The hell of a high

Их следующая встреча произошла в Порт-Ормос. Скарамучча встретил Казуху почти с палубы – так сильно жаждал скорее увидеть его. Уши ласкали звуки прибоя, голоса, сплетающиеся в единый ненавязчивый гул, и раздающаяся откуда-то игра дарбуки, ассонирующая со стуком сердца. Казуха неторопливо шёл чуть впереди него; приятный влажный ветер с моря трепал его одежды и блестящие платиной под знойным солнцем волосы. Оно слепило; он прикрывал ладонью алые глаза и раскрасневшиеся от жары щеки, тем не менее с любопытством разглядывая товары и диковинки многочисленных лавочек, тянущихся вдоль длинной портовой улицы. Разнообразные масла и благовония, обвивающие мягким дурманом, потрясающего качества ткани, поблескивающие украшения с цветными камнями, яркие пряности и острые специи, различные сувениры на любой вкус и кошелёк – все это притягивало внимание и восхищало всей своей многообразностью, но взгляд Скарамуччи отчужденно скользил по товарам – едва ли его это интересовало. Он был здесь ради Казухи. Казуха был в Сумеру ради него. Почти. Разве что-то ещё должно было его волновать? – Возьмём немного фруктов харра, – обернувшись на Скарамуччу, с улыбкой сказал Казуха, продолжая идти вперёд, – Я знаю один замечательный рецепт. Пройдясь ещё немного, они подошли к торговцу, лавочка которого выделялась тем, что была под завязку забита самыми разнообразными плодами Сумеру. Налитые пунцовым красноплодники, отливающие яркой сочностью персики зайтун, спелые закатники с просвечивающимися жилами и много-много других, неизвестных ронину даров местных земель лежали отовсюду, радуя глаз. – Здравствуйте! Нам маленький мешок фруктов харра, пожалуйста, – вежливо попросил Казуха, показывая руками примерный объём: – Вот, около того. Немного совсем. – Выйдет 1200 моры, – обьявил цену полноватый мужчина в изумрудных одеждах, принимаясь выбирать самые спелые на его взгляд фрукты с цветастой скатерти и из трещавшего по швам увесистого мешка. Казуха достал из кармана кленового хаори свой мешочек с морой – иназумская привычка хранить там деньги. Он пересчитал монеты, и они со звоном рассыпались по прилавку, танцуя на ребре и отливая золотым блеском под полуденным солнцем. Довольный очередной сделкой, торговец протянул ему перевязанный мешок с фруктами. Ронин поблагодарил его. – Я также куплю рыбы, – сгрузив на плечо покупку, сказал Казуха, подходя к своему спутнику. – Вперёд, – Скарамучча незаинтересованно махнул ему рукой, продолжая внимательно рассматривать шкатулочки с пряностями и травами в соседней лавке. – Тогда встретимся у того магазина с коврами. – Мхм. – Могу я Вам что-то подсказать, милый юноша? – приторным голосом поинтересовался у темноволосого торговец, чуть наклоняясь к нему с заведёнными назад руками. – Что это? – безэмоционально спросил Скарамучча, указывая на лакированную чёрную шкатулочку с какими-то травами. Среди них были лиловые вкрапления засушенных мелких цветков, что он видел впервые за все проведённое в Сумеру и Академии время. – Это… Это сильнейший афродизиак, господин. Усиливает половое влечение, возбуждение, продолжительность полового акта и- – Я знаю, как оно работает, – осадил его Скарамучча, предупреждающе сверкнув синевой глаз. – Прошу прощения, господин. Темноволосый задумался. Все мысли разом свелись к Казухе. Хотелось бы на это взглянуть. Почему бы и нет? Ему просто показалось это забавным. Люди – интересные существа сами по себе, но ещё интересней было наблюдать за ними. Скарамучча довольно усмехнулся. – Упакуйте. *** Было душно. Тонкие стены были нагреты полуденным зноем пробивавшегося ярким желтым в звенящие жаром стёкла солнцем, а влажный сумеровский воздух с моря теснил дыхание. Или это была вовсе не та причина, по которой грудь вздымалась так тяжело? Казуха сидел на коленях, руки