Народные средства

Можно ли назвать сном то состояние, в котором я провел этот день. Я вроде и спал, а вроде осознавал, что лежу в комнате, в губернаторском доме. Теперь явно ощущал, что меня знобило. Я пропущу неделю сенокоса. Эта мысль не давала покоя. Однако тело требовало именно покоя. Из последних сил добрался до этого чертового города. Я окончательно захворал. Кашель мучил меня до рвотного рефлекса. Мне казалось, что организм хочет выплюнуть легкие, а они болели и саднили, не желая отрываться нее. Я закрывал рот подушкой, чтобы не слышно было меня. Не хотелось показывать одному уроду, что мне плохо. Я ворочался на кровати, желая уйти от приступов кашля, от озноба и боли в голове от недостатка воздуха. Сено оставшееся на волосах и на одежде, застряло в простыне и кололось, очень было неприятно. Хотелось снова уснуть, хотелось отдохнуть. Ничего, это временно. Скоро отпустит. Какой уж тут сенокос. Какие борти! Какая охота! Я не осилю. И теперь уж точно я был беспомощен. Ух, шайтан! Оренбург точно отыграется на моих словах. За спиной хлопнула дверь, я открыл тяжелые глаза и осознал, что уже темно за окном. Я скривился, зная кто вошел. Стукнул по тумбе чем-то, явно подсвечником. «Ну и зачем он меня разбудил, придурок? Я мог бы и спать дальше» Он стоял молча, я старался не шевелиться, но мокрота перекрывала дыхание, я закашлял и губернатор понял, что я не сплю. — Спускайся на ужин. Строишь из себя обиженную девицу, даже на обед не пришел. Голодовку решил объявить? — Голодовку объявлять - нужно здоровье. — пробурчал я.- Не хочу пока есть. — Врешь. А то я не знаю, что ты жрать горазд. — Проспал я обед! И ужин тоже планирую проспать. — фуркнул я, сильнее заворачивась в одеяло. — Так это… Спускайся, я варенье достал малиновое, ты такое два десятка лет не ел. — Полегчает спущусь. — Что плохо? Совсем болеешь? Али… Я тебя покалечил? Я мотнул головой, осознал, что Григорий видит только шевелящееся одеяло, подкрепил свой жест словами. — Ты не причем. — Ты это, не серчай. Вспылил, швырять в забор тебя не хотел. Ну ты сам начал. Но я тебе прощаю твои слова, так что и ты не дуйся. Я прикрыл сухие глаза и тяжело вздохнул, чувствуя, что мне недостает воздуха. — Я пришел уже больным, Григорий. Мне нужно время восстановить здоровье. Наступила тишина. Казак все никак не хотел уходить, стоял возле кровати и пыхтел. Я боялся ворочаться, хотя лежал в неудобной позе. Когда уже он уйдет?! — Не я тебе приговор выдумал. — произнес, наконец, Григорий. — Не хотел я тебе такой участи, понимаешь? Ну… в общем, хочу сказать, что зла тебе не желаю. Не переживай, как бы мы не ссорились, голодом морить тебя не буду. Так что не рви здоровье и отдыхай, пока дают. — А где сюрприз? — выдохнул я, поворачиваясь к нему. Оренбург негромко рассмеялся и протер ладонью лоб. — Завтра будет. Завтра еще Челябинск приедет. Для него ты тоже сюрприз. — Интригант — произнес я. — Душно так в комнате. — Ты привык к морю? — удивился Григорий. — Хотя погоди. Он на мгновение коснулся моего лба, заставив меня дернуться — У тебя жар. Тааак. Григорий крепко задумался, потирая подбородок. — И кашель у тебя сильный. Ты сколько кашляешь? — С начала марта. — Так с весны не проходит? Я кивнул, уже понимая, что он хочет сказать. — Открой окно, дышать нечем. Оренбург открыл окно. — Не дует? — Нет, сейчас хорошо. Я спрятался от прохладного вечернего ветра в одеяло. Григорий смотрел на меня, оперев руки на бедра. — Ладно, так уж и быть поухаживаю за тобой. — Можешь просто не беспокоить меня и не играть на нервах. — Хорошо. Идем на ужин. Специально для тебя утку варил. А ты лежишь и выкобениваешься. Впрочем, я уже даже соскучился по тебе, так что прощаю твои выходки. До того, мне казалось, что меня подташнивает, а