он прется куда-то без меня. Пробираюсь сквозь толпу, постоянно наступая кому-то на ноги. — Извините, простите, — чья-то собака залаяла мне вслед. Я тяну руку до этого идиота: — Ло! — он оборачивается и встает как вкопанный посреди потока. — А за кем я шел тогда… — он оборачивается назад, провожая взглядом фигуру в черной куртке. — Ну явно не за мной. Блин, ты вообще на указатели смотри, а то опять вообще в противоположную сторону нас… — Это шестой переход. — А, — теперь уже и я встал как вкопанный посреди потока. Поступаем как уебки, но иногда можно. — Молодец, тогда, идем. Там шестой переход, на серую ветку до Менгелевской. Нужна вторая платформа и… — Там поезд 11А? — Ло кивает, — Значит направо. Мы садимся в пустой вагон. На кольцевых линиях всегда очень мало народу. — Нам сейчас минут сорок нужно проехать, а потом… Меня перебивают: — Я знаю, не нужно все разжевывать. — говорит он раздраженно, а потом надевает наушники, показывая всем своим видом, что общаться он со мной явно не хочет. Бля. Видно, я его заебал. В ответ я пробубнил еле слышное, окей, понимая что ему уже все равно не до этого. Уподобляясь ему, я тоже напяливаю наушники и утыкаюсь в телефон. Через пару минут он начал клевать носом. Сначала Ло чуть не грохнулся с сидения, потом запрокинул голову назад под очень неестественным углом, что даже больно смотреть. И всегда, после этих минутных снов, он пробуждался, мотал головой из стороны в сторону, прогоняя сонливость и увеличивал громкость в наушниках, что даже я уже мог слышать его музыку. Я бью его по плечу и прошу снять наушники. — Что? — смотрит на меня так, будто я его мать в рабство продал… — Если хочешь, можешь на меня лечь, а когда приедем, я тебя разбужу. — Нет, не стоит, — лицо проще не делает вообще. — Ты себя вообще норм чувствуешь? Просто выглядишь не очень… — Ты спрашивал, и да, все прекрасно. — че он так ерепениться? Он снова надевает наушники. Сказать что-то язвительное, огрызнуться в ответ не хочется. В груди остается такое неприятное чувство беспокойства, не только за него, но даже за себя. Если моя догадка верна, и этот чувак перешел на соляную дорожку, то бля… Честно, даже вспоминать не хочется. Все это, по понятным причинам, очень неприятно. Смотреть как человек сам себя убивает — страшно. Понимать всю опасность этого и для себя и для окружающих — еще страшнее. Если ты становишься нариком, то из общественной нормальный жизни ты сам себя осознанно вычеркиваешь. Друзья пропадают, а новых хер заведешь; люди сторонятся, просто боясь внешнего вида; для работы, можно сказать, путь закрыт. Меня передернуло. Я вспомнил свою сестру, её лицо и те моменты, когда она так воодушевленно рассказывала о своих планах. «Смотри, что сделала!» — кричала она из своей комнаты, желая похвастаться очередной своей наработкой. И я, бросая все дела, бежал смотреть. Тая давала поиграть мне во все свои игры, не одну из которых она так и не успела закончить. Иногда я их открываю: смотрю на красивые анимации загрузочного экрана (Тая была очень талантлива. Она сама делала все: анимации, код, музыку), бегаю по баганутому полу-пустому миру и быстро закрываю. Я дал себе обещания когда-нибудь доделать эти игры, хотя бы одну из них, но время пока не пришло Когда едешь в метро и палишь в одну точку, всего волей-неволей в голову лезут мысли, о которых ты обычно не хочешь задумываться. Я перестал общаться с сестрой, когда она поступила в универ. Она перестала отвечать семье. Матери даже приходилось звонить в деканат, чтобы узнать, в порядке ли она. Как нетрудно догадаться, именно поступление в уник и был для нее переломным моментом. Далеко от родителей, когда ощущаешь еще какую никакую свободу, ребята часто идут «во все тяжкие». Честно, раньше я думал, что это больше, как пугалки. И что наркоманами бывают только те странные личности на улицах в лохмотьях, но нет. Такие личности просто так не появляются. Я отключил музыку в наушниках. Она все портила. Я редко вспоминаю про сестру. Честно, я делаю все, чтобы о ней позабыть, чтобы другие про нее даже не знали и мне не напоминали. Не хочу я ворошить прошлое, просто еще не созрел. Просто не хочу вспоминать свою ошибку. Прячу лицо в ладони, тру глаза, ворошу волосы: пытаюсь отогнать неприятные мысли и воспоминания. По спине пробегают мурашки, когда я осознал, что со смерти Таи прошло четыре года. Четыре года: и много, и мало, и секунда, а вроде, и целая вечность. Целых четыре года о ней никто не говорит с момента похорон, целых четыре года она — табу. На мое плечо падает голова Ло. Его наушники упали на колени, из них до сих пор доносилась еле слышная музыка, очки сползли на нос и готовы были упасть в любую минуту. Я потряс его за плечо: — Эй, чувак, — не просыпался. Он много раз упоминал свои проблемы со сном. Как его сосед по комнате, я тоже не мог это не заметить. Если Ло приходит, то исключительно за полночь, а уходит, когда даже петухи не просыпались. Если он спит, то от силы часа три. А про те дни, когда он где-то шляется, могу предположить, что про сон вообще забывает. И как он еще держится? Я с таким режимом на втором курсе чуть не отлетел в больничку. Снова символично трясу его, но будить, если честно, не хочу. Проснулась во мне человеческая жалость. Он только что-то невнятное промычал в ответ, и уткнулся в капюшон толстовки, пряча лицо от света. Чувствую себя я с ним как мамка. Мамка, которая потеряла отношения с сыном, но все равно заботиться.

