Щепотка нежностей

Начинать с чистого листа — сложно, непросто. И Есенин прекрасно это знает, и он вновь "мучает себя", пытаясь выдавить из уставшего от попоек, драк и споров мозга нечто действительно сочное, а не пресную отсебятину. Но мозги варятся даже не в кипятке (он-то менее плотный), а в какой-то нуге мыслей. Что-то тя-янется до чертиков долго и рваться не хочет. Надо выйти и протрезветь. Проветриться, если быть точнее. Хоть бы сердце угомонилось и перестало так стучать. Та последняя дуэль с этой чертовой футуристкой конкретно его довела. И больше даже не сам факт проигрыша девушке (что тоже страшно), а слова, брошенные ею. Что его, такого ненужного, "никто не прижмёт к груди и по головке не погладит". И она так заманчиво выглядела в этом мужском костюме, со слегка охрипшим голосом и растрёпанными из обычного пучка волосами, что сердце Сережино кульбит совершило и забилось сильнее. Будто и впрямь захотелось быть прижатым к мягкой женской груди Анны Маяковской, пока она сама нежно перебирала бы золотые кудряшки и шептала что-то о любви. Она ведь такая женственная в этой длинной клетчатой юбке на длинных прекрасных ногах на пару с ярко-желтой рубашкой, да даже в том костюме Маяковская — женщина. Горделивая до чертиков, не вешалась на шею при первой встрече, а лишь смерила надменным взглядом и ухмыльнулось. И правильно. Выше его девушка и старше. Выше на семь сантиметров, а старше года эдак на два с хвостиком. Но Анечка не становилась отвратительной. Она была лишь краше, когда тяжело дышала, а глаза дико горели. Прекрасная такая… Но так. Надо развеяться и отвлечься от прекрасной Маяковской. И он встаёт из-за стола, надевает темное пальто, нахлобучивает шапку на голову (на улице зима), надевает тёплую обувь, которую, слава Богу, не пропил и выходит из дома. Потом возвращается за ключами и шарфом (снег повалил) и затем окончательно выходит из дому. На улице — зима. Холодно? До чертиков. Хотя чертикам в тёплом аду получше будет, чем закутанному Сергею в этом холодном и жестоком мире. Он идёт в каком-то переулочке и видит там нечто очень знакомое. Серёжа останавливается и видит… и видит Анну. Но какая-то она не такая как обычно. Обычно она с идеально ровной спиной стоит-сидит-ходит. А сейчас… а сейчас она сильно сгорбилась из-за чего-то и будто бы постарела. Плечи свелись друг к другу, будто на них взвалили непосильный груз. Обычно у неё идеальный пучок, из которого не смеет выпасть ни одна прядка (реже — такая же идеальная коса, которая дергается под стать хозяйке). А что сейчас видит Есенин? А сейчас он видит растрепанные волосы. И если раньше этим вечером она была до шовчика чистая и аккуратная, то сейчас низ пальто был забрызган какой-то грязью. Как она до такого себя довела? Сердце сжалось, и Серёжа, не сдержавшись, идёт к ней. Как он прочувствовал такую заботу? Прямо как любовь. Он зовёт ее по имени-отчеству, с легкой иронией, чтобы та не задумалась о том, что вот, Есенин влюбился как мальчонка. — Кого я вижу! Анна Владимировна! Та поднимает уставший взгляд и рывком поднимается, пытаясь выпрямиться. Но плечи по-любому ссутулились. — Что, Сергей Александрович? Девочку на ночь не нашли для себя? Учтите, с Вами не пойду. — Да я не об этом, — Серёжа сплюнул. — А о чем? Напились? Меня пилить пришли? — Да волнуюсь я, дура! Она вздыхает и вновь "уменьшается", опираясь на стену и вздыхая ещё пару раз. — Да, дура. Доволен? Иди отсюда наконец. Такая резкость напрягает Есенина, от чего тот подходит поближе и прямо-таки зажимает у стены. — Не уйду, пока ты мне расскажешь. — Быстро мы перешли на "ты". — Ты первая начала. — Ну и что? Отстань, — она попыталась оттолкнуть, но затем взвизгнула, когда ее взяли на руки. — Живо пусти!!! — Ну уж нет. Есенин, шатаясь, но крепко сжимая даму своего сердца, идёт к себе под аккомпанемент ударов по спине и визгов, когда ее накреняли слишком сильно. Только у себя дома он опускает Маяковскую, которая зарядила ему пощечину и затем сморщила носик от запаха перегара. Включив свет, потирая щеку и мысленно сетуя на свою "жестокую любовь", он замечает, что глаза у неё очень красные, будто девушка очень долго плакала. Анна вздыхает, снимая пальто с обувью и осторожно пробираясь через бутылки и мусор на кухню. Есенин, не понимая, кричит ей вслед: — Ты куда это? — Уберусь, раз ты меня сюда затащил. Не могу находиться в таком… В такой помойке, — фыркнула в ответ Маяковская, мило