ощутив запах еды, понял, что хочу есть. Я с удовольствием жевал сочное мясо, глотая большими кусками. Запивая бульоном из тарелки, как из чаши. — Не зря четыре утки зарубил. — усмехнулся Григорий. Я осилил только половину одной птицы, вытер жирные руки об салфетку. Начал ждать чай. — Мало ешь. Стесняешься что ли? Ешь. — Я наелся, спасибо. — Не верю. Ты много ешь. Ты же тюрок. — Не влезает. — Странно. Может чая? — Чая. — И давно ты клюешь, как птичка? — Посчитай сколько лет я был в каторге. — Одно дело, когда не дают. А другое дело, когда не можешь. Ты ешь, как человек. Я потягивал чай, думая, как избежать неприятного разговора. — И болеешь ты, как-то странно. Точнее слишком обычно. — И что? — Барс, не отнекивайся. Ты ослаб до человеческого состояния. Ты смертен — Я знаю — коротко ответил я. — Но ты не постарел. Как странно. Вот так секреты воплощений. А когда ты понял, что стал человеком? — Чай мне налей — я потянул чашку. — Там уже, да. Оторвали от народа и быстро ослаб — Я бы помер, если это было так, жизнь во мне держали мои люди. — Вот оно как. Твой срок зависел от их жизни. Давно умер твой последний батыр? — В конце зимы. — И после ты захворал. Да уж. Хорошо над тобой поиздевались. — Может ты лучше расскажешь, что здесь происходило? — Расскажу обязательно. А там где ты был, чем тебя заставляли заниматься? Я тяжело вздохнул. Я был не готов рассказывать о том, что там терпел на чужбине. Что мне рассказать, как я под холодными балтийскими ветрами тащил камни, строил давно заброшенную никому не нужную крепость Аншталд. Очередная хотелка Петербурга, которую он забросил? О том, как поднимал на ноги пленников, с потухшими глазами, обреченных на смерть? Эстляндская губерния. Совсем край Российской Империи. В крепости этой был только я и приставленный караулом Рогервик (волость Ляэне-Харью в Эстонии, называют его по старому Городу. Рогервик сейчас называется Палдиски) Этот швед рыболов должен был стать моим карателем, однако замахивался плетью только, когда к нам приезжали в проверкой чиновнички. А так мы были одни. Эта каторга была организована специально для меня. Рогервик сам был не рад тому, что меня сослали к нему в наказание, был все же лоялен, но увы, требовали с него, чтобы я работал. И я работал. Но все я чувствовал, что он опасался меня сперва. Видимо наговорили всяких ужасов. Вся Империя приняла меня за разбойника. Воплощение добивающиеся справедливости. Что ж, я уже привык подобной несправедливости. Подобному лицемерию. Наш Император любитель пустить пыль в глаза, выставить себя добродетелем, а не деле монстр, идущий по головам ради своих амбиций, ни капли ни заботившийся о своих подчиненных. Только те, кто лизал его сапоги были ему в милость. — А твой любимец? Давно умер? «Совсем юный Салават? Тяжело заболел и не проснулся на утро 26 сентября. Он три года только протянул после смерти своего отца. Было Салавату 46 лет. В каторге он мучился 25 лет. Поехал на каторгу парнишкой совсем, 21 год было ему.» — Я наверх. — меня раздражало любопытство Григория. Ему лишь бы сплетни, если бы сочувствовал мне, было бы настроение поговорить об этом, а так… — Ладно. — ответил Оренбург, он явно предвкушал интересные истории. Спустил он меня на ужин явно не из-за душевной доброты. Хотел сдобрить меня вкусностями, чтобы я открыл ему душу. Вон как глаза сверкали, ғәйбәтсе (сплетник) Ночью стало хуже. Меня сильно знобило. И казалось лихорадило. То ли спал, и мне снились кошмары, толи бордствовал. Кашелью я не дал спать Григорию. Он заходил ко мне с мокрой тряпкой, с водой, настойками. Ворчал все время под ухом. А я кашлял с риском задохнуться, либо выплюнуть свои больные легкие. Раскидывался устало на подушки, взглатывая вязкую мокроту. — Ничего, кровью