***

Господи, как же хорошо, что Дилан не стал следовать за мной до самого магазина. Мы разминулись у входа в метро, и то он оставил меня не очень охотно. Что он ко мне прицепился внезапно? Каждый день он говорит, на удивление, пишет, спрашивает, буду ли я дома, жизнью моей интересуется. Резкую такую смену настроения и его характера я не понимаю. Раньше прогоняет, а теперь ластится? Или как это вообще работает? Впереди вижу позолоченную вывеску нужного магазина. «Плерома» — странное название, но оформлено красиво. Слово выведено каллиграфическим почерком с кучей закорючек на фоне астрологических рисунков. На покрытом такими же рисунками навесе висит куча различных гирлянд и подвесок с нанизанными цветными бусинами. Все это выглядело как обереги, потому что на каждой подвеске были кулоны с библейскими символами. Из-за этого нетипичного для нашего времени дизайна, будто из фэнтези книжек, сложно поверить, что такое место находиться в не очень богатом спальном районе, который может похвастаться только густотой типовой застройки. Этот магазин так выделяется на фоне серых домой. Звенит приветственный колокольчик. Тепло обжигает мои холодные щеки и нос. В магазине пахло пылью и сыростью. Здесь очень темно, работала только одна лампочка, чьего света не хватало для освещения этой небольшой комнатки. Много стеллажей, заполненных не только книгами, но и кучей коробочек, бирюлек, каких-то странных закорючек (смотря на эти яркие оригинальной формы вещи, кажется, что эти штуки для других духовных практик) стоят вплотную друг к другу. Если толкнуть один стеллаж или даже только случайно задеть, то все обвалится, и шкафы упадут как домино. Вещей здесь настолько много, что коробки с всевозможным хламом стоят друг на друге до самого потолка. Я осматриваюсь и прохожу чуть дальше. Книги на полках пестрят своим разнообразием. От действительно интересных, до «Как дышать маткой, если ты мужчина. Практики и интервью с действующим специалистом» (немой вопрос вызывает у меня это название). Я открыл ее ради любопытства. Пожелтевшие со временем страницы не очень качественной бумаги показали мне мир эзотерической шизофрении всех цветов радуги. Я поставил книгу на место, стараясь стереть из памяти рисунок члена в виде иконы. Это вроде около-религиозный магазинчик, но… Странно мешать на одной полке Евангелие и это. Я слышу быстрые шаркающие шаги и дзиньканье металла. Ко мне выходит низенький дедушка, очень смешно разодетый: цветастая рубашка, поверх нее огромная жилетка — и все это заправлено в ярко-зеленые шаровары; дзиньканье металла было обусловлено всеми подвесками, навешенными на него. Сразу видно, чья была идея оформления входа. Дедуля, увидев клиента, заулыбался во весь рот. Он неуклюже подошел ко мне и очень приветливой, даже лебезящей интонацией спросил: — Добрый день, вам что-нибудь подсказать, молодой человек? — Да, здравствуйте, я видел ваше объявление на одном форуме в ветке про гностиков. У нас есть на эту тему литература? — М, да, конечно, пройдемте. Она находиться в разделе христианства, есть тоже парочку отдельно от всего, про историю определенных культов… Вот, взгляните. Дедуля смешно садится на корточки и, подпрыгнув, встает. — Здесь в принципе рассказывалось об истории появления гностицизма, их вере, структуре и богах. Очень интересная, кстати. Есть еще прямо отдельный справочник про богов… Теперь дед встает на носочки и пытается дотянуться до верхних полок. Я без слов помогаю достать огромную книженцию, весящую чуть ли не килограммов пять. На ней еще скопилось столько пыли… — Можете полистать пока, а я еще парочку принесу, — он смешной походкой уходит в другой конец и копошится в одной из коробок. А я, пытаясь удержать эту громадину, перелистываю плотные лаковые страницы. Изображения все до ужаса знакомы. Открываю книгу на середине: «багряники — существа, живущие за счет человеческих грехов, своего рода демоны». Листаю на конец: «Демиурги. Их отличительная черта: все Демиурги носят черные маски с одинаковыми узорами, но разных цветов. Цвет показывает принадлежность к типу мира, за которым они следят». И это только малая часть того, что здесь описана… Меня, смотря на все эти рисунки, не покидает ощущение, что к этому гностическому миру я очень сильно причастен. А от вида Междумирца (другое название Демиургов) с фиолетовыми полосами на маске меня вообще прошибли мурашки. Знаю я это лицо. Я богом клянусь, что видел, и не в фильмах, играх и книгах, а в живую. Но когда, вообще не могу вспомнить. Ко мне вернулись с небольшой стопкой книг, на сей раз кратно поменьше. — Это хоть и не прямо про гностическую веру, — снова начинает старик, — но почитать, думаю, тоже будет полезно, — мне на открытую книгу кладут еще одну, но поменьше. На темно-зеленой обложке золотыми буквами было написано «Мирохождение». — Это, кстати, моя сфера, так что, если что… — он показал странный непонятный жест и подмигнул. На это я только неловко улыбнулся. — Здесь рассказывается о таких интересных существах, как мироходцы. И хотя их существование считают мифом, наукой не доказанным, я могу сказать, что активировать свои искру может абсолютно каждый. На этот счет есть другая книга, гляньте. Поверх кладут еще одну книженцию с очень колхозной обложкой: пестрый фон с какими-то радужными разводами, на нем человек, у которого и чакры, и третий глаз, и так называемая искра. — Ой, а тут про одно крупное исследование… Я перебиваю. Я просто не могу стоять и держать пятикилограммовую махину в лице справочника мифических существ. — Извините, можно я ее положу куда-нибудь. — Ой, конечно, конечно, сюда, — старик одним махом сбрасывает с, оказывается, стула, кучу барахла, который летит на пол. Я с облегчением кладу книги. — Я думаю, возьму эту большую и про мироходцев. Только это не слишком дорого по цене? — Нет, конечно, наоборот, даже сделаю скидку. А то, думаю, вы понимаете, что сюда редко кто заходит. Позвольте я отнесу все на кассу, — сомневаюсь, что этот миленький дедуля не сломается под тяжестью этой книги. — Не нужно, давайте я сам. Погрязшая в хламе, мусоре и пыли стойка с кассовым аппаратам, встретила меня радостным «дзынь». — Вы наличными или по карте? — Картой. — Угу, — мне протягивают допотопный терминал, — с вас… Три тысячи семьсот девяносто восемь V. Господи, а у меня денег хватит хоть. Что я про точную стоимость не