его смиренно покоились на темных хакама. Он без конца ёрзал, терся бедром о бедро, закусывая губу. Обводил своим потемневшим, словно концентрированная венозная кровь, взглядом убранство комнаты и просто не мог усидеть на месте, иногда издавая такие тихие жалобные звуки, что у Скарамуччи в груди все сжималось от пробирающего насквозь мурчащего удовольствия. Сдерживался. Каэдэхара сдерживался, чтобы не застонать от переизбытка ощущений, и это было чертовски заметно. О, как же ему нравилась эта картина. И пока Казуха ещё не совсем понимал что к чему, Странник упивался этой маленькой победой над человеческой волей. Он поудобнее устроился на узорчатой подушке: приподнял одну ногу и положил на колено свой подбородок, с интересом и лукавой улыбкой разглядывая ронина подле себя. – Скара… – робко окликнул его в конце концов Казуха, сосредоточив свой взгляд на струйке пара, выходящей из носика чайничка с витиеватым орнаментом. – М? – Что-то не так. Мне кажется, с этим чаем… что-то не то. Каэдэхара посмотрел на две стоящие поодаль чайничка чашки, над которыми также вился пряно-сладковатый, приятный носу пар. Одна из них так и не была тронута. Скарамучча ухмыльнулся. – Да что ты? – Я чувствую себя… странно, – Казуха говорил через силу, дыхание его дрожало. Он вновь повёл бёдрами, сжимая пальцами ткань хакама. Внизу живота безудержным пламенем горело возбуждение. Кровь кипела, готовая вот-вот свернуться. В паху ныло и тянуло, и он закусывал губы, едва справляясь с этими ощущениями. Он чувствовал, как намокло его белье от бесконтрольно выделяющейся смазки. Было стыдно. – Ты не пил его.. Что в нем? – О, так ты, наконец, понял? – Скарамучча улыбнулся ему краем губ, принимаясь кружить пальцем по кайме чашечки, – Я думал, ронин вроде тебя заметит быстрее.. Казуха проигнорировал замечание. Думалось тяжело. Дышать и сидеть тоже было тяжело. – Это то, что ты купил у того торговца, когда я оставил тебя? – предположил он, встречаясь с озорным взглядом своим. – Бин-го, – прошептал бывший предвестник, толкнув ладонью чашку. Та с характерным звуком проехалась по гладкой поверхности хонтахты до самого центра, едва ли не разлившись. Ведомый лишь одной Селестией, Казуха встал на пошатывающиеся ноги, чтобы затем опустить колено Скарамуччи и пересесть к нему на бёдра, отчаянно впиваясь пальцами в его хаори, словно в какой-то беззвучной просьбе. Его тело зашлось мелкой дрожью; он тяжело дышал, облизывая обветренные губы. Он сам не знал, чего хотел. Но он срочно в чём-то нуждался. Его тело горело. Руки темноволосого обхватили его за талию, больно сжимая. Казуха не переставал дрожать и жаждать прикосновений; челка уже липла ко лбу, а тело било в ознобе. Скарамучча приблизился к его шее, слизывая скользящую по ней крохотную каплю пота. От Каэдэхары пахло морем и сладкими сумерскими фруктами – он вдохнул этот запах; провёл носом по шее от дрогнувшего кадыка до уха, прикусывая мочку и томно шепча: – Только посмотри, ты весь дрожишь от возбуждения. А мы ведь просто пили чай. Не стыдно? – он усмехнулся, а затем горячо выдохнул: – Извращенец. Покрасневшие под солнцем щеки налились ягодным красным. Чуть открытые из-за съехавшего хаори плечи тоже покрылись румянцем; захотелось обкусать их, чтобы они цвели ещё ярче, и Скарамучча прижался к правому плечу ртом, оставляя болезненный укус, затем мокро вылизывая его, проходясь вновь языком до самой шеи, втягивая чувствительную кожу и оставляя яркий засос. Казуха выдохнул тихим стоном, вцепившись в плечи темноволосого мертвой хваткой. Он кусал свои обветренные губы, пытаясь заглушить срывающиеся с них постыдные звуки, пока Скарамучча продолжал покрывать засосами его бледную шею, отодвигая в сторону мешающиеся молочные волосы, подёрнутые морской солью, что не сошла ещё после плавания. И едва ли Казуху