Парадокс любви

Уран забился в самый дальний и темный угол в своей комнаты, сжавшись в тугой комок из переплетенной боли, прижавшись к столу и к стене. Он не мог дышать — грудь разрывали рыданиями надвое изнутри эмоциональной болью. Он беззвучно задыхался в агонии. Руки, ноги, да все тело дрожало в жутком припадке. Невозможно было держать себя прямо. Глаза жгло кровью, что пыталась вытечь слезами, и видеть перед собой было просто невозможно — да и что можно было увидеть в такой темноте? Он испытывал такую сильную жалость к себе, к своему существованию и первому появлению на свет, что хотелось просто взять и погладить себя по голове, успокоить и сказать себе, что все будет хорошо. Как он мечтал, чтобы с ним это сделали, и просто обняли. Но он не познал это чувство, чувство жалости и скорби к себе. Чувство нежной, материнской ласки, отцовской гордости за своего единственного сына, доверия Друга. Было и смешано это с глубочайшем чувством ненависти и отвращения к каждой клеточки своего нутра. Это вызывало адскую боль, боль от гниения тела и души заживо. Уран готов был впиться зубами в свою плоть, вырывая дрожащие, натянутые как струна нервы, разрывая хрупкие сосуды для кровавой дозы. Броситься в кристально чистое стекло балкона и прыгнуть с него на сучья деревьев в желании сломать себе ребра и пронзить ими сердце. Он мог выдавить глаза и превратить их в липкую мякоть, лишь бы приступ прекратился. Лишь бы эта адски долгая паническая атака прекратилась. В руках оказались смятые в клочья листы бумаги, что он вытащил из угла. С текстом или без, он не разбирал их, и лишь прижимал их к себе и судорожно гладил плывущие волнами буквы. Он такой никчемный идиот. Как он мог остаться без ключей, с которыми он был неразлучен? Как он мог так тупо вырубиться и не спрятать их перед этим? И в целом почему он смог вырубиться? Как он выйдет на балкон, как он будет бесцельно блуждать по коридорам ночью? И в конце концов, он просто никогда теперь не уйдет отсюда. Теперь ему настанет натуральный пиздец. Он просто просрал своей единственный шанс уйти, и выбрал стабильное теплое место в этом центре вместо неизвестного будущего, где он мог вновь обрести счастье. Он просто конченный идиот, а его бездушная мать была как всегда права. А может, это был знак действовать? На ужин идти не хотелось от слова совсем – Уран до дрожи боялся, что увидев его, доктора и медсестры сразу вспомнят об этом адском преступлении и его уволокут в самый страшный сектор. Страх сковывал раны его слабой груди, разорванные на осколки рыданиями, и ему было даже страшно шевелиться, не то что идти куда-либо. Но все же, к ужину стало немного легче — по крайней мере паническая атака прекратилась и Уран не навредил себе, а это было уже хорошим знаком. Ни один момент в его памяти не записался в моменте как он сидел в столовке, пытаясь совладать с внутренним холодом, но он четко помнил, что Земли рядом не было и что он даже не попытался подойти. Хорошо что хоть разум прояснился, и теперь он мог хоть как-то подумать о том, что ему делать. А делать оставалось немного, разве что дверь выбивать ногой и с балкона кубарем скатиться и вперед бегом по полям. Но вот момент еды пролетел — и Уран снова остался наедине с собой в его палате. Из медсестер и врачей никто и словом не обмолвился про нашедшие у него ключи. Это могло значит что либо они не хотели раздувать из мухи слона, либо ему придумывают способ казни, либо ключи забрали не медсестры, которые вытаскивали его на завтрак, и что знать не знали об их существовании. Тогда их мог забрать только Земля. Но в таком случае зачем ему нужно было красть чужие ключи? Для побега? В прочем, сейчас Урана не волновало ничего, кроме духоты его темной комнаты. И пустоты. Так хотелось выйти на балкон и ощутить на себе лунный свет, вдохнуть его полной грудью, пустить холодное серебро венам и просто почувствовать себя хоть на секунду живым… Но он, полнейший идиот, больше не сможет выйти, или выйти только на несколько минут под чужим присмотром. Он распахнул задернутые шторы и обессиленно распластался на полу, неосознанно сжимая в одной руке чернильницу и перо, а в другой листы