спросил. — Я вам сделал скидку на тридцать процентов, — продолжает старик, — так же, как бонус, могу предложить вам карточки с молитвами на учение, здоровье, ну, и много разного. А еще у нас сегодня семинар и… — бла-бла-бла. Я дальше не слушал. В голове пытался посчитать сколько у меня вообще денег осталось. — Да, да… давайте, — мямлю я, не вникая в суть его монолога. Блин в этом месяце еще и я за интернет плачу. — Прекрасно, тогда прикладывайте и уже можете подниматься наверх. Вместо трех тысяч V списалось четыре. А, собственно, почему? — А почему на четыреста V больше? — спрашиваю я, не понимая такого маневра. — Это вы еще оплатили проход на семинар, который будет сейчас. Можете товары оставить здесь и подниматься. Это то, на что я не подумав ответил «да»? — А еще раз, можете рассказать за что больше взяли? — Ну, что вы, вы согласились пойти сейчас на лекцию. Билет стоит триста сорок восемь V, поэтому списалось четыре тысячи сто тридцать пять. Ясно. Мне нужно было слушать, что мне говорят. Я молча киваю и думаю, что экономить я буду сильно на следующие недели. — Поднимайтесь наверх, по той лестнице; я сейчас подойду. Я неохотно плетусь к проходу на второй этаж. Лестница была узкой, но очень длинной и крутой. На одну ступеньку еле помещалась моя нога. Открываю тяжелую серую дверь и вижу: странное чердачное помещение, очень-очень темное, был только свет от проектора И пахло здесь еще хуже: плесенью, штукатуркой и еще чем-то очень мерзким. Прямо запах моей общаги. На скрип двери оборачиваются малочисленные посетители. И все эти люди невероятно странной наружности. На последнем пятом ряду в самом темном углу сидят парень и девушка и что-то, не скрывая, курят. Не сигареты: нет табачного запаха. На первом ряду сидит, скрутившись, бабушка с забавным чепчиком, обложенная пряжей для вязания. И был еще Ричард. Мой одногруппник. Он посмотрел на меня кратко, оценил взглядом и опять с недовольным лицом отвернулся. Узнал он меня или нет — не знаю. Надеюсь не узнал. Я неловко прохожу внутрь, сажусь на другой край последнего ряда, подальше от этих странных курящих ребят, прямо за Ричардом. Мне этот парень в универе не нравился. Он был очень шумным. Плюс, он был скандалистом. Казалось, что этот товарищ еще не вырос из детского периода и всячески пытался привлечь к себе внимание. Было так неловко на паре, когда он в открытую клеился к молоденькой преподше. И у меня в голове не укладывается, как такой человек может быть здесь, да еще и так тихо сидеть. Слышу скрип двери и шарканье хозяина магазина. Он подходит к включенному шипящему компьютеру, что-то в нем тыкает и его улыбка сменяется на негодование. — Рич, можешь помочь? — старик смотрит на Ричарда. Тот с тяжестью вздыхает. — Иду. — Я там что-то нажал и… Да и не помню я, как выводить на проектор это все, сделай, а? — Сейчас. Ясно. Ричард здесь на добровольно-принудительной основе. Сначала на голой стене появляется синий экран с огромной надписью «Нет Сигнала», а после криво-косо сделанная презентация, с пнг-шными картинками и съехавшим текстом. — Всё. — Спасибо, сына, — старик треплет Ричарда по волосам, а тот, недовольно хмыкая, садиться на место. Мило. — Добрый день, дорогие друзья. Привет тем, кто новый, привет тем, кто уже давно посещает наши семинары. Сегодня у нас очень интересная тема: Мироходцы. Это очень забавная часть культуры многих стран, которая в наше время немного позабылась, — речь у этого человека очень поставлена, он говорит, как лектор при крутом вузе. — Я не буду углубляться сейчас именно в дискуссию о гностической вере, просто вкратце скажу, что гностицизм — это вера в познание мира с помощью определенного занимая, гнозиса. — он переключает слайд, и блин, какие же они кривые. — Мироходцев или, их альтернативное название, сошедших причисляют как раз либо к божественным посланникам, либо к просветленным. Они путешествуют по мирам, дабы донести до людей запретные знания, которые скрываются за физической оболочкой человека. Примеров сошедших в истории нашего мира не так много. Однако всех святых из разных религий исследователи причисляют к существам, пришедшим из «запредельности». И ту мудрость, которую они донесли, как раз примеры запретных знаний. Но что именно отличает обычного человека от мироходца? Переключает слайд. — И мой ответ, ничего. Каждый, кто освободиться от физической оболочки и предаться служению Демиургов, сможет путешествовать по мирам и делиться приобретенной мудростью с другим. Так называемую «Искру» пробудить в себе может каждый. Сегодня я как раз хочу рассказать вам об одном из упражнений для этого. Но сначала, давайте поговорим о связи мироходцев с Демиургами. Снова переключает слайд. На нем вставлены фото Междумирцев из той огромной книжки, которую я купил. — Есть множество гипотез у историков и религиоведов о связи Демиургов и мироходцев из-за их схожей способности — перемещению по мирам, игнорируя пустоту. Многие утверждаю, что мироходцами становиться те люди, которые сумели настолько постичь мудрость запредельности, что достигли уровня просветления самих Демиургов. Они же впоследствии даруют им «Искру». Многим еще так же нравится теория, что у некоторых людей есть специальный «орган», который находиться в префронтальной коре головного мозга, отвечающий за меж-пространственные перемещения. Но достойного подтверждения такой теории от доктора Батрэра нет. Только как раз странный отросток найденный самим Бартэром в голове одной женщины, который по структуре не похож на опухоль. Но все же многие сошлись именно на этом суждении и забросили эту историю в долгий медицинский ящик тайн человеческого организма, — на следующем слайде мерзкая фотография этого отростка. Я огляделся по сторонам. Слушал этого старика только я. Та бабулька на первом ряду продолжала сидеть и вязать, те двое теперь уже не курят, а нюхают что-то, что только богу известно, а собственный сын старика залип в телефоне. Жалко дедулю, если честно. Он ведь так старается. — Как несложно догадаться, мне самому симпатизирует больше первая гипотеза, — обращается он к залу, — и по первой гипотезе можно заметить, что запретное знание и его донесение до остальных доступно каждому разумному существу. На этом моменте Ричард демонстративно встал и вышел из зала, хлопнув дверью, что было так несвойственно здешней тишине. Бабушка на первом ряду помотала головой