Народные средства

Погода выдалась в дни путешествия теплая. Я был счастлив видеть до боли знакомые места и все старался не спать, чтобы не пропустить ничего. Все посмотреть, все вспомнить, всем насладиться. Но родной запах степных трав и лесов быстро усыплял, я спал под мерное покачивание в карете, укутанный в меха и одеяла. Временами я просил остановиться, чтобы насладиться видами, да Григорий злился, ибо в созерцании я не имел меры. Не пускал. Я не стал с ним спорить, ибо он уже сделал мне огромное одолжение. Собрались быстро, загрузили в телеги инвентарь, Оренбург вытащил свою карету, оценил его состояние. Губернатор уже давно махнул рукой на дворянские удобства и разъезжал верхом, спал подкладывая седло под голову. Я все не уставал благодарить казака, пока мы выходили с дома и грузились в карету. Григорий оставил свое хозяйство Челябинску. Хотя и Гриша говорил, что давно планировал переезд, но этот год он явно хотел провести дома. Не зря он так старательно все заготавливал. Но в итоге часть зерна, муки он продал, остальное оставил ученику и ученице на зиму. Я прекрасно понимал, что Оренбург решился на внезапный переезд из-за меня. Я выбивал временную поездку, пока природа еще жива, а тут целый переезд. Не это ли роскошный подарок? Неожиданно для губернатора. Не без собственной выгоды он решился на такое, конечно. Но поторопился из-за меня. Бросил все хозяйство из-за меня. Значит будем гражданами. Распродал, конечно, много. Да и жалованье у Оренбурга неплохое. Мне стыдно было жить за его счет. Но с другой стороны, он богатый, потому что грабил меня. Я из-за него лишился всего. Но эта мысль не успокаивала мою гордость. Да что делать? Ничего. Мы уже едем в мою столицу и я еще не могу позаботиться о себе. Сперва я тяжело принимал помощь, а сейчас уже привык, хотя и гордость бывает покусывала изнутри. Мне было хорошо. Я успел увидеть природу и был счастлив. Наверно, поэтому я не сильно замечал болезнь. Хотя и она не отпускала меня. Но я старался кашлять пореже, чтобы не злить Гришу, не слышать едких речей о том, что я не думаю о последствиях, о том, что лечить потом опять Грише. Он много ворчал и в принципе всю поездку был напряжен, без настроения. На меня это сильно давило, но радость встречи с домом не угасало. Ох! Мог увидеть только через окошко. Перед до мной мелькали до боли родные края, мне хотелось вырваться из слабого тела, из этой деревянной коробки и орлом пролететь над могучим Уралом, увидеть все, раствориться в этой красоте навечно, чтобы никто не смог меня больше оторвать от этих земель. Машалла! Я преклоняюсь над своей землей, я готов за нее умереть. Я готов вечно оберегать ее от злодеев, которые хотят все выкорчевать ради обогащения. Как можно трогать такую красоту? Я уверен рай выглядит именно так! Эту первозданную природу мы обязаны сохранить для наших потомков. Эти горы, чистые реки, густые леса, чудесные степи. Как я хочу сесть на свою Агидель и умчаться куда-нибудь! Я давно не смотрел водопады, не карабкался по скалам, не исследовал пещеры, не скакал с ветром на перегонки. Под конец поездки мне поплохело. Вскоре меня не интересовало, что там за окном, а потом, как изменилась Уфа. Я лежал и страдал от того, что голова сильно болела от качки, есть я вообще не мог. Воспринимать возмущение и раздражение губернатора тоже. Его это: — Я говорил! А я говорил! Дорога тяжелая. А ты…- уже было частью гула, который набатом звучал в черепной коробке. Он быстро понял. Что бестолку уже меня ругать. Быстро сменил политику, хотя и нервничал, но сдерживал себя, чтобы меня пилить. Даже, наоборот, начал подбадривать, напоминать мне о том, что я еще не такое выдерживал. Знаете, проще, и привычнее, когда он все же пилит. Оренбург рвался остановиться где-нибудь. Я убеждал его, что дотяну до Уфы. Оставалось совсем немного. Дорогу я, конечно, выдержал, но слег с сильной лихорадкой. Дрожь не отпускала измученное тело уже долгое время. Помню, как ворчал Оренбург и накидывал сверху одеяла. Мне было неловко за болезнь, а ведь убеждал, что хорошо перенесу поездку. А в итоге… Едва ли не кипящая кровь жгла изнутри и мне казалось, что варюсь в собственном соку. Давно так сильно не лихорадило. Одеяла мешали! Я варился в собственном соку. Часто над своим лицом я видел участливое лицо Гриши, который тыкал в лицо чашкой с лекарством и угрожал фальшиво ласковым голосом, что если буду сопротивляться и не давать себя лечить, то бросит помирать. Он сам измучался со мной. Лихорадка была странной, я всегда во время болезни был в своем уме. Но не в этот раз: я забывался. Вспоминал все, когда Оренбург видел мои недоуменные глаза, кажется, пугался и начинал орать, ругая одного