Как ты меня назвала?

К успокоению подход разный. В мирной, безропотной жизни шанков (пусть Глэйд и остался позади, сохранился присущий чудаковатый сленг, удививший Томаса ещё, как казалось, давным-давно) не было как таковой тревожной суеты. Времени на тягучие раздумия среди льющейся через край свободы хватало вполне, и всё же отлынивать от работы не допускалось. Правила Глэйда тащились, переплетённые с их судьбами, за парнями, но бывалой нагруженности толком не хватало. Отсеилась нужда в борьбе за жизнь. Большая часть сил, в целом, уходила на обустройство комфортного проживания и обеспечение ребят продовольствием. Благоприятный климат пришёлся на руку. Всё складывалась наилучшим образом. Однако, свету непосильно вытеснить пережитую тьму. Море. Море – средство успокоения Томаса. Когда солнце сонно роняет свою лучистую голову за горизонт, вода поблёскивает розовым пурпуром. Тихая, нежная, тёплая. Со дня попадания в Тихую Гавань не было ни дня, в ходе которого парень был бы не замечен у прибрежной воды. Шум волн, облизывающих берег, вселял нестойкое спокойствие. Хотя бы раз в день брюнет уединялся, чтобы просто послушать это. Чтобы представить, услышать, почувствовать... Он боялся, что забудет звучание голосов. Боялся, что забудет улыбки и смех. И ненавязчиво поглощающее шипение морской воды окутывало умиротворением. "Приданым" Томас действительно пользовался. Пускай и был более молчалив, самоуглублен и... собран? Совершенно как взрослый, нет, вернее, как мудрый старец, он ходил, советовал и помогал, делал себя опорой в очередной раз, разрешал неразрешимое, оставался в глазах лидером. Многоуважаемым лидером, признанным, опытным. Его душа тоже походила на море. Перекатывающееся огромными валами, бурлящее белой пеной, с грохотом разбивающееся о камни. Никак иначе. Покой был бы слишком дорогой наградой для того, кто подверг своих друзей таким испытаниям. Вина всё скреблась изнутри в попытках раскроить залеченные раны. Раны, которые никогда не исчезнут. Шрамы будут служить напоминанием целую вечность, умноженную надвое... хотя результат не изменить. В любом случае, вечность – это очень долго, и плюсом плюс не вышибешь. Но разве он не искупил свою вину? Нет, не искупил, точно не перед собой, да и не перед кем не должен был... Так он думал. Прошло чуть больше года со дня основания Тихой Гавани – безопасного пристанища для выживших. Если быть точнее, триста восемьдесят три дня. Триста восемьдесят три дня в свете мирной жизни... омрачённые гневными тирадами внутри. Кипела жизнь: вертелись вокруг кострища девушки и парни под предводительсвом Фрайпана; облагораживали плантации под надзором Сони; Галли часто невзначай, проходя мимо монумента, проводил пальцами по холодному камню – вечерами, по слегка тёплому – днями, но чаще это можно было наблюсти вечером: в некой отстранённости и угнетении пальцами он очерчивал имя Чака. Пару раз они с Томасом пересекались на том месте. Обменивались многоговорящими взглядами, а после долго думали, просто стоя рядом. Не осталось больше ненависти – ей не было места. Томас убеждал Галли, что это не его вина – да, он сам принял этот факт. Но в ответ получал только беспокойно переведённую стрелу: "Но и тот случай – не твоя вина." Молчание. Подступающий к глотке давящий ком. Дрожащие ресницы. Глубокий вдох. "Возможно." Галли – не тот человек, которому лишний раз хотелось открывать душу, а потому сепарироваться от расспросов и намёков на их приближение казалось правильным решением. На том их прерывистые разговоры и заканчивались. Время близилось к семи часам вечера, и по классике Тома нигде поблизости не было. Стало быть, есть причина на то, что от еды, как и от социального контакта, в этот день он отказался напрочь? Минхо это неприятно взволновало. Он знал, в чём кроется причина, но не знал, как её раскрыть. Подплыл к небольшой кучке товарищей, открыто интересуясь: – Что это с Томасом? Лицо Галли отразило небольшое негодование; Соня расторопно обернулась на голос и повела плечом, косясь на Бренду. Брови её были сведены к переносице, губы сжаты в тонкую полосочку, в целом, в каждом движении её проглядывалась нервозность. – Значит, случилось чего. Отвечайте, кланкорожие! – вспыхнул азиат, ведь притупленно-непонимающие лица знатно напрягли в отношении Томаса. – Да там... – вступился Арис, – Такое дело.. Ну, неудачная форма имени, полагаю. Глаза Минхо расширились, а с губ сорвалась непроизвольная ругань. Отставив своё недовольство, бегун отправился прямиком к побережью. Приноровился находиться рядом с Томасом в любые моменты – тот его даже не прогонял. Собственно, он никого и никогда не прогонял. Лишь отчуждённостью, раз через раз мелькающей. И впрямь. Дело в форме