из стороны в сторону, цокая и приговаривая: — Ричи-ричи. Видимо из реальных слушателей, которые не связаны со стариком семейными узами, только я и те двое травокуров сзади, которым уже вообще не до реального мира. — Простите его, — обращается опять старик к нам, — мой сын не очень любит, когда я об этом заговариваю. Но увы, сделать я уже с этим ничего не могу. Ладно, давайте пока продолжим. На данный момент есть много способов активации своей «искры» и поддержки ее работы. Есть стрессовая терапия. Люди специально заставляют себя испытывать страх и ужас, и в таком стрессовом состоянии служат Междумирцам. Так же многие просто устраивают медитации или различные ритуалы. Как мы знаем, раньше гностики объединялись в культы, и их методы, нужно отметить, были излишне жестоки. Убийство чужой или собственной физической оболочки хоть и действенно, но не гарантирует того, что вы будете одарованы гнозисом. Мой способ упражнений для активации искры очень прост. Это — обратная медитация, — на слайде сейчас что-то вроде инструкции, как выполнять эту херь, — она основана на том, чтобы погрузить себя в стрессовое состояние. И так мы должны познать все свои страхи. Сейчас я как раз хочу с вами провести подобную практику. Он выключает проектор и в комнате настолько темно, что хоть глаза выколи. — Для лучшей концентрации следует поставить на фон еле слышный белый шум, — доноситься странные звуки будто с улицы. Мурашки пробежали по спине. Атмосфера вообще пугающая. Темно, я никого из этих людей не знаю, на фоне странное «ШШШШШШ», которое не прекращается. — Закройте глаза. И подумайте о ваших близких. О людях, ради которых вы готовы отдать жизнь. Я никого не могу вспомнить. У меня нет таких людей. — Представьте, как они стареют, тлеют на ваших глаза. Их изможденные тела обнимают вас, они целуют вас. Я вспомнил синеволосую девушку, преследующую меня в галлюцинациях. Её исказившийся вид с перекошенным лицом. Она всегда «превращается» одинаково: теряет все человеческие черты. И с таким ужасающим видом, она тянется ко мне, чтобы обнять, потрогать, и хер вообще что еще сделать. Вспоминая ее, мне больно. От чего — не знаю. Почему-то я испытываю не страх, видя подобное, а жалость за этого человека, который так меня снова и не смог увидеть. Меня передергивает. — Вы видите как умирает Земля. Вы живете бесконечно, и ваше проклятие — это бессмертие. Мое проклятие это бессмертие… Я не старею, но стареют все вокруг. Я пережил много смертей моих близких, на которые я повлиять никак не мог. — Вы покидаете ваших любимых в самый неподходящий момент, оставляя их в полном одиночестве. Скольких я оставил. Не сосчитать. — Но все это ради просветления. Материальное так вам чуждо, но так притягательно. Я всегда совершаю одну и туже ошибку. Привязываюсь к миру, в который попадаю. Уходя из него так больно терять все. Так больно забывать все. В очередной раз забывать себя. — Ваш страх — это потеря. И этот страх перебороть вы не способны никогда. Потеря — это основа вашей жизни. А одиночество преследует вас из раза в раз, и вы так старательно пытаетесь его подавить. В глазах щипит. Я уже не пытаюсь. Я уже не могу. Я должен их всегда оставлять, я должен всегда уходить, я должен ни к чему не привязываться, я должен быть пустым, я должен быть просто инструментом. От такого осознание на груди повисла невероятная тяжесть. Я ничего не помню, и я всегда ничего не знаю. Я должен ничего не помнить и ничего не знать. Каждый раз только невидимый груз ответственности, груз долга висит надо мной и двигает мной. Я никто. Я не остаюсь в памяти у людей, моя суть в том, чтобы безвозмездно помогать, спасать. Но ничего с этого никогда не получать. В груди неприятно жгло. Больно от этого осознания. — Вы мироходец, и ваш главный страх… Бля, заткнись. Заткнись и просто молчи. Я опять останусь один, я опять уйду, я опять просто исчезну, и никогда больше из этого мира не увижу. Я хочу скрыться от них. Я хочу избавиться то этого вечно преследующего меня долга. Я хочу просто сбежать из-под Их — Изначальных — вечного надзора. Я просто хочу свободы. С каждой секундой в груди начинало жечь все сильнее и сильнее. Внутри будто распылялся огонь, сжигая меня изнутри. Сделать вдох — больно, выдохнуть — не получается. Горло спирает. Я отрываю глаза: в темноте все равно ничего не вижу. Пытаюсь снять, шарф, куртку, надеясь, что это поможет, но руки предательски трясутся, не давая ухватиться и развязать узел или расстегнуть молнию. Хотел кричать о помощи, просить вызвать врача, или хотя бы включить свет, но я был не в силах издать ни звука.

***

Я падаю. Куда? Зачем? Почему? Не знаю. И знать не хочу. Я жмурю глаза еще сильнее, не желая видеть, где я нахожусь. Лететь вниз тупо камнем оказалось очень приятно. Чувство невесомости давало расслабиться каждой мышце моего тела. А в голове была такая блаженная пустота. Ни одна мысль не проскочила. Меня охватила невероятная радость и успокоение. В один момент мне стало на все так наплевать. Меня схватили за руку, больно сжимая изуродованное запястье, снова открывая только затянувшиеся раны. Я вскрикнул, но глаза не открыл. — Ты не умер. Как ты, блять, черт возьми, не умер! — от этого голоса сердце ушло в пятки. Я распахиваю глаза и с животным ужасом прямо в лицо смотрю самому себе же. Я оглядываюсь по сторонам, думаю, что могу сделать, но я в кромешной пустоте. Свободной рукой я попытался оттолкнуться от него, но это была только смешная, ни к чему не приводящая попытка. Его хватка все такая же железная. — Как… — говорит он вдруг очень-очень тихо, — как ты активировал искру… Искру… Искру, искру, искру… А я откуда знаю? Я поджал губы, когда бинты начали скатываться под его ладонью. — Как ты, блять, сделал это?! — он опять сорвался на крик, тряся меня, как нелюбимую игрушку. Я надеялся, что вот-вот и его хватка ослабнет, но она становилась только сильнее. — Я не знаю… — вымолвил я на одном дыхании. — Ты не мог это сделать, просто не мог! Я сделал все, чтобы твоя искра потухла! Говори, что, черт возьми, ты сделал?! — Я не знаю, — еще более тихо, промямлил я. Он смерил меня недоверчивым злобным взглядом. — Скажи «прунус». Прямо сейчас, вместе со мной на счет три. Если не сделаешь это, что тебя ожидает мучительное бесконечное падение в никуда. Ты не найдешь сейчас новый мир. Вселенная не позволит тебе переместиться. Поэтому