Да будет шоу

— Если вы продолжите на меня так стоять и смотреть, инспектор, я возбужусь от этого сексуального напряжения. Сенку невпечатлённо перебирает листы, выкинутой при входе на стол папки. Она для Гена рисуется неким некрологом — собранием его лучших моментов жизни с выведенными фотографиями, на которых не хватает только знака мира и самого Гена, улыбающегося на фоне ограбленной ювелирной. Он бы расписался там где-то внизу, но инспектор токийской полиции, Ишигами Сенку, явно пришёл не за этим, хотя фанат он его тот ещё, Ген не сомневается. Он вообще преступник известный — начал свои шалости в Америке с небольшого ограбления интернетной сети магазинов, там по штатам — от Калифорнии до Колорадо и — кража за кражей — вернулся на родину. Чтобы на фоне токийских башен красоваться бессовестно и со вкусом в украденных кольцах за — навскидку — не одного миллиона долларов. Гена не могли выловить годами — затейливая легенда, драгоценный фантом, призрачный вор — и как его только не звали. Кайто Кид американский, только вот не все украшения Ген возвращал — некоторые возлюбились особенно, вот карма его и настигла от жадности. Прямо в центре родной Японии во время кражи картины, которая так идеально смотрелась бы на фоне его спальни в азиатском декоре и по фен-шую. Сенку поймал вылетевшего неудачно беглеца от заложенной газовой бомбы заранее прямо у порога. Перед глазами вид размывался насмешливо искривлённой люстрой, что повредилась силой отсалютовавшего взрыва. Её свет сменился на опасный красный — гранатовые глаза, которыми его окинул Сенку, отдав команду связать. Гену всё шутки да смешки, будто так проще спрятать напряжение от грандиозного провала. Годами скрываться от лучших в Америке, чтобы на родине так запросто и с первой попытки поймали. Сенку выявил его план с первой зацепки, специально завёл Гена по ложному маршруту к картине, а та оказалась даже не настоящей — подделка, пока оригинальные “Кувшинки” уплывали в австрийский музей через море уже как неделю. Факт продажи был предусмотрительно скрыт главой японской полиции. — Помнится, раньше ты картины не воровал, — Сенку его игнорирует и так демонстративно, что Гену почти что обидно. Он фыркает, а Сенку вытягивает фотографию из папки, положив перед Геном. Тот смотрит на себя на фоне предыдущего ограбления с теплотой ностальгии, будто это случилось не месяц назад без пары дней. Тогда всё прошло, как по маслу, — тогда Ген орудовал в Киото и красиво попал во вспышку камер, а затем на первые сводки газет, соцсетей и телевидения. Он украл золотую вазу, стоимостью в более полмиллиарда йен. И вернул через несколько дней. — У меня более изысканный вкус. Та ваза выглядела так, будто золотую антилопу стошнило на обычный кусок сервиза, — беззастенчиво жалуется Ген. Разочарование колкое и душное преследует до сих пор. — А картина оказалась эффектнее? — Я люблю живопись. — Спасибо за доверие, но меня интересуют иные факты о твоей личности. — Тонкую натуру творца обидеть может каждый, — Ген посмеивается, наблюдая, как холодное наружное Сенку расходится трещиной, — воры тоже своего рода люди искусства. Ну, если вам так интересно, я люблю ещё колу и фасфуд. Особенно пиццу. — Заткнись. Нужная точка зажата — и дальше лишь проколупать подходящим ключиком и — можно стягивать наручники, которые так неприятно жмут нежную кожу рук. Ген поднимает взгляд на светильники и три стены с защитным стеклом душат непоимерно. Гену в подобном месте проводить ещё лет десять с хвостиком, но учитывая, что японской полиции предъявить мало что можно кроме факта угроз — отделаться есть шанс и и условным. Главное иметь адвоката и подвязанный словарный запас, как у Гена. Ген не сомневаются — из Японии его не депортируют, а значит всё движется, как нельзя кстати. Но Сенку чего-то сдавшимся не выглядит. Хлопает папкой в руках и смеётся, а Гена такое изменение напрягает, — на сумасшедшего