не харкаешь, это хорошо. — вздохнул Гриша, хлопнув мокрой тряпкой по лбу. «Мог бы по аккуратнее, я вообще-то болею!» А мне казалось, или я чувствовал вкус крови во рту? Не помню, когда меня отпустила лихоратка, когда я устал на столько, что крепко уснул. Эту сладкую тишину потревожила возьня. Кто-то ударился об что-то, кто-то шикнул. …Всю ночь проболел, под утро только уснул. — прошептали надо мной. — Ты его разбудишь! Тихо! — я вздрогнул и открыл глаза. Перед мутными глазами предстали силуэты. Один большой и два маленьких. Рядом с Гришей стояли дети. Худощавый, бледный Челябинск. И девочка с искристыми зелеными глазами, с медным отблеском коса. Я не поверил своим глазам. Наважление! Марьям. Олицетворение типтярского народа. Девочка, которую я воспитал, как свою родную дочь. — Папа! — оглушило меня криком девочки. Марьям прыгнула на меня, как и раньше. Только она была до ужаса тяжелой. Я потерял дар речи на мгновение. «Это была моя Марьям!» — Тихо, тихо раздавишь меня — я перекинул его через себя и крепко обнял. — Вот и твой хойонсо. — объявил Григорий. — Не терпелось им тебя увидеть. Обещались тебя не тревожить, а сами как слоны в посудной лавке. — Да как! Как ты здесь! Как? — ахнул я. — А вот так! — воскликнула Марьям. — Марьям сбежала от Айнура после того, как тебя увезли. — Ай да Марьям! Истинная моя дочь! Умничка! — обрадовался я и зацеловал девочку, так похожую на Айнура, но мою. Я скучал по ней. Как же я скучал своему сокровищу! — Золото мое! Красавица! Какая ты молодец! Я был счастлив, что она приняла меня. Что назвала меня папой. Бедная девочка была всегда уверена, что я ее родной отец. Но правду она узнала от совсем других лиц. Точнее от своего родного отца татарина. Я боялся, что Марьям возненавидит меня. Но она здесь! — Здравствуй — вспомнил я о Сергее Я кивнул парнишке. Думаю этого достаточно. Тем более парнишка был на противоположной стороне баррикады, а потом я его похитил. Мда, боиться ли он меня? Кажется нет. Смотрит без опаски. Вырастит еще один бессовестный захватчик, ибо воспитывает его Оренбург. Ничего зато есть дочь. Я боялся ее потерять… Но она здесь и для нее папа это я. — Как дела, Сергей? — выдавил из себя я, осознав, что до сих пор держу с ним зрительный контакт. — Хорошо. И все. Он всегда был не разговорчивым. Ему нечего сказать. Мне нечего сказать. Непроницательный холодный взгляд Челябинска временами пугал. Точно злодей растет, зашел-то сюда зачем? Я взглянул в искристые зеленые глаза, она рада меня видеть. Мне стало легче на душе. — Расскажите мне все. — попросил я Марьям. — Ооо! Сейчас, сейчас! Знаешь, как я сделала! Он меня в комнате запер, а ястреба запрешь? Я по крышам хоп-хоп! Марьям запрыгала на мне, как на батуте. Я стиснул зубы, чувствуя, как трещат ребра. К горлу поступила тошнота. — Уф, стой не прыгай — просипел я. — Я такая, хоп через забор. И на коня! Казань меня не остановит. А потом я ночью по степи! Луна была полная. Так красиво. А ты меня ночью в степь не пускал! Я хотел выглядеть бодрым, но физически мне было тяжело. Бессоная ночь, ослабленный болезью организм давали о себе знать. — Как тебе сюрприз? — Прекрасно — улыбнулся я — Но зачем ты сразу не сказал. Надо было сразу сказать. Я бы подготовился. Не выдержу столько счастья сразу. Я прикрыл глаза, Марьям что-то тараторила. Но мне тяжело было воспринимать ее разговор. У нее был прекрасный голос. Как я скучал по ней. Но меня клонило сон. — А что сказал Айнур? Он не возращал тебя? — Да пытался, но мы ее не отдали. — ответил за девочку Оренбург — Рәхмәт! Спасибо — прошептал я — Спасибо. Я очень рад. — Ладно, больного не мучать. Потом поговорите — произнес Григорий — Да как? Столько не виделись! — воскликнула типтярка — И он ничего не