давай. Раз, два, три… Боюсь ослушаться его приказа — я покорно вымолвил на третий счет вместе с ним «прунус». Меня сжало, растянуло, смешало, потом опять растянуло. Органы поменялись местами, и возможно мне кажется, но меня скоро вырвет… Я упал на мраморный пол прямо на спину. У меня что-то хрустнуло. Распахнув глаза, вижу белый потолок, с пугающими трещина и стариной допотопной люстрой, неспешно раскачивающейся туда-сюда. Грохот. Быстро вскакиваю, и вижу: другой я сгреб на пол всё что было на рабочем столе. Сейчас под его ногами валялась куча бумаг, треснутые склянки, чья зеленая жидкость вытекала на эти же бумаги, и непонятная по своему назначению техника. Он склонился над столом, судорожно, что-то бормоча себе под нос, а потом, как ребенок в истерике, в ничем неповинный шкаф бросил еще одну стопку бумаг, которая потом разлетелась по всему полу. Другой я с тяжелым вздохом упал на стул, и сказал: — Подойди. Я послушно подрываюсь с места. — Достань из того шкафа, — он указывает на еще один белый шкаф, — большой ватман на нижней полке; он в рулон свернут. Комната, в которую мы переместились, выглядела как лаборатория. Было много забитых всем и вся белых шкафов, маркерная доска, на которой было все поначиркано, что не разобрать, и один большой стол. Но вот интерьер был не подходящий: багровые стены, в пол уходящие гобелены с вышитой символикой багряников, на углах стояли колонны, в трещинах которых прорастали золотистые кристаллы. Я подошел к указанному шкафу, открыл дверцу. — Вот тот, снизу, — доносится мне. — Нет, другой. Да, вот этот. Тащи сюда. Получив свернутый лист, он расстилает его по всему столу. Я вижу кучу непонятного текста, аккуратно разделенного на пункты. Что-то выделено красным маркером, что-то синим. Где-то есть странные рисунки, а где-то наметки чертежей. Но как бы я не пытался разобрать хоть слово, это было невозможно из-за налепленного друг на друга текста. — Раз от тебя не избавиться, — начал он, — то, значит, посвятим в курс ситуации. Я не знаю, помнишь ты или нет, хотя, что я говорю… Короче, ты — мироходец. Я думаю, сам уже сумел догадаться, — он гремит ящиками, доставая маркер, открывает его зубами и начинает что-то агрессивно чиркать на листе, — и ты, как и все мироходцы, можешь… Блять, не стой столбом и подойди ближе, ни черта же не видишь, — я послушно подхожу к столу, устремляя свой взгляд в расчирканный лист бумаги, но толку от этого мало. — Так… Да. Одним словом, весь тот геморрой, который ты сейчас представляешь, рушит все планы. Ведь двух Меня в одной вселенной быть не может. Изначальные заметят, и все пойдет по пизде. Тебя сотрут, а я… А я даже не знаю, какому именно изощренному наказанию предамся. И то, что ты каким-то, блять, магическим образом, сумел снова заиметь искру, я пока не могу это объяснить, означает, что пернатый хер и тот белолицый, считай, уже тебя заметили. И считай, тебе уже пизда, — он оторвался от листа и с натянутой широкой улыбкой посмотрел мне в глаза, а потом снова на лист, — сейчас твоя основная задача, чтобы просто нахуй выжить и не подставить меня, — продолжил он, — с пернатым тем петухом и белолицым просто ни черта не предпринимать. Делать вид, что ты ничего не знаешь и отзываться на Джон или JDH. Запомни, Джон, JDH, — я киваю, — так меня зовут, к слову. Ну, точнее, это мой более известный псевдоним. Так-то мы тески. А Дальше… Дальше, я не знаю, что дальше. Если попытаться тебя обратно отправить в свою же вселенную… Но тогда опять ты на стороне Изначальных, мне этого не надо. Мне нужно, чтобы… — он начал грызть кончик маркера, а я глупо пялить, боясь перебивать и отвлекать его. Он прокусывает маркер, сплевывает кусочек отгрызанного пластика, и продолжает судорожно думать. А я… А я стою столбом, боюсь сделать лишний шаг и одновременно плаваю в куче двойственных мыслей. Вот опять он. Моя точная копия, убившая меня, или я черт возьми, что сделавшая, пару дней назад. Вот он, Джон, или как его, сейчас сидит передо мной и… И что мне делать? Стоять, как солдат, и слушаться каждого его приказа, или попытаться выбраться, или… А куда выбраться? Это небольшая комнатка, в которой даже нет окон и дверей. И кроме того, я сейчас получил столько информации, до которой хоть и догадывался, но которая совсем новая и кажется совершенно невозможной. — 993-тий, подойди сюда, — приказывают мне, и я сразу останавливаю свой внутренний монолог. — Смотри, на данный момент, у тебя нет другого выбора, кроме как работать со мной, скажу сразу. Со временем ты либо рехнешься, а потом, я хер знает что с тобой будет: ни разу не видел, как Вселенная самолично от инородных объектов избавляется — либо тебя словят эти, пернатый и белолицый. — Извините, можно перебью? Он замолчал, давая понять, что можно. — Белолицый — это бог Времени? Смотрящий? Джон посмотрел на меня с таким лицом, будто хотел закричать: «Да еб вашу ж мать!», но сдержался. Он спрятал лицо руками, потер глаза, а потом с такой болью в голосе промямлил: — Ты его видел? Я киваю. — Господи, когда он успел заметить тебя. Почему я об этом не знаю? Где такой проеб в моем плане, — он экзистенциальным взглядом таращиться в лист. — Как давно он приходил? — Недели три назад. — У вас двадцати четырех часовая годовая система? Или сколько? Блять, ты же не знаешь, — он махнул рукой, — так, вроде двадцати четырех часовая. И что он сказал? — Назвал меня аномалией. Джон застонал, откидываясь на стуле и отворачиваясь от меня и рабочего стола: — Так, значит, просто нахуй старайся ниче такого не делать, окей? Просто занимайся всем тем, что делают окружающие тебя существа в нынешнем мире. Вот прямо совсем не выделяйся. А когда он придет, он же еще не приходил опять? — я мотаю головой, — так, когда он придет опять, то есть два варианта. Либо ты говоришь «прунус» и появляешься здесь — это что-то вроде около безопасной зоны — но, предупреждаю, тебя могут выхватить в момент перехода, как я сейчас тебя поймал, либо включать все свои актерские навыки и делать вид, что ничего не знаешь. Я киваю: — И еще, я правильно понимаю, что я из другого мира? Джон усмехается: — Да что там мира, ты не из этой реальности. Это уже не проблемки, а Проблема, в которой я так жестоко проебался. Блин, может тебя опять убить попробовать? — я насторожился, — нет, в пизду, все равно не сработает, одного раза достаточно. Спокойно выдыхаю. — Так, значит, смотри, я