сейчас волновало что подумают потом люди, его товарищи и друзья, увидя, каким бесстыдником он был, принимая все эти поцелуи. Он дрожал и плавился в руках Скарамуччи. Но этого было чертовски мало. Он испытывал такую невыносимую жажду, что не узнавал сам себя. Спина сама выгибалась под умелыми прикосновениями, и он бессовестно терся о пах Скарамуччи своим, теряя дыхание, пока бывший предвестник не притянул его лицо к своему, резко подаваясь вперёд и прижимаясь своими губами к его губам в безбожном исступлении, в мокром, смазанном, до невозможности жарком и нуждающемся поцелуе. Казуха тихо вздыхал и тянулся навстречу, позволяя юркому языку Скарамуччи хозяйничать в его рту – влажно и горячо, проходясь по ровному ряду зубов, вылизывая небо, и Каэдэхара отвечал ему, переплетаясь с его языком своим, так же лаская и облизывая; стискивая пальцами белое хаори на точеных плечах и прижимаясь теснее. В какой-то момент рука Странника скользнула между ними вниз, выправляя хаори Казухи из-под пояса. Он задрал его, касаясь холодными пальцами пылающей кожи живота, и Казуха дрогнул, роняя в поцелуй тихий умоляющий стон. Блондин отстранился, вытирая слюну с уголка рта, и сделал глубокий вдох, немного смущенно прикрывая глаза светлыми ресницами. – Пожалуйста… я… Жар опалял его; это было почти невыносимо: Казуха вновь ёрзал на чужих бёдрах, в отчаянии ища хоть какое-то трение, способное облегчить тупую саднящую боль между ног. Глядя на эту картину, Скарамучча улыбнулся и уверенно накрыл ладонью его пах, сжимая, и в глазах у Каэдэхары на мгновение потемнело, а с губ сорвалось краткое «А-ах!». Он вцепился в его руку, сжимая её до побеления, и прошептал: – Дотронься… прошу. Скарамучча негласно согласился. Он немного отодвинулся и расстегнул пуговицу на темных хакама Казухи, чтобы нырнуть пальцами за пояс и стянуть сразу все одним движением до середины бедра; член вырвался и припал к животу, оставив на нем влажный блестящий мазок. – Ты весь течёшь, – завороженно и тихо произнёс темноволосый, отпуская край белья и шорт. Он снял с себя перчатки, дотронулся до истекающей обильной смазкой головки ладонью и сразу же охватил член кольцом, проезжаясь вниз по сплетению пульсирующих венок и сжимая у основания. Казуха с громким стоном выгнулся в спине, подаваясь навстречу прикосновению. – Ещё… пожалуйста.. – Хах, Казуха, не думаешь ли ты, что это немного нагло? Или нравоучения благородного клана Каэдэхара покинули твою светлую голову? – Скарамучча убрал свою руку, лишая налитый болезненным возбуждением член блаженного чувства хотя бы одной сотой доли облегчения. – Пожалуйста… – продолжал просить Казуха, переминаясь на чужих бёдрах и невольно разводя ноги шире, насколько это было возможно со спущенными шортами, сковывающими движения. – «Пожалуйста» что? – дразняще спросил темноволосый, вновь вжимаясь ладонью в чужой пах. Тело ронина снова словно ударило разрядом электричества, и он вновь сильно вздрогнул. – Пожалуйста, помоги мне, – Казуха задыхался. Скарамучча сдвинул одним размашистым движением сервиз и толкнул Каэдэхару в грудь, заставляя откинуться назад и вжаться в стол, царапнув спину об острый угол. – Умоляй меня. Он посмотрел на ронина с ухмылкой, нависая над его телом. Рукой он упирался в его голый живот, не позволяя вернуться в исходное положение. Блондин сглотнул. – Не.. стану. Тяжело дыша, он приподнялся на локтях, с вызовом смотря в горящие азартом синие глаза напротив. Скарамучча входил в экстаз от этого внутреннего противоречия в Казухе. Тело молило о том, чтобы его скорее взяли прямо здесь и сейчас, но Каэдэхара все ещё старался сохранять остатки гордости. – Неужели? – он усмехнулся. А затем наклонился к поалевшему члену блондина и широко провёл языком по длине, облизнув перед этим головку. Руки Казухи сжали столешницу, и