текста. В облаках застыл луны неверный свет, и этот свет струился сквозь стеклянные балконные двери на пол длинной дорожкой. Свет ласкал лицо Урана. И в мгновение ока его перестало волновать что-либо, кроме этого холодного серебра, струившегося шелком по лицу. Не боялся он потеряться в серебре. Не боялся он раствориться в нем. Не было и слышно запаха сирени, что так маняще преследовал его всю жизнь. Не смог он пробиться к Урану сквозь толстое стекло. Это было даже грустно как-то, что ли. Он не знал, сколько так просидел на одном месте, будто превратившись в жалкое подобие человека, в жалкую, серебристую тень. В моменте он не понял, что его конечности онемели, наполнившись чистым светом до краев. Насмешливая луна начала скрываться в густой толще серых облаков, что явно насмехались над парнем. Над ним насмехались все, и судьба, и жизнь. И собственная мать. Уран проснулся. Он жутко задрожал, и в приступе странной мании подскочил и начал перемещаться из угла в угол в новой, но все такой же бесполезной попытке найти свои ключи. Пальцы дрожали, судорожно обыскивая по черт знаем какому кругу углы и карманы. Они едва касались стенок, и сразу же переносились к другому острому углу, не останавливаясь ни на секунду. Это выглядело таким ничтожным и жалким. Жалкой попыткой схватиться за ветку утопающему в море. Впавший в отчаянье Уран скинул с себя кулон и отбросил куда-то далеко с громким стуком. Кулон откатился в темный угол комнаты и исчез в нем. Он хотел еще раз, еще раз прикоснуться к этому холодному свету и почувствовать себя лучше, почувствовать сладкий запах сирени, лишь бы не впадать в это отчаянное безумие, которое развивалось смехом по всей груди. А безумие сопровождалось бы неудержанной тоской по нему. Его пугало то, что он забыл многое, что связанное с его возлюбленным. Его в целом пугало, что память у него была никудышная. Не помнил он имена и лиц людей, не помнил их голоса. Запоминал лишь цвет глаз, что он мог описывать бесконечно. И смутные образы цветных облаков, что когда-то были полноценными людьми. А что если это отчаянное безумие можно было бы превратить в отчаянное безумие его героя романа? Эта мысль осела на дне его разума, изгнав чудное смятение. Уран рванул к своему темному столу, на которым были разбросаны листы бумаги, помятое перо. Лежала и почти перевернутая чернильница. Он схватился на перо, взял первый попавший ему под руку лист, и начал неистово писать. Темп сбивался, буквы плыли мягкими волнами, хрупкое, помятое временем перо ломалось в тонких бледных пальцах, оставляя небольшие темные пятна на бумаге, но это не останавливало Урана, а лишь сильнее укрепляло безумную уверенность. Ногти оставляли темные, глубокие отметины на коже. Ледяные глаза сверкали давно погасшим огнем. Но огонь был одержимым адом. И ничем прежним. Спокойствие никак не могло постигнуть его безумную голову, и маска не могла налезть на чужое лицо. Он метался внутри себя, словно зверь в клетке от дикого безумия, до холодного равнодушия. Уран боялся себя, и боялся, что начнет рвать себя самого. Ночь прошла, наступило и утро ясное. Солнце взошло. Наступил и короткий, беспокойный сон. Наступило первое июня. Честно говоря, Уран и сам не знал, что с ним произошло в ту роковую ночь, и что тогда вырвалось из него на волю. Этот странный приступ, что больше не повторялся, оставил на нем неизгладимое ощущение надобности начала действий. Тем утром, что было через несколько долгих дней, единственным дождливым утром Уран сидел вместе со своим уже старым знакомым Землей за столом. Они почти не разговаривали, лишь Земля проговаривал что-то смешное, но было видно, как это место начинало на него давить. Темное, затянутое тяжелыми тучами небо едва ли было видно сквозь пелену ливня, что лил уже целое утро. На стекло методично капали капли, и сквозь слегка приоткрытую форточку чувствовался этот пряный запах петрикора — травяной запах во время и после дождя, что для многих символизировал лето. В окно билась мокрая ветка сирени с тяжелыми, набухшими от влаги листьями и соцветиями цветков. Терпкий запах этого растения в корень перебивался ливнем, что было удивительно. Тяжелая атмосфера