с тобой не на связи, вести переговоры мы можем только здесь, в этом подпространстве. Попасть сюда можно, сказав «прунус», а выйти «малус». Запомни это, окей? — я про себя повторил эти два слова, — а еще тебе пора. Долго все равно нельзя сейчас тут быть, я так понимаю. И если за тобой придут… Главное — не сдавай меня, жизнь это тебе все равно не спасет. Скажи сейчас «малус» и попробуй вернуться. Я слепо следую его указаниям, повторая «малус». — Блять! — ругаюсь я падая со стула, опять ударяясь головой об пол. Эти перемещения убийственны. Меня будто разрезали на мелкие кубики, а потом опять собрали, что-то при этом перепутав. Мутит, отвратительно как. В комнате темно — нет даже света проектора — и пусто. По крайней мере на меня никто не обратил внимание. Быстро вскакиваю, держа у себя в голове только одну мысль: нужно допросить того старика. Просто, откуда он это все знает? Ответ на вопрос может быть очевидным — из всех тех сотен книг, но какова причина его интереса? Все же, он правду сказал, о мироходцах все забыли. Ни разу я ничего подобного не находил. Ни разу ничего не слышал. И только их упоминание дало мне ответов больше, чем все мои часы поиска. Это был первый раз, когда я о них узнал, и он прямо в точку (в голове у меня не укладывается, как такое быть вообще может? Это рушит все имеющиеся законы физики, да и блять… Я сука маг? Или как это работает?) Я открываю телефон, чтобы найти выход. Но внимание мое отвлекают куча уведомлений о пропущенных звонках и сообщениях от Дилана. Последний звонок был три минуты назад. А в высвечивающихся сообщениях я прочитан: «Ты где блять Сколько тебя ждать еще Еблан чо не отвечаешь Я тебя прирежу когда увижу Лоооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооооо…» Еб вашу ж мать, что он ко мне прицепился? Нахуя он меня ждет? Что ему надо опять? Блять, нет серьезно, что его вдруг стало колышеть мое существование? Сука, бесит. Потащился блин со мной, откровенно навязываясь, не отставал от меня… Что так вдруг? Что нужно опять? Курсач? Деньги? Но свое недовольство я сейчас засуну себе в одно место. Я вот об этом думать точно не хочу. Дело вообще не первой важности, хотя злит, пиздец. Найдя выход, снова скриплю этой огромной железной дверью и сбегаю вниз по лестнице, искренне надеясь, что я не ебнусь. Еще книги. Они лежат внизу на кассе. Их забрать нужно обязательно. В магазине тоже темно. Даже лампочка уже не горит. Неужели закрылся и я тут заперт? Подбегаю к входной двери (господи, на улице снегопад), дергаю за ручку — звенит колокольчик и входная дверь открывается. Слава богу… — Молодой человек, а я даже и не заметил, что вы пришли снова. Я дергаюсь. Это было внезапно. — Вы за книгами? — продолжает старик. — А, д-да, — говорю я криво улыбаясь. — Чудесно, а то я думал, странно, что вы книги оставили, внезапно пропали, ничего никому сказав. Сейчас, минутку, подождите здесь я все принесу, — не дав добавить мне ни слова, старик, прихрамывая, уходит, но быстро возвращается, шурша пакетом. Я про себя удивляюсь, как такой низенький дедушка способен тащить огромную, размером с пол моего туловища, пятикилограммовую книгу. Он передает мне пакет, который я беру в подмышку, и мысленно проклинаю все сущее и уже дохлое. — Извините, — начинаю я, — можно еще попросить ваш номер? Или почту для контакта? Просто, я пишу исследования, — на ходу придумываю, — и ваши знания будут очень полезны. Хочется с вами проконсультироваться. Старик от моих слов засветился, а меня кольнула совесть за мое вранье. — Ох, конечно-конечно, сейчас погодите, я вам дам визитку, — он роется в карманах, — еще тут проходят вот такие вот семинары каждый четверг, буду очень рад вас видеть. На них можно тоже пообщаться. Э-э, давайте я вам лучше номер продиктую, — все же заключает он, полностью вывернув карманы. Я достаю телефон, открываю контакты. Сука, мне Дилан позвонил восемнадцать раз. Блять, что с ним вообще? Что за внимание такое к моей персоне за последний месяц? — Восемь, девятьсот шестнадцать, — начинает дедушка, — шестьсот семь… Мне звонят. И кто вы думайте? Агрессивно сбрасываю трубку. Дилан в сообщениях моментально отправляет вопросики. — Извините, можете повторить? — Конечно, девятьсот шестнадцать, шестьсот… Блять, опять звонит. Снова сбрасываю. — Может лучше ответите? — Это по работе. Если отвечу, то на час зависну, — неловко смеюсь и думаю, как же хорошо и моментально я научился врать. — Может что-то срочно- Опять раздается эта чертова мелодичное: (прочесть очень агрессивно мелодию сяомишного звонка) «Тун тун-тун-тун тун тун-тун ту-ту тун ту-тун ту тун-тун». А телефон вибрирует, как какая-то секс-игрушка, блять. Главное так сильно и тоже пиздец громко; уведомление о входящем звонке, перекрывает весь экран еще. Эта тварь даже после сброса видимо не понимает, что не до него щас. — Давайте вы ответите лучше, — заключает старик. Я со всей своей накопившейся бурлящей злобой жму на земельную трубку. Еще чуть-чуть и я бы нахуй проломил телефон своим пальцем. Я отворачиваюсь от старика, и чуть подальше отхожу: — Что. Что нужно. — Ты где? — слышу я такой же недовольный голос в ответ, — я тебя уже хуй знает сколько жду. — Начерта, мы не договаривались. Кто тебя просил? — говорю я на одном дыхании, держа себя внутри всеми силками, чтобы не начать орать в трубку. — Я тебе в чат писал, ты просто игноришь. Что ты прикажешь в таком случае делать? — Уйти без меня и не ебать мне мозги? Как тебе такой вариант? Дилан уж было начал свою тираду. Всегда, когда ему что-то не нравиться, он начинает: Бу-бу-бу, Бу-бу-бу. Тот же ебанный тюбик зубной пасты, или его извечное «Ло, дверь закрой», когда в комнате воняет, нужно проветрить, или, блять, когда температура под тридцать градусов. И всегда тирада, всегда. Проще просто уши заткнуть, отвернуться и уйти. Но я же такой хороший, я же не могу так сделать, иначе все будут пялиться на меня своими, блять, удивленными глазками, и говорит «Ло, уступи», блять, или «Ло, сделай» опять, сука, что-нибудь за них. Всегда нужно носить на лице эту ебанную «улыбочку», чтобы никто не доебался: иначе мне же хуже будет. То что он бубнил мне под ухо, я не слушал, и сразу завершил звонок, возвращаясь к старику. — Извините, пожалуйста, там просто ужас, вообще даже в мой выходной не дают покоя. — быстро придумываю я. — Ой, да столько раз тоже было, не