он сдавленно простонал, откидывая назад голову. Это было мучение. И Скарамучча прекрасно знал это, а потому принялся лениво облизывать, передавливая языком венки одну за другой с особой жестокостью. Схватившись за бёдра и не давая отстраниться. Посылая болезненные электрические разряды по всему телу от сверхстимуляции, разгоняющей жар по крови и ударяющей в голову словно лучшее мондштадское вино. А потом он вдруг задел уздечку, и все кончилось стремительно и глупо: Казуха кончил, выгибаясь в спине и впиваясь ногтями в дерево хонтахты. Он излился и, обессиленный, упал на стол, больно стукнувшись лопатками и головой. Но едва ли этого хватило. Его член все ещё стоял, все так же ноя и требуя ласки. – Зачем ты сделал это со мной? – сокрушенно спросил Казуха, тяжело дыша и глядя на заливающийся яркими лучами потолок. – Просто так. Мне было интересно, – честно ответил Скарамучча, водя пальцами по сперме на животе Казухи. Облизнувшись, он упёрся рукой в стол, наклонился и накрыл губы Каэдэхары своими, с несвойственной ему нежностью мягко сминая их, даже не углубляя поцелуй. Казуха запустил пальцы в его темные шелковистые волосы, притягивая ближе к себе. Обида на Скарамуччу не успела даже заняться – едва ли Казуха мог на него обижаться, когда сердце трепетало от одной лишь мысли о встрече с ним. Он был безвозвратно влюблён. Болезненная эрекция так и не спала. Пах все ещё сводило пульсирующей болью, и чем больше времени проходило, тем невыносимее становилось это терпеть. Разорвав поцелуй, Казуха закрыл глаза руками. – Эй. В чем дело? – немного обеспокоенно спросил Скарамучча, дотрагиваясь до его локтя. – Мне больно. Повисло неловкое молчание. – Как мне- – Пожалуйста, просто трахни меня уже наконец. Скарамучча немного опешил, а потом оставил поцелуй под линией челюсти и тихо произнёс: – Грёбаный развратник. Он протянул Казухе руку, и тот поднялся со стола, чтобы затем упасть в объятия темноволосого, прижимаясь в ответ губами к той части шеи, что не была скрыта высоким воротником его безрукавки. Он невесомо поцеловал ее, а потом Скарамучча поймал его подбородок пальцами и чмокнул его в щеку. – Повернись, так будет неудобно. Казуха на дрожащих коленях неловко привстал, стянул одежду до конца и развернулся, вновь усаживаясь на бёдра Скарамуччи, но уже спиной к нему. Поясницей он почувствовал упирающееся в него возбуждение, и его окатило ещё большим желанием. Рука сама потянулась назад, накрывая ладонью скрытый за тканью орган. Скарамучча сдавленно простонал и перехватил его запястье. – Пока.. не трогай, – напряжённо произнёс он, оглаживая большим пальцем тонкое запястье Казухи. Тот послушно убрал руку, ставя ее обратно на пол, как и другую. Темноволосый подтянул его ближе к себе и, положив подбородок ему на плечо, провёл по коже руками от выступающих подвздошных костей до мягких бёдер, сжимая те и разводя в стороны. Он мог видеть, как тяжело вздымалась грудь Каэдэхары. Казуха дышал глубоко, размеренно и медленно, стараясь унять клокочущее в груди сердце. Он был взволнован. Обнаженный и раскрытый, он абсолютно развратно сидел – почти лежал – на чужих бёдрах, истекая смазкой, и всем своим видом молил, чтобы к нему прикоснулись. Стыд разгорался в его груди, румянец пёк щеки. Ему было неловко, но безудержное возбуждение, вызванное афродизиаком, расковывало тело. Он чувствовал, как позорится, но ему даже нравилось это обжигающее совесть ощущение. Вдруг Скарамучча с силой надавил на живот и коснулся другой рукой ноющего органа, дразняще, почти невесомо оглаживая пальцами налитую кровью головку. Казуха захлебнулся вздохом от резкого прилива удовольствия, граничащего уже с болезненным. Аккуратные пальцы сомкнулись вокруг него кольцом, и темноволосый принялся медленно надрачивать ему, постепенно ускоряя ритм. Каэдэхара стал