за окном резко контрастировала с ярким светом белых ламп в столовой, что основательно били глаза и заставляли жмуриться. В столовой было на удивление тихо – почти все молчали и молча поедали свою кашу с черным, крепким чаем и вдыхали запах начавшегося лета. Уйдя в свои невеселые и параноидальные мысли, у Урана появилось непреодолимое желание спросить о ключах у Земли и подтвердить о своих догадках. — Хм. У меня ключи пропали недавно. Не видел? — и вновь он пытался натянуть эту теперь чуждую маску себе на лицо. На свое социально-неловкое и интровертное лицо. Его знакомый, что умиротворенно сидел перед ним заметно напрягся и изменился в лице и даже сама атмосфера вокруг него кажись приобрела другой оттенок. — Э… Нет? — в голосе была слышна обида. — Говори мне тут честно. Ты их забрал? Выражение лица Земли стало грустным и разочарованным. — Я понимаю, что мы знакомы мало и ты никому не доверяешь, но я не думал что ты на меня подозрения кидать будешь. Ты вообще помнишь как они пропали? Детали из-за прошедшего времени начали медленно размываться в памяти, и Уран уже несколько раз пожалел, что поднял эту тему. Захотелось раствориться, и слиться с запахом летнего ливня, что слышался в каждой клеточке его тела. — Ты пришел, ушел и они пропали. — Хм. Так можно кого угодно обвинить. Ты не думал что какой-нибудь доктор пришел и забрал? — Думал. – и сказано это было отчаянно. — Я просто заснул… и проснулся без ключей. — Ха… Ты захлопнул дверь передо мной и закрыл её на замок? А закрыл он ли её? Закрыл на замок… да? Или нет… Честно, он не помнил. Это могло пугать, если бы не почти полное безразличие к этой проблеме. Уран не знал, является ли настолько плохая память проклятием или благословение для него. Впрочем, может это было и к счастью, что он не помнил большую часть своей жизни, и людей, что его окружали. — Не помню. Земля тяжело вздохнул. И склонил смешно голову в бок. В его глазах и изгибах лица читалось странное чувство, чем-то схожее с виной и растерянностью. — А что ты вообще помнишь? — Почти ничего. Из своей жизни. — точнее помнил он мало, но Уран решил не уточнять. Он скукурузил удивлённое лицо, даже слегка наивное. Его мимика в моментах Урана сильно раздражала. Хотелось иногда ему врезать со всей силы. — А… что так? — Неважно. — потом он промолчал, и добавил. — Мне ставили на свободе и тут несколько диагнозов. Один из них с памятью связан. — Ого, я не знал что эти… — Земля попытался подобрать подходящее матерное слово про врачей, и метко матюгнувшись, продолжил, — хоть что-то нормальное делают. Хаха. Амнезия? — Может. Я не запомнил диагнозы. Какая разница. Они помолчали, и Земля с энтузиазмом доел свою небольшую порцию, в то время как Уран почти не притронулся к еде и сидел с каменным лицом, мечтая уйти к себе. Он прислушиваться к стуку капель по окну и пытался уловить тончайшие оттенки запаха дождя. Это хоть немного, да расслабляло его. — Ты будешь есть? — Земля смотрел на почти нетронутую порцию каши Урана голодными, умоляющими глазами. — Ешь если хочешь. — он пожал плечами и встал из-за стола, направляясь к двери с охранниками. Больше пяти минут он не выносил присутствие этого экстравертного паренька. Его знакомый остался быстро запихивать в себя чужую порцию с довольным лицом. На душе было нелегко. И странное чувство закрадывалось в душу. Было оно похоже на презрение, что ли. Он никогда не умел характеризовать свои мысли. — А… Слушай, Уран. Мне надо кое-что обсудить с тобой. — уже после того, как полностью сытый и довольный Земля подошёл к стоящему возле стены Урану, он начал разговор. — Круто. — он пожал плечами и отвернулся. — Тебе даже не интересно спросить что? — Нет. Земля замялся. По лицу вновь прочиталась обида, а глаза смешно поникли. — Я могу к тебе на тихом часу прийти? — уже тише спросил он. Он попытался слегка прикоснуться к плечу Урана, но тот отскочил, как ужаленный. — И что же ты планируешь сделать? — Я… я могу договориться с медсестрой и охранником. — голос с каждой фразой становился все более неуверенным. — Я подружился с ними. Вроде... — Как хочешь. Мне честно говоря насрать. — Тогда встречаемся у тебя в полдень! — Мг.