переживайте. Я вам номер на листочек записал. Я думаю, так будет проще, — он учтиво передает мне свернутую бумажку. — Спасибо вам огромное. Я вам тогда позвоню завтра, или напишу, — мне опять начали звонить. Я выключаю звук, но это бесящая вибрация… — Давайте, идите, а то вас уже все заждались, — улыбается мне в ответ. — До свидания. Я тоже прощаюсь, сказав еще раз спасибо, и выхожу на улицу. Снегом сразу в ебало. И в очередной раз сбрасываю звонок. Вдалеке тусклый желтый свет от вывески метро. Ботинки все мокрые, одежда тоже. Снега навалило по щиколотку, все тротуары и протоптанные дорожки завалены. Руки еще устали. Перекладываю книги, то в правую, то в левую. Они еще так неприятно давят на раны. Подхожу чуть ближе, вижу около входа в метро огромное черное пятно, которое агрессивно и настойчиво пробирается через сугробы ко мне навстречу. — Сука, блять, че ты нахуй делал, — слышу я глухо из-за капюшона и надетых на уши наушников, чтобы совсем не замерзнуть, — я окоченел пока тебя ждал… Дилан покорно ждал меня все это время… Нахуя? А главное, зачем? — Че ты не ушел? — бубню я в ответ. — Мог бы и поторопиться, знаете ли, — не услышал видимо, — бл-я-я, я все пальцы себе отморозил. Теперь мы пробираемся через сугробы вместе. Дилан по своим старым следам, а я прокладывал новые, набирая в ботинки еще больше снега. — Нахуя ждал меня? — повторяю громче. — Чтоб до дома ты доехал живым. Ты б в метро потерялся, лег бы где-нибудь в углу с бомжами и умер. Ты бы знал и видел еще, как я тебя материл, когда до тебя звонки не доходили. Меня за километр люди обходили. Я думал, что он съебет (он перестал звонить и писать). А даже если бы не ушел, то встретил бы меня кулаком в рожу, или лестным трехэтажным матом. А тут, он тихий, цивильный, даже смеяться и улыбаться. — Давай только щас покурим где-нибудь, оке? — Ниче, что снег в ебало? — Это причина, почему курить хочу. Я пожимаю плечами и следую за ним куда-то в сторону, под навес автобусной остановки. — Я из-за ебанной почты весь день просрал, — опять начинает он, закуривая сигарету, — мне не хотели посылку битых три часа отдавать, пришлось по сусекам наскребывать все доки, чтобы отдали. Я матери звонил седня, больше, чем за всю жизнь. — Дай и мне сигарету. Я ловлю на себе удивленный взгляд: — Ты ж не куришь? Не получив в ответ никакого объяснения, Дилан только многозначно хмыкает и дает полупустую пачку. — Зажигалка есть? Отрицательно мотаю головой. — На тогда, — следом передает мне и зажигалку, — с каких пор ты курить стал? Ты ж зож-ник. — С недавних, — отвечаю максимально уклончиво, чтобы не продолжать эту тему. Закуриваю сигарету, вдыхаю неприятный ментоловый дым, который, как налет, облепил гортань. Фу, что за говно он курит? Я с презрением смотрю на пачку, и про себя думаю, что сигареты с каким-то вкусом несусветная дрянь. Но никотин все равно помогает структурировать мысли в один ряд, прекращая в голове этот бардак. У меня были не галлюцинации. Уж больно было все реальным. Да и я, по словам старика, просто пропал. Без следа исчез. Честно, просто в голове не укладывается. Вдыхаю опять этот паршивый дым. И потихоньку понимаю, почему люди любят сигареты с разными вкусами. Ментол например сейчас даже как-то освежает. Я во что-то влип, очень-очень нехорошее, и главное, вряд ли по моей вине. А даже если я что-то давным-давно сотворил, то этого все равно не помню. Эта странная неизвестность и полное непонимание, что вообще делать — ужасало. Остается просто плыть по течению? Хотя, сейчас я могу связаться с… как его… Джоном? Другим мной. Это уже больше, чем ничего. Только, что нужно сказать еще раз, Прунус и Малус? Да? Да, вроде это. Я начинаю грызть фильтр сигареты, все сильнее погружаясь в мысли. Изначальные…. Кто они? Странное ощущение появляется, когда это слово приходит мне на ум. Сердце начинает стучать быстрее, а дыхание учащается. Изначальные следили за мной, это я знаю точно. Почему-то этот внезапно вспомнившейся факт кажется мне неоспоримым. Но сейчас… Сейчас что-то не так. Я не испытываю этого странного гнета от них. Но теперь всплывает парадоксальный вопрос, а кто они вообще? Странно вместо четких воспоминаний иметь только ощущения. — Слушай… Я смотрю на Дилана со всем недовольством: он прогнал мои хрупкие рассуждения, которые я с такой тяжестью собираю воедино. — Что ты так на меня вылупился, — растерялся он. Я молчу, опять тупя глаза в землю. Злит он меня сейчас, даже просто своим существованием. — Блять, мы можем наконец нормально поговорить, и ты перестанешь себя вести, как незнамо кто? — говорит он с претензией. — Сколько дней тебя поймать пытаюсь. А если удалось наконец, как ты сразу нос воротишь и уходишь. Что вообще с тобой? — он начал говорить кратно громче и с таким тоном, что въебать хочется. — Бля, а тебя что колышет? Что я тебе вдруг, внезапно, так интересен стал? Курсач нужен? Деньги? Что? Уж извините, что я сейчас не такой удобный! — сука, заебал, как же заебал! Просто, не знаю! — За тебя, дебил, переживаю! — он тоже переходит на крик, туша об забор сигарету, — то ты в обморок ебнешься, то бледный как при смерти ходишь, то пропадаешь, никому на звонки не отвечая, под утро постоянно приходишь… И знаешь сколько еще перечислять?! Заебались мы тебя прикрывать. Знаешь сколько вопросов от деканата было по твою душу? Тебе нужно ноги Карлу целовать, за его постоянное «он хороший. Правда, хороший»! — Ой, так значит, как проблем нет, так меня все используют, ножки свои вытирают. Тебе напомнить сколько раз ты меня из комнаты выгонял, просто чтобы в Лигу поиграть? Ой, а сколько за Чеда я рефератов за просто так писал? Просто, по дружбе, ведь если откажу… то, будут постоянные доебы, блять! — А че не съедешь? М? Если ты уживаться не умеешь, свои границы простраивать, то, ну, извините. Ты уже мальчик взрослый. Если так, то что не съёбешь, а? — А ты думаешь, че я не дома ночую? Извилины свои напряги. Да и хули, хули, тебя я вообще колышеть вдруг начал? Куда твоя позиция делась: «я никуда не лезу, и ко мне не лезьте». Вот я к тебе не лезу, как ты просил, видишь, твое желание сбылось. Так будь добр, отъебись. Переживай за меня в тишине, — я бросаю эту заебавшую меня сигарету на дорогу в снег, от чего она моментально тухнет. Я был готов уже развернуться и уйти к метро, так он опять продолжает: — Постой, — он тяжело вздыхает и трет