имени. "Томас не преуспевал во многих сферах деятельности ещё в Глэйде, но с началом новой жизни ему пришлось научиться ещё большему, чем он умел. Этим утром он помогал на плантациях. – Томас, мы скоро уже закончим? – протянула Соня, воровато оглядываясь и срывая ягодки с куста. – Да, немного осталось. Если хочешь, можешь сходить за удобрениями. Спроси их у Гарриет. – Хорошо, принесу, – выпрямилась девушка, блаженно потягиваясь, и пошла за удобрениями. – Эй, Т#м*&! – уверенно вскрикнул знакомый голос позади. Разряд панической щекотки в животе был так мощен, что перевернул все органы вверх дном. Разум помутнился. Он начал бледнеть поневоле, не поверив своим ушам, и мотнул головой в попытке стряхнуть наваждение. Медленно поднялся. – Томми! – задребезжало в ушах снова. – Не слышишь что ли? Дыхание спёрлось. Звон в преддверии бессознания очутился где-то под темечком. Конечно, падать в обморок от морального истощения Томасу чуждо, он и не собирался, но чувствовал себя не то, что сидящим у разбитого корыта, а самим потрёпанным корытом. По которому ударили ещё разок и раскололи. Одним ударом в щепки. Тоска овладевала им. Отдалённый смех шанков более не грел. Встревоженность Бренды в одночасье подскочила вместе с её бровями, как только она увидела смешавшегося товарища. Девушка, честное слово, совершенно не хотела, просто.. вырвалось. Она и не подумала о такой наглядной очевидности. – Томас, прости, отвлекаю? – его вид был уж больно нездоров. – Как ты меня назвала? – В каком смысле? – она перешла на полушёпот, копируя интонацию Томаса. – Как ты назвала меня только что? Ну, повтори! – Господи, "Томми", – неуверенно дрогнул её голос под конец, ведь на место непонимания встало осознание. – Томас, прости, я... – Всё хорошо, за что ты извиняешься? Кхм.. – попытка избавиться от дискомфорта в горле не увенчалась успехом, – Что ты хотела? – с заглохнувшим сердцем закончил он. – Ты понадобился в лагере." Всё совпало – работа на плантациях, настроение, прозвище, погода... Словно сама судьба решила сыграть с ним злую шутку, очерствляя живое, горячее сердце. Тёплый ветер всколыхнул волосы, залез под одежду, вызывая приятные мурашки по телу. Томас сидел почти что у самой воды, обняв колени в неосознанной попытке согреться. Нет, ему вовсе не было холодно. Одиноко – да. Одиноко, пусть он и не один. Минхо, поосторожничав, расположился немного поодаль от левого бока задумавшегося друга. Огненный диск солнца заходил за горизонт, но теперь уже не стен лабиринта, а необъятного пространства – закатывался куда-то за морскую гладь. – Эй, как ты? – прервал вязкую тишину Минхо, с явным сожалением уставившись на друга. Томас невовлечённо перевалился в другое положение. Завёл руки за шею – дзынь! – кулон оказался прямо у него на ладони. Взывая Минхо к принятию вещицы, Том тряхнул рукой. Азиат пододвинулся, убедившись в намерениях товарища, и раскрыл руку. В неё перекатился кулон с неувесистым, но дорогостоящим содержимым. – Открой его, – наставил Томас, прикрыв глаза и руки сложив на коленях. Минхо повиновался. Выведенные буквы были ровными, выражали задумчивость и готовность одним своим видом – очевидно, человек, написавший это письмо, продумывал, что будет написано. Потёртая бумага была так ценна и торжественна. Неприкасаема. Томас никогда не снимал этот кулон. Держал поближе к сердцу – Минхо знал, почему. А сейчас так просто отдал его? Оценивая важность произошедшего, Минхо прикусил щёку с внутренней стороны, глаза побежали по тоскливо-тёплым строкам. "Дорогой Томас, это, похоже, моё первое письмо. Естественно, я не помню, писал ли я их до Лабиринта. Но даже если оно не первое, скорее всего оно будет последним. Главное, знай: я не боюсь. Смерти, по крайней мере. Страшно забывать, я теряю себя из-за вируса и это меня пугает. Поэтому я каждый вечер вслух повторяю их имена: Алби, Уинстон, Чак... Я повторяю их и повторяю, словно молитву, и я снова всё вспоминаю. Мелочи. Например, как изумительно солнце освещало Глэйд в момент перед тем, как оно скрывалось за стенами. Вспоминается вкус рагу Фрайпана, я и не думал, что буду так по нему скучать. И я вспоминаю тебя, как ты первый раз появился в лифте, просто напуганный новичок, который даже имени своего не помнил. Но в тот момент, когда ты побежал в Лабиринт, я понял, что пойду за тобой куда угодно. И я пошёл, как и все мы. И я прошёл бы через всё это снова и не стал бы ничего менять. Я надеюсь, что, вспоминая всё это много лет спустя, ты сможешь сказать то же самое. Будущее теперь зависит от тебя, Томми. И я знаю, что ты найдёшь верное решение, как всегда. Пожалуйста, береги всех ребят и береги себя. Ты достоин счастья. Спасибо, что был со мной рядом. Прощай, мой милый Томми.