рассказал. — Успеешь, пусть дрыхнет. — Нет, пусть говорит. Я хочу ее слушать. Вас слушать. Говорите. Я просто прикрою глаза. — возразил я. И не заметил, как отдалились от меня звуки. И я окунулся в тишину. Давно я не был так счастлив, как в тот день. Но с каждым днем мне становилось хуже. Я слег тяжело и часто находился в бреду. Мне мерещилось многое, я попадал в прошлое, ворочил камни, тосковал в холодной камере. Просыпался в губернаторском доме, долго смотрел в потолок. Кушать мне приносили уже в комнату. Я уже покорно давал себя лечить. Чахотка, — констактировал Оренбург — был бы ты человеком, это было бы опасно. — Ты сначала сказал, что я стал слаб, как человек, а потом сказал, что для человека это опасная болезнь! — ответил я и разразился кашлем. — Умеешь ты успокаивать. — Сам болезнь запустил, если бы я не заставил, так и не лечился бы. — Я справлюсь и не такое видели. — Раньше тебя не отрывали от народа, так что недооценивай. Лежи смирно. А мне завтра придется сходить за лекарствами. — Как это? За какими? — За микстурами, таблетками. А пока выпей вот это. — Григорий вынул из-за пазухи флягу. — Убери шайтан воду — сморшился я. — Давай, полегчает. Глотни залпом. — Спаить меня вздумал, не буду пить. — обиделся я. — От пары глоточков не пьянеют. А хворь лечит. Ты заметил, что алкаши не болеют. — Ну да, — я многозначительно взглянул на Григория. — Да катись ты. Не так много я пью. Так пей уже, не трать мое время — Нельзя мне. — Ты от чахотки сдохнешь быстрее, чем от алкоголизма, придурок. — Этим разве лечат болезни? — Все лечит: и тело и душу. — Харам! — Ты хочешь вылечиться или нет?! — Мне нужен мед и барсучий жир. Вот лекарство. — Откуда я тебе барсука достану? Знаешь, а полезнне пить свинной жир. Мне стало плохо. Этот точно вместо барсучьего подсунет эту гадость. — Никакого жира мне не надо. — Как не надо! Ты хорошо напомнил. Сало помогает от болезни легких. — Хватит издеваться, я есть не буду. — Так не обязательно. — Оно вылечит, если его не есть? — удивился я. — Конечно. Ты согласен на это. — На что? — Растопим сало и жиром грудь спину можно обмазать, тоже помогает. — Никакой свинины! — воскликнул я. — Ай, достал ты! — махнул рукой Григорий. Вечерами губернатор приносил самовар и мы долго пили чай. И конечно, он все выведал у меня. Я рассказывал о недружелюбном холодном Балтийском море. О недостроенной, продуваемой крепости. О Рогервике, который говорил на ломанном русском. Забавно было, когда мы разъяснялись на этом языке. Оба ломали язык на свой лад. О самом городе. Ибо Рогервик позволял мне прогуливаться, даже однажды завел на свою церковь, где уговорил оставить пожертвование. Он не должен был платить мне за работу, но платил. Правда немного. На дорогу денег дал. Интересно, встретимся ли, когда-нибудь с ним? Много говорил о каторжанах. Я всех их любил, поддерживал, несмотря на то, что среди них были не только башкиры. Но все они знали, что я воплощение. Знали, что я единственный, кто может вернутся на Родину. Мне не говорили о моем сроке, умалчивали, мол, пока не сдохнешь или не склонишь голову. Швед по секрету сказал мне, что губить меня не собираются. Все же. Салават Юлаев спал рядом со мной. С ним же мы и болтали ночами, вспоминали Родину, скучали по горам, степям, вспоминали родных. У джигита были горящие черные глаза, рубец на шее, ростом был ниже меня, однако, шустр и вынослив. Истинный лидер, предводитель, прекрасное дитя, я хотел видеть его своим ханом, я бы покорился ему, чувствовал его любовь к народу. Я и так покорился! Стойко терпел он тяжелую жизнь, однако после смерти его отца старика Юлая, Салават сник и начал угасать. Три года и все. Покинула полная любви башкирская душа борца за свободу. Запрещено воплощениям сближаться с людьми, это