переносицу. — Че? — Прости… Я знаю, что мы с тобой не друзья. И, даже так скажу, по моей вине. Я идиот, и идиотом остаюсь. И вот нахуя я это все слышу? Почему он решил восстановить свою социальную жизнь именно с меня? — Но у меня есть такая же идиотская причина, почему я за тебя резко переживать стал. Чувак, я твой сосед, я с тобой живу в одной комнате. И я часто вижу твое ебало. И меня пугает, просто как человека, обладающего эмпатией, что с тобой происходит. Сука… — Я не прошу рассказать все досконально или довериться и делать все, что я прошу. Но, блин, ты хороший человек. Я очень благодарен тебе, ты меня много раз выручал. Буквально то, что ты взял на себя готовку, для меня уже дорогого стоит. Поэтому… — он затих. Между нами повисла очень тяжелая пауза. Я был зол. Блять… И не только. Грустно, очень грустно, и страшно. Вот… я не знаю, как на это реагировать. Я не умею обращаться за помощью, я не умею отвечать как-то на помощь, я не умею ее принимать. Я нервно кусаю свои губы, и даже сам того не замечая, начинаю чесать запястья. — Давай, я сейчас задам вопрос, который уже месяц висит у меня в голове. Ты колешься? Что? — Н-нет, господи, конечно, нет, — я случайно посмотрел ему в глаза и увидел насколько он сейчас серьезен. — Не верю. По тебе вообще не скажешь, — говорит он. Его слова меня возмутили. — Чувак, давай сойдемся на том, что до лета, ты бросаешь, и я не говорю декану, чтобы тебя из общаги не выгнали. Ты же знаешь, у нас с этим все серь– — Блять, я не нарик. Правда. Как я доказать это могу… я не знаю. — Руки покажи. Меня как током прошибает. — Нет. Он тяжело вздыхает: — Короче, я даже знаю людей, которые могу тебе помочь, — продолжает он. — Да мне нахуй это не нужно! Нет, спасибо, что переживаешь за меня, конечно, но блять. Твои ложные абсолютно обвинени- Дилан перебивает меня: — Тогда покажи руки. Я отъебусь и вообще про тебя забуду, если ты только покажешь мне руки. Там, где локоть. — он сейчас говорит максимально холодно. Внезапно его интонация от злой, раздраженной и нервной, стало до мурашек спокойной. Отрицательно мотаю головой, скрещивая руки на груди, и сильно их к себе прижимая. Если он увидит мои забинтованные запястья, будет еще хуже. Он продолжает что-то говорить, но я не слушаю. Закусываю палец, грузы ногти, только и думаю, что врать, что говорить, что делать. Меня, словно зайца, загнали в ловушку. В любом исходе в глазах Дилана, и скоро и в глазах других людей, больной. Я либо наркоман, либо сумасшедший, калечащий себя. В любом случае будет очень, очень много вопросов. Много внимания. Много проблем. Проблем, которые я уже выносить не могу. Сука… что делать. Сука, как же я устал. Хотелось просто закричать. Протяжно и ноюще. Хотелось просто зарыдать. Просто, глупо как ребёнок. — Ло? Я дергаюсь: — Что? — я уже почти в истерике. — Давай поговорим. Можем не сегодня, но… — Блять, заткнись, пожалуйста. Просто давай закроем тему? Вот, вообще не до этого. Не нарик я, не колюсь. — Тогда покажи свои руки, — упёрся как баран! — Блять, ладно, хорошо, сейчас, тебе же это так важно! Ты же от меня отстать не хочешь, блять, дать мне спокойно уехать тоже не можешь! — Я закатываю рукава, куртки и толстовки, — на, вот смотри. Видишь? Все прекрасно! Все просто восхитительно! Великолепно, блять!

***

Дилан стоял в немом изумлении. Смотря на искалеченные руки, на окровавленные бинты, на открытые раны, он думал только о том, какой же все-таки он идиот в двадцать лет. Такого исхода он не ожидал, вообще даже мысль не пробегала, о том, что за длинными рукавами толстовки может скрываться что-то подобное. Дилан не придумал в голове план действий, он не продумал это, лежа в кровати в бессонные ночи. Он не знал, что говорить. Только появившееся чувство вины сподвигло нарушить эту нервную тишину: — Прости… — тихо шепчет он, — прости, пожалуйста… — повторяет еще тише. Такая странная, тихая, и неожиданная реакция. Такая приятная и желанная. Ло ожидал всего: криков, ругани, обзывательств. Он ожидал, того неприятного колкого взгляда, показывающего всю неприязнь окружающих к нему. Он ожидал всего, но не тихого прости. Дилан уже видел такие слезы. Это было только два раза: первый, когда встретился со своей сестрой во время её первой реабилитации; второй, когда его мать слышала положительные прогнозы врачей. Правда, тогда была уже третья реабилитация. И последняя. И слыша в очередной раз положительные прогнозы, женщина все меньше им верила этим словам надежды. Эти слезы странные; они ни от грусти, ни от радости. Две горячие слезинки упали на снег, следом за ними еще две. Лололошка не всхлипывал, не кричал — он молчал. Слезы просто текли по его немому лицо. Но в голове у него творилось страшное. Он винил себя, за то что опять рыдал, говорил себе, какой же он слабый. Кричал сам на себя. Винил в трусости… А одновременно ухватился за те спокойные мыслишки, которые подметили новизну этой странной эмоции. Ведь ни радости, ни грусти, ни страха, ни боли он не испытывал. Слезы просто стекали по его лицу. Дилан знает, что помогает справиться с такими слезами. Его уже научили, сразу после их первой и последней встречи с сестрой. Его мать отвела тогда Дилана в сторонку и сказала: «подойди, обними и скажи, всё будет хорошо». Дилан тогда это не сделал. Он не сделал этого от страха, обиды, он не решился. Сейчас, парень опять боится сделать лишнее движение, издать лишний звук. В голове проходят все «за и против», что успел надумать его мозг. Против слишком много. «Мы с ним близко не знакомы, я для него чужой, вдруг напугаю, или только сильнее разозлю». Но все эти мысли перекрыла одна положительная. «Вдруг, просто вдруг, это поможет. Может, именно это сохранит ему жизнь». Дилан жалеет, что тогда, в силу своего подросткового идиотизма, не дал сестре никакой поддержки. Он думал, что его безразличие будет для нее наказанием и она одумается. Глупая мысль. Глупая мысль, которая пришла тогда в его подростковую голову из-за того же страха и полного непонимания, что делать. Просто игнорировать — всегда проще. Не видеть проблему — куда лучше. От каждого шага сомнений появляется все больше. Ло отвернулся от Дилана, не желая видеть на себе его взгляд. Но на хруст снега снова оборачивается. Его обнимают, немного неловко, и неуверенно, но обнимают. Ему говорят, что всё будет хорошо. Этой фразы от другого человека сильно не хватало.