башкира, которому жить надоело, захотелось на горы посмотреть, видите ли. А насчет последствий не думает. Я слышал неразборчивые голоса, в груди с каждым днем нарастало тянущее горячее чувство, тело охватывал сперва сильный жар, потом холод. Я чувствовал ветер, чувствовал запах крови, чувствовал головокружение словно, от полета, чувствовал вкус мяса, меда, кислых напитков, другие чувства которые не опишешь словами. Перед глазами мелькали образы. Много разных образов очень быстро сменяли друг друга, смешивались, растворялись. Я не успевал их разглядеть, не успевал воспринимать, я хотел все спрятаться. Слишком много информации. Слишком много всего накрыло меня. Сотни ощущений, даже больше. Разные эмоции охватывали меня. Я был бесконечно счастлив, меня накрывал приступ агрессии, охватывало ужасное горе, страх, беспокойство, умиротворение, любовь. Очень болезненно отдавались давно забытые ощущения. Не знаю, что происходило со мной. Пока я бредил. Но силы оставили меня, непережитые чувства последовали за мной в беспокойный сон терзать душу в кошмарах, в воспоминаниях, исковерканных иллюзиями, которые не соответствовали действительности. Я долго не понимал, где начинается действительность, а где больная фантазия. Тяжело я перенес болезнь, почти не ел, но много пил воды и чувствовал себя истощенным. Когда болезнь немного отпустила меня, я увидел ошарашенного Оренбурга, который произнес: — Так вот как оказывается к воплощению возвращаются силы! Выглядит пугающе, но довольно интересно. Губернатор рассказывал мне о том, что я то кричал, то плакал, то смеялся разными чужими голосами. Я слушал и доедал чугун картошки руки у меня дрожали, но голод был звериный. Казак побегал раза три с тарелкой и понял, что мне человеческой порции будет мало. Я остро ощутил, что во мне миллионы душ с разными судьбами, из воспоминания и пережитое. Во мне остались жить давно умершие башкиры, их память, их поступки, их наследие. Во мне спят и нерожденные души, которым предстоит родиться. Главный хранитель культурного наследия, которое по крупицам накопили столько поколений! Обычно ощущение народа это привычный фон в голове, воплощения не могут отделить общее настроение народа от своего настроения. Тянутся они к одному народу, потянется и воплощение, не любят одно, не будет любить и воплощение. Один народ, общая любовь, общее наследие, общая культура, общая история, общие обычаи. У нас многое зависит от патриотизма. Если люди любят свой народ, их воплощение становится сильнее. Если же скрывают свою принадлежность, стесняются его, то воплощение чахнет и сам начинает ненавидеть себя. А меня судя по всему любят. Правильно сказал Салават: родятся еще батыры на этой земле. Все равно не смогут уничтожить народ. Остался жив, дождался свое воплощение. Не забыли своих героев, свой язык и не растеряли наследие. Разве не прекрасно? Я упал обратно на кровать. Оренбург заметно побледнел, но выглядел довольным: — Ну что? Рассказывай. Какие ощущения? — Странные. — улыбнулся — Я чувствую свой народ. Так непривычно. — Уж не думал, что так внезапно силы возвратятся. Ты, кстати, почти не кашляешь. Я глубоко вздохнул, да мне легко дышится. — Прекрасно! Хвала Всевыш… — я поднял благодарные глаза наверх и потерял дар речи. Надо мной висел крест, а вокруг на меня проницательными глазами смотрели иконы. — Бога благодари — улыбнулся Оренбург. — Машалла! — воскликнул я, боясь даже пошевелиться. — Зачем все это? — Для твоего благополучия, конечно! — ответил губернатор. — Да и…перепугал знатно. Я думал в тебя бесы вселяются. Боялся, что и по потолку начнешь ползать. Кто знал, что башкирская сила такая жуткая. — Сам ты жуткий. Я же мусульманин. — Извини уж, не знал, как тебе помочь. Оренбург задумчиво потер подбородок и тяжело вздохнул: - Когда воплощения умирают мучительной смертью, они тоже кричат не своими голосами. Когда массово вырезают людей звучат тысяча голосов. - Откуда ты знаешь? Убивал?- мрачно спросил я. - Упаси Господь, нет. Рассказывал один. - Кто рассказывал? - Не важно. Сплетня просто. Я все наблюдал, как надо мной качается деревянный крест. Судя по количеству икон, я действительно выглядел, так, словно в меня вселились шайтаны. Я никогда не видел, такого. Никогда не видел потерявших связь с народом воплощений. Вот так дела. Обычно слабеющие воплощения погибают от рук соседей. Ибо те чувствуют легкую наживу. Мой отец потерял связь с народом, не отрываясь от него. Я потерял связь из-за расстояния. Это могло быть смертельно. Но я жив. Ненавижу Империю и его псов. Но… Григорий, воплощение оренбургских казаков, мой палач и главный обидчик не брезговал болезнью. Обеспечил меня чистой постелью, одеждой