извиваться, давясь стонами и толкаясь в руку, чувствуя, как внизу все сводит от нарастающего наслаждения. Бывший предвестник снова укусил его плечо, не давая окунуться в сладкое марево с головой, и.. резко остановился. Тихий стон удивления сорвался с губ блондина. Он закусил губу от досады и жгучего тянущего чувства незавершенности внизу живота. Возле уха послышался негромкий смех. – Почему ты смеёшься..? – растерянно спросил Казуха, глядя на красивые пальцы, все ещё обхватывающие его. – А разве это не забавно? Ты как голодный котёнок, а стоит мне отобрать молоко, ты начинаешь мяучить. Такой жалкий. – Спасибо. Скарамучча тяжело вздохнул. – Я все равно люблю тебя, Казуха. Он поцеловал ронина в шею. Мягко, нежно – словно подкрепляя этим поцелуем свои слова и чувства. – Скара-ААХ! А потом скользнул пальцами к колечку мышц, абсолютно мокрому из-за обильной смазки, стекающей с члена по всей промежности, и вставил сразу два. Казуха не сдержал громкого стона и схватился за руку Скарамуччи, обнимающую его за живот. Пальцы темноволосого начали плавно двигаться в нем. Он ласкал горячие стенки мягкими прикосновениями, пробирающими все тело настолько интенсивным наслаждением, что хотелось плакать. Казуха извивался в его руках, хватаясь за его шею, роняя милые стоны один за другим. Он раздвигал колени все шире, изгибался в спине и подавался навстречу, насаживаясь самостоятельно. Внезапно Скарамучча надавил подушечками пальцев на комочек нервов внутри него, и этого хватило, чтобы тело окатило ошеломляющим оргазмом, и он снова кончил, сведя дрожащие ноги. Скарамучча почувствовал, как тело блондина расслабилось в его руках, лишь мелко подрагивая после охватившей его кульминации. На светлой, обычно скрытой под одеждами коже сейчас под солнцем местами блестели влажные следы тут и там; ярко сияло белым растекающееся семя. – Эти твои товарищи по команде понятия не имеют, насколько ты на самом деле грязный, – ухмыльнулся Скарамучча. – Да, ведь меня имеешь только ты, – с улыбкой сказал Казуха, рукой скользнув с шеи вверх на темные волосы, нежно их касаясь. – Скара.. – М. – Я все ещё хочу, чтобы ты меня трахнул. Жестко. Скарамучча почувствовал, как его член дёрнулся. Черт… Он всегда с достоинством умел терпеть боль. И справлялся со своим возбуждением он просто блестяще. Но терпеть Каэдэхару он не намеревался. – Вставай на колени, – повелительно сказал темноволосый. Казуха послушно привстал и упёрся руками в пол. Сердце забилось сильнее в восторге от этого проявления силы и покровительства, оставляющих после себя трепет раскалённого желания. Он оглянулся с какой-то подозрительно-довольной улыбкой, лицо его было красным. Бывший предвестник хмыкнул, ударив блондина по ягодице. Тот шумно вздохнул и тихо хихикнул. – Я смотрю, кто-то развеселился? Казуха ничего не ответил, лишь шире расставил ноги под давлением чужой руки на спине и покорно опустился на локти. Скарамучча знал, что он улыбается. Он знал, что Казуха наслаждается этим. Темноволосый развязал веревку на поясе, стянул с себя хаори, безрукавку и снял хакама с бельём. Он прошёлся холодными пальцами меж ягодиц Казухи, заставляя его вздрогнуть, размазал тёплую влагу и, приставив член другой рукой, вошёл. Почти на всю длину разом. Горячо, тесно, мокро.. Казуха опустил голову, всхлипнув. Молочные волосы качнулись, с губ слетел смешок, сменившийся тихим стоном, когда Скарамучча попробовал начать двигаться. Он осторожно толкнулся вперёд и затем подался назад, придерживая Казуху за талию. Тот снова едва слышно простонал, чувствуя, как по телу растекается блаженное ощущение наполненности, в котором он так нуждался. Член Скарамуччи вновь проехался по чрезмерно чувствительным сейчас стенкам Казухи, и они одновременно шумно выдохнули. Ронин уткнулся лбом в сложённые руки перед