доставляет много боли. Ибо они не вечны. Но я не мог по другому. Да, это больно. Рассказал о том, как меня тащили в клетке по городам России в каторгу и, как я обошел всех при возвращении домой. На контакт я ни с кем ни шел. Мы иногда засиживались до позднего вечера. Я узнал, что Айнур построил у себя университет. Процветал змеюка. Его больше всего не хотелось его видеть. Ибо расстались они ооочень плохо. Сперва я напал на него, но не сумел его взять в плен, ибо тот смылся со столицы. А потом этот придурок мало того, что помогал врагам, так еще и набросился на меня с обвинениями, что я наставил ему рога. С какой из его жен, по его словам, я спал, так и не разобрался. Может с обеими сразу! Много земли ушло к другим воплощениям. Они развивались, росли. Вообщем шла жизнь, свои успехи. Я мне все начинать с нуля. Ибо некоторые процветали за мой счет. Так уж сложилось. Я почувствовал себя лишним. Я не имел права владеть тем, что по праву мое. Так жесток мир. В Пугачёвском восстании участвовало много воплощений. Самое тяжелое наказание досталось мне. Ибо я не казак, я иной. Никакого мне милосердия! Я всю жизнь боролся за справедливость. А толку бороться, если сам Петр гнилой, на его совести кровь многих воплощений. Он не имел права их убивать. Но его никто не осудит. Где же в этом мире справедливость! Наверно, Григорий был прав. Тяжело было бы одному. Как человеку нужен человек, так и воплошениям тоже. Особенно когда ослабеваешь настолько, что здоровье становится человеческим. Каких-то гребанных двадцать пять лет и я стал слаб, как человек. Здоровье и сила… Я теперь не воплощение? Меня пугала эта мысль. Я стал просто башкиром без никаких особенностей. Я не мог управлять толпами людей и не чувствовал их настроение. Я не знал, что у них происходит. Не чуял чужаков. Чувствовал себя глухим слепым котенком. Даже Марьям была сильнее меня. Любое воплощение сильнее меня. Как жаль. А я не мог навалять Айнуру. Оренбург мог одной рукой сломать мне хребет. Я слаб и бесполезен. Сейчас даже люди сильнее меня. Я тяжело болел. Мне одному было бы очень плохо. А тут заботились обо мне, очень хорошо заботились. Морально мне стало легче. Я мечтал подняться на ноги и проехаться по своим землям. Да я полностью подчинен Оренбургу и входил в Оренбургскую губернию, но мои земли это мои земли. Мой Урал, прекрасные реки. Осенью природа по особенному красива! Но легче мне не становилось. Я пил микстуры, которые мне принес губернатор, по вкусу я понял, что это сироп из отваров трав. Не думаю, что такое могло быть эффективным. Но проще было молча пить и не спорить. Однажды я дремал после обеда, но зашел Оренбург с баночкой водой и начал кропить им меня. — Ты что делаешь? — возмутился я, прячась под одеяло. — Это святая вода, хворь с тебя смоем. — Я мусульманин! — Ничего, в бою все средства хороши, вот отпей чуток. — он протянул мне воду, в которой до того шарил своими пальцами. — Я не верю в это. — Оно действительно животворящее, уже третий год стоит и не тухнет. — Этой воде три года? И ты хочешь им меня напоить? — возмутился я. — Оно необычное, поэтому не тухнет. Ладно не хочешь не пей. — как-то странно легко согласился Григорий. И позже пришел ко мне с чашкой чая в руках. Прелесть, какой заботливый. — Как чай? — Чудесный! — улыбнулся я, допивая чашку. — Ну вот, а то тухлая и тухлая. Тут меня осенило: — Ты мне в чай добавил? — Лучше, весь чай из святой воды — улыбнулся Григорий. — Ах ты шакал! — Тебе помочь пытаешься, а ты обзываешь, неблагодарный. — Всевышний отвернется от меня. — ахнул я. — Не бойся теперь и Бог и Аллах тебе помогут вместе. Я бросил возмущенный взгляд на губернатора. Мне страшно у него лечиться. Может он уже кормил меня салом, а я не заметил? Ух, коварный.