сморщив носик и затем беря какую-то тряпку, норовя привести нору Сергея в нормальное место жительства. За полтора часа, в ходе которого даже Есенин присоединился к уборке, квартирка стала походить на нормальное помещение. Мусор весь вынесли, полы помыли, комнату постарались проветрить, одежду разобрали — как прекрасно, что Анна вообще встретилась на пути Есенина. Всё-таки она очень воинственно и убийственно смотрит на Серёжу, который посмел вякнуть, что перечерканные листы бумаги нужны. (Их они просто спалили в печи, пользу хоть принесли. Ну и просто отложили, чтобы было для чего-то нужного). Но тут Маяковская споткнулась о какую-то шкатулочку, которая сразу же раскрылась. Там лежали какие-то согнутые в несколько раз листы бумаги, от чего девушка присела на колени, беря один из в руку и разворачивая. Нет, она ожидала всего. Абсолютно. И что тут квитанции со страшными цифрами, и список девушек, с которыми гулял ее ненаглядный Серёжа, да чего угодно! Но не максимально милого и аккуратно написанного стиха с посвящением «Моей милой Анечке Маяковской». И чем дальше она читала, тем больше хотелось улыбнуться и засмеяться от радости так, чтобы слёзы из глаз брызнули. А не как с ее милым женатым ненаглядным было. Ревела из-за него, как… как маленький ребёнок. Но тут она заметила в дверном проеме Есенина, который с легким ужасом смотрел на то, что в ее руках. Ну всё. Плакала его надежда на нормальное отношение к себе. Сейчас точно посмеётся и уйдёт. И будет ещё агрессивней подкалывать на "дуэлях". Мало того, что она и имажинизм ненавидит, так и Есенина будет тоже ненавидеть. И у неё же есть тот ее возлюбленный, который решил выбрать не ее. Сергей опустил взгляд вниз, лишь бы не видеть взгляд карих глаз на себе. Он ощущался как прицел на расстреле. Но он не верит себе, когда слышит тихий голос Анны. Он покорно подходит к девушке, которая осторожно встала. — Серёжа… Это звучало слишком ласково и виновато. Когда он наконец поднимает глаза, то видит ее нежный взгляд и робко расставленные руки для объятий. Блондин не верит, не может поверить, но идёт к ней и крепко-крепко обнимает, прижавшись к груди. И его нежно обнимают, поглаживая спутанные кудри со словами: — И где у тебя гребень? Тут у тебя на голове гнездо целое. — Какая ты у меня романтичная. Хмыкает Серёжа, пока в ответ хихикают и целуют в лоб, оставляя след от бордовой помады. — Именно. — А вообще, в лоб только покойников целуют. — Кто бы говорил про романтику. Сергей готов отдать всё, лишь бы она и дальше так улыбалась. И именно поэтому чуть привстает на носочки (как унизительно это ощущалось…) и целует Маяковскую в губы. И он чувствует, как брюнетка дернулась, но сжимает ее только крепче, чувствуя, наконец, ответ на поцелуй. А отстранившись через минуту, он видит на ее щеках слёзы, от чего сильно перепугался и кинулся вытирать их рукавом рубашки. — Анечка! Я-я где-то что-то не так сделал?! — Слишком так, мой балалаечник, — девушка улыбнулась сквозь слёзы, щёлкнув его по носу легонечко. — Влюбил меня в себя. Идиот ты. Говорил же, что никто меня не полюбит. — Ты тоже говорила, что по головке меня никто не погладит, а сама погладила. Так разве мои слова помешают мне тебя любить? Он усаживает девушку на диван, а она его крепко обнимает, притягивая к себе. И тут Есенин осознал, что она — девушка. Совсем обычная девушка, которой нужно немножко ласки и хорошего отношения к себе. И какая же она всё-таки милая. Любит он свою Анечку. И ничего тут не поделать. — Знаешь, а я люблю тебя, моя каменная глыба. — И я тебя, деревенщина. Анна улыбается, когда ее нежно целуют и прижимают к себе. К своему прошлому "возлюбленному" она не планирует возвращаться. С Есениным она почувствовала себя живой. — Но ты перестаёшь пить. — Ну хорошо. Тогда… Я забираю твои сигареты. Девушкам курить нельзя. Но потом Сергей ойкает, получив подзатыльник. — Ну вообще-то больно. — Говорит человек, ежедневно ввязывающийся в драки. — Ну успокойся, милая. — А где моё родное "глыба"? Где мой Серёжа? — девушка в шутку и с улыбкой ощупывает лицо возлюбленного, который мягко целует ее. — А представь, как все удивятся, если узнают, что мы встречаемся. — Прекрасно. Я никогда не пожалею об этом. Под тихими и спокойными разговорами ушли все тревожные мысли Маяковской, ушли все суицидальные мысли Есенина, всё ушло, оставляя лишь приятные чувства. Всё-таки им требовалась лишь щепотка нежности друг от друга.