собой. – Агх… за что ты такой узкий, – сдавленно произнёс Скарамучча, огладив рукой ягодицу блондина и сжав ее с новым толчком. Казуха ничего не ответил бы, даже если бы и смог, лишь закусил губу, принимая в себя член Скарамуччи полностью, покладисто, впиваясь ногтями в ладони от потрясающего чувства понемногу настигающего облегчения, но каждая минута промедления казалась нестерпимой, и он робко произнёс: – Прошу: быстрее. И Скарамучча прислушался, ускоряя темп, едва ли в состоянии терпеть эту пытку добровольно самому. Он начал входить резче, глубже, сжимая талию Казухи до болезненного покраснения. Наклонившись, темноволосый начал выцеловывать острые позвонки один за другим, прихватывая зубами кожу. Тело Каэдэхары зашлось ещё более сильной дрожью; каждый новый толчок вместе с тем разливался жгучим удовольствием, одурманивая до легкого головокружения. Волосы Казухи красиво переливались на солнце, и Скарамучча позволил себе стянуть с них резинку и зарыться в рассыпавшиеся мягкие пряди пальцами, наматывая их на ладонь и оттягивая назад, заставляя запрокинуть голову. С губ блондина начали срываться более громкие, довольные стоны. Он прогибался в спине, царапал ноготками половицы; покрасневшие дрожащие колени больно терлись о твёрдый пол, норовясь и вовсе подогнуться от силы, с которой Скарамучча начал вбиваться в него, но Казуха отчаянно продолжал подаваться навстречу, пытаясь насаживаться ещё глубже. – Черт, Казуха.. – Скарамучча облизнул сухие губы, усмехнувшись, – Каким жадным до моего члена ты стал.. Каэдэхару накрыл стыд, но едва ли это могло остановить его разгоряченные тело и разум. Мысли бежали бесконечными путающимися строчками хокку, в ушах стоял шум пульсирующей по телу крови. Он упивался этим двояким ощущением борющихся смущения и раскованности и лишь невольно открывал рот, позволяя вырываться громким непрошенным стонам. Никогда прежде он не был настолько раскрепощенным: афродизиак справлялся со своей работой на ура. Перед глазами уже танцевали искры, а дыхание начало срываться; Казуха судорожно глотал воздух, выдыхая звонкими стонами. Взор начал застилать тёмный туман – он прикрыл веки, улыбаясь от крышесносящего удовольствия. Скарамучча отпустил его волосы, затем нежно повёл рукой от шеи по спине до ягодиц и огладил дрожащие бёдра, по которым стекала тяжелыми прозрачными каплями смазка. – Ты устал. Ложись на спину, – он резко вышел, подхватывая Казуху за живот. Ронин выпрямил такие же дрожащие руки, приподнимаясь и разворачиваясь. Темноволосый мягко уложил его на пол, подложив под поясницу лежавшую поодаль подушку. Он устроился меж разведённых колен и наклонился, коротко целуя Казуху в губы, а затем опустился ниже, лизнул стоящий, налитый кровью член и укусил одно из бёдер, что крепко сжимал. И снова резко вошёл, выбивая очередной стон из Каэдэхары. Теперь он мог видеть, как светлые брови сводились к переносице, как разметались по полу его молочные волосы. Казуха закусывал припухшие губы, расплывающиеся в блаженной улыбке, и тянулся руками к нему, хватаясь за шею и острые плечи, прижимая ближе к себе. Скарамучча наклонился к нему и снова прижался губами к губам Казухи, начиная глубокий, сладкий и тягучий, словно мёд, поцелуй. Он провёл языком, слизывая тихий довольный стон, и толкнулся им, заставляя приоткрыть рот, впуская его; ни на секунду не останавливая движения бёдрами. Казуха чувствовал, как сгорает. Изнутри; снаружи: кожа все ещё пылала, но теперь ещё и от трения острых лопаток о грубое дерево. Он скользил по полу, как скользил член Скарамуччи внутри него, пока темноволосый толкался в него и ласкал его язык своим, вылизывая и играясь. Казуха дурманил его словно самый спелый опийный мак, словно лучшее благовоние из священной падисары – его сладкие губы, скользящие против собственных так