Сенку не тянет, тут наоборот — больно рационален и осторожен, что даже человека за дверью допросной оставил. А сейчас сверкает оскалом насмешливо так, будто с самим смертником общается и обойдётся это ему в прибавку к зарплате, а сверху ещё на зрелищность взглянет, когда Гена прикончат. Ген перебирая пальцами закованных рук под столом, а внешне — смеётся, да не смешно правда как-то ничуть. — Ты всё также остёр на язык, вор. Ген моргает, склонив голову в бок. Неясная тревога мелькает во взгляде и он понять всё пытается, что не так и почему этот инспектор обращается с ним, как с давним знакомым. У Гена связи-то много где, но таких парней он бы запомнил. Сенку внешне хорош и мысли Гена спадают всё не туда. Он сам хочет куда-то под стол да там же остаться. — Руки у меня тоже хороши, — Ген отшучивается, пытаясь не подавить маску безмятежной небрежности и глазками хлопает невинно, — вы уже могли оценить. — Не люблю прелюдии, вор. Я бы предпочёл перейти к делу сразу. Сенку орудует словом не хуже и режет Гена без ножа прямо коже. Тот впечатлённый и взволнованный прямо трепещет до визгов внутри. Не может никак подступиться к инспектору и каждым ударом впечатывается в непроходимую стену, — Сенку его ладони из пакостных слов хватает и разом отбрасывает прямо на стол всего Гена. Сверху наседает физически. Таких заманчивых полицейских Ген ещё не встречал. — Вам стоит быть понежнее со мной, в конце концов я совсем беззащитен. — А мне так нравится даже больше, — улыбка Сенку всё шире и с мелькнувшего шока и страха на лице Гена ему забавно и шаловливо. — Я уже связан и не могу сбежать. Дрожу вон тут весь от ужаса и кошмара. Что дальше, начнёте пытать беспомощного вора? — Это моя следующая сексуальная фантазия. — А первая? — Приковать вас в наручники и посадить перед собой, грубо допрашивая всю бессонную ночь, пока вы не начнёте молить о пощаде. — Вы садист. — Хочешь сменить ролевую? Могу и учителем стать, уму-разуму поучу. Только образы сменять это по твоей позиции, а я у меня условно одна. Активная. Ген не сдерживается и смеётся. Напряжение натягивается снятым с предохранителя пистолетом. Его на поясе Сенку Ген успел оценить, как и самого полицейского до боли знакомого, ведущего свои неясные переговоры. Ген не уступает, а курок всё нажимается. Ещё немного — и выстрелит. И победит тот, у кого в руках окажется оружие последним. Гену всё кажется, что образ накладывается киноплёнкой, лозит в памяти чем-то отдалённым — алым всполохом в июльское утро, средняя школа и ребёнок младше его, причёска забавная, кола украденная с разговорами о справедливости в вечернее небо. Ген помнит, что уехал из Японии после окончания средней школы, громко хлопая дверью дома родителей. Ему вслед кричали, что он пожалеет, а сейчас те наверняка смеялись с иронии. Говорили, что Ген со своим желанием прыгнуть выше головы станет позором семьи и хулиганом. Ген стал, но в более извращённых масштабах и опозрился тоже. — Так что вы от меня хотите, инспектор? Мои дела у вас уже в отдельный мини-сборник анекдотов в руках собран. На моих — только наручники. Но так, как многое из дел из Америки, вы лично мне мало что предъявите. Разойдёмся, может, по-хорошему? — Ген пожимает плечами, дразнится снисходительно, свесив волосы в бок, а Сенку почти что ведётся. Не даёт речам и миловидному личику затуманить мысли и разум. Ну, почти. Он Гена до этого знал. В средней школе, когда сам был ещё десятилетним мальчишкой. А Ген — шебутной и загадочный весь, любящий воровать из магазина и делиться с Сенку награбленным, разделив шоколадку. Теперь Ген сидел перед ним в отделе полиции. Жизнь любит смешинки не меньше, чем призрачный вор — представления и уловки. Сенку, впрочем, происходящее нравится. У него Ген, как на ладони, а впереди у них несдержанно бурная ночь. — Буду наказывать тебя, Ген. Лично и по всем пунктам закона. Ключик застревает в дуле. Грядёт взрыв.