Ньют."

Удостоверившись, что бегун читает доверенное, Томас полной грудью вдохнул морской воздух. – Ты знаешь, я всё ещё просыпаюсь по ночам и осматриваюсь, несоображающе ищу его глазами. Вижу его во снах, прошу не уходить, а он только улыбается, просит отпустить его. Тогда я прошу взять меня с собой, но он не считает, что сейчас тому время, и снова уходит. Он уходит, оставляя за собой лишь моё скорое пробуждение в слезах, и... я правда не знаю, что делать. Я всё ещё верю в то, что всё это нереально. Что одним утром, когда ничего того не предвещает, он окажется рядом со мной, я почувствую его объятия и услышу "Всё хорошо, Томми, это лишь кошмар".  Томас размышлял вслух, Минхо был рядом и вникал в каждое слово, понимая его отлично. Идеальный баланс. Душевность. Боль вперемешку с тёплыми воспоминаниями – кровь с молоком. – Я всё ещё помню и слышу его голос сквозь шум волн, помню и чувствую его касания в порывах ветра. Он всегда рядом, всегда со мной, вот здесь, – Томас трагично уложил свою ладонь по левую сторону груди, – Но меня убивает то, что я не могу быть с ним. От того, что исправить будет нельзя, меня отговаривает разумная мысль: Ньют не хотел бы этого. – И ты всё ещё нужен здесь, – подхватил Минхо, переваривая прочитанное и услышанное. Он аккуратно сложил письмо обратно в кулон и передал Томасу, а сам промочил глаза рукавом. Он не обижался за то, что Ньют не оставил письма и ему. Знал, насколько был тому близок. Помнил последние слова Ньюта в его присутствии. Помнил, как душа его упала в бездну, когда они опоздали. Жизнь и смерть красивы оттого, что существуют рука об руку. Без одного нет другого. Но почему смерть забирает тех, кто больше всех заслуживает жить? – Ньют всегда был и будет с нами, – шмыгнул носом Минхо, проведя рукой против роста волос и запуская пальцы в их черноту. Но быстро выпрямился. – Знаешь, он был мне.. как младший брат. Мы начинали вместе. Ступили вместе в лабиринт. А после его травмы по чистой случайности поговорили. Он бы хотел, чтобы ты продолжал жить ради него, шанк. Ньют всегда действовал из каких-то своих.. особых... добрых, что ли, побуждений. Он сплочал нас. А теперь нас сплочаешь ты. Тебе не нужно забывать его, приятель, – рука парня невеликим грузом опустилась на плечо Томаса, наконец, ответившего ему взглядом – печальным и пустым, – но ты должен снова научиться жить. – Спасибо. Его любовь мерещилась везде. Спасала от червивости чужих сердец, алчности возомнивших себя паранаучными учёными людей, жестокости. Даже сейчас уводила от греха подальше. Томас жил, живёт и будет жить. Будет, зная, что Ньют всегда будет с ним. Минхо подбадривающе потрепал друга по плечу, натянув кривоватую от горечи улыбку. Томас подвинулся под бок друга и требовательно сжал в объятиях. Минхо озадачился на мгновение, но быстро подстроился и ответил на порыв тепло и решительно, похлопав того по спине. Томас, снедаемый своей обжигающей болью, воспрянул духом. Минхо с деланой стойкостью перенёс поток предсмертных мыслей, запечатлённых на бумаге, и наперебой приготовился к порыву меланхолии Томаса – был рядом, вселял зыбкую (но со временем укрепляющуюся, а Томасу важна была любая) надежду на возрождение убитой горем души. В его присутствии утешал и самого себя, провожая последние рубиновые отблески заката мокрыми глазами. И Ньют. Парней обдал тёплый порыв ветра, заботливо обхвативший со всех сторон. Они точно знали – это он. Прибоченился, накрыл своими невзрачными, но велико важными объятиями. Улыбнулся и дал знать, что всегда будет с ними. В этот вечер почтили погибших – Томас озвучил непродолжительный трактат о важности взаимоуважения. О важности пережитой боли во имя того, что теперь их окружало. О важности людей, благодаря которым они могли дышать чистым воздухом, просыпаться по утрам и не бояться. Он был уверен, что так правильно.