правильно, сводили Скарамуччу с ума и возвращали в бесконечную сансару собственного разума. Он не мог насытиться им, он любил его до безумия, до исступления. В какой-то момент, когда губы стали уже неметь, он все же разорвал поцелуй, хоть и нехотя, начиная двигаться быстрее. Но этого было недостаточно обоим, и Казуха невольно выкрикнул: – Скара…! -Аах.. Жёстче! Бывший предвестник облизнулся, ловя тёмный от возбуждения алый взгляд, в котором читалась такая уверенность в собственных желаниях, что ему оставалось лишь подчиниться, потакая этому человеческому юноше, которого он стал иметь уже грубо и отчаянно. – Тебе не стоило.. тратить мору на афродизиак.. – начал говорить меж стонов Казуха, – Я.. ах! слишком сильно скучал по тебе, чтобы.. сказать «нет», – он нежно провёл пальцами по напряжённой шее, скользя к лицу, другой рукой обнимая темноволосого за спину. Скарамучча хмыкнул, отворачиваясь с улыбкой от тёплого прикосновения к своей щеке. – Мы не виделись слишком долго. Ты успел забыть, каким я могу быть. – Может быть, ты прав. Знаешь, за это время многое.. аах.. случилось. – Не сомневаюсь. – Великой гудзи храма Наруками понравились.. мои стихи. Я буду издаваться в её-!… доме, – Казуха подавился на последнем слове, когда Скарамучча толкнулся особенно грубо и глубоко. – Не называй эту дрянную лису так, будто действительно готов теперь поклоняться ей. – Хочешь, чтобы я..аах! поклонялся лишь тебе? – Хочу, чтобы ты ползал передо мной на коленях, – Скарамучча усмехнулся и вдруг схватил Казуху за шею, вместе с тем вновь впиваясь в его раскрасневшиеся губы, перекрывая последний доступ к кислороду. Разом все и так обострённые чувства обострились до своего предела, а оголенные нервы натянулись; Казуха не успел даже ответить на поцелуй, как начал задыхаться, ловя звёзды от целого калейдоскопа ощущений. Темноволосый продолжал вбиваться в него глубоко, задевая каждый раз комок нервов, сжимал горло сильно, сцеловывая хрипы и стоны, пока Казуха терялся где-то за пределами реальности, чувствуя лишь расцветающее все большим огнём удовольствие внизу живота, горячие покалывающие прикосновения к губам и легкое головокружение. Он был на пределе. Скарамучча оторвался от его губ лишь когда почувствовал на своей руке, сжимающей тонкую шею, чужую – Казуха зашёлся крупной дрожью, вцепившись в него, и кончил с хриплым стоном, переживая один из самых ярких оргазмов за свою жизнь, выгибаясь и изливаясь снова себе на живот. Скарамучча лизнул напоследок чужие губы языком и отодвинулся, хитро улыбаясь и на время останавливаясь, давая придти в себя. Блондин тихо закашлял, рвано дыша; он откинул назад голову, не сводя взгляда со Скарамуччи. В алых глазах его купалась смесь эйфории и восторга. Бывший предвестник нежно огладил покрасневшую шею ладонью, а потом наклонился вновь, сцеловывая выступившие от кашля слёзы с влажных густых ресниц. Казуха стал ластиться под прикосновения. – Я так люблю тебя, – с мягкой улыбкой напомнил блондин. – Ты сумасшедший, – Скарамучча хмыкнул, чуть отстраняясь, снова заглядывая в алые глаза. – Но ведь ты тоже, – Казуха вновь обхватил рукой бледную щеку, мазнув по ней большим пальцем. Он смотрел на темноволосого с лёгким прищуром. – Я не спорю, – смешок, – Готов потерпеть ради меня? Каэдэхара ничего не сказал, ведь это было очевидно; негласным ответом послужило то, что он приподнялся и оставил на губах темноволосого короткий, но пылкий поцелуй, выражая этим своё согласие. И Скарамучча снова начал двигаться, теперь уже идя к собственному финишу. Казалось, Казуха уже был готов растечься по этому деревянному полу этой до ужаса жаркой комнаты. Его тело словно больше не принадлежало ему самому, уже давно не подчинялось ему. Он лишь отчаянно хватался за чужие плечи и подушку под поясницей, едва ли справляясь с невольным желанием выдрать из неё декоративные кисточки. Скарамучча уже и сам не сдерживал громких стонов, срывающихся вместе с дыханием. Он вбивался в податливое тело упоённо, кусая собственные губы и слизывая с них бусины крови впоследствии. Заливающаяся ярким солнцем комната сузилась до одного человека, лежащего сейчас под ним так раскрыто, доверчиво и раскрепощённо. Он упивался этим видом; блондин извивался и изводился из-за него, раскрасневшиеся щеки блестели влагой от слёз и испарины, молочные растрепавшиеся волосы липли к коже. Он любил Казуху до безумия. Его чуткие прикосновения и словно бы ещё юношескую робость, идущую вразрез с волевым характером и уверенной осанкой, его неизменно мягкую и снисходительную улыбку, его горящие жизнью и вдохновением глаза, его глупые стихи и его глупые целомудренные поцелуи, которые всегда хотелось смазать, развратить, испортить. Как и самого Каэдэхару. И, нужно признать, в последнее время у него это мастерски получалось. Он продолжал трахать и трахать его, пока Казуха не сжался вокруг него снова и сильно, в очередной раз за этот день кончив, но уже испытывая сухой оргазм, и этого хватило, чтобы Скарамучча наконец излился с тихим глухим стоном, выйдя за момент до того из Каэдэхары. Белая сперма смешалась с семенем блондина у него на животе. Бывший предвестник обессиленно опустился на своего возлюбленного, прямо на этот беспорядок между ними, утыкаясь носом в цветущую отметинами шею. И он почувствовал, как его заключили в объятия. *** Закатное солнце пробивалось сквозь остывающие стёкла, растекаясь рыжими тенями по сухому дереву стен в комнате. Он стоял в небрежно накинутом хаори, не заправленном в хакама и оголяющем грудь. Казуха чувствовал блаженную усталость и умиротворение, очищая фрукт от толстой грубой кожицы. Внизу немного саднило, и ноги были слабыми, поэтому локтями он опирался о стол, чтобы поддержать вымотанное тело. Выпотрошенная, любовно приправленная солью и специями сырая рыба лежала чуть поодаль в ожидании своего часа. Фрукт харра с его уникальным пряным вкусом должен был стать ее венцом. Казуха улыбнулся – в комнате с открытой дверью напротив на кровати лежал обнаженный спящий Скарамучча, мило морщившийся из-за опустившихся на лицо лучей вечернего солнца. Он заснул почти сразу, хотя ему это было не свойственно. Бывший предвестник обычно предпочитал не спать, ведь во снах он часто плакал, но сейчас выражение его лица было спокойным, а грудь мирно поднималась и опускалась. Казуха чувствовал счастье. Музыкальные пальцы его аккуратно оборвали последние листья шкурки, открывая полный вид на тепло-зелёного цвета упругую мякоть, испещрённую яркими жилками. Он взял нож и аккуратно начал резать. Из фрукта брызнул и полился липкий сок, заструился прямо по руке, и Казуха, вздохнув, не глядя потянулся за полотенцем, которое должно было лежать на полке под столешницей. И наткнулся рукой на что-то твёрдое. Он отложил нож и нагнулся, чтобы посмотреть. Это была чёрного цвета лакированная шкатулочка, какие он видел утром в лавке, на которую обратил своё внимание Скарамучча. Догадка озарила его, и, с целью подтвердить ее, он открыл крышечку и наклонился поближе, чтобы почувствовать запах ее содержимого. Пахло совсем как тот.. чай. Мысль добавить вкусный чай в порцию Скарамуччи сама напросилась, не спрашивая разрешения у Казухи. Он немного задумался. Возможно, это проучило бы темноволосого проказника. Но в нем было столько сексуальной энергии и так, что по спине Казухи пробежалась лёгкая дрожь, едва он представил последствия. Пускай и приятная дрожь предвкушения… Но, все же вытерев руки о полотенце, возле которого и лежала шкатулка, он отошёл к их аккуратно сложённой им одежде и спрятал найденное в рукав своего кленового хаори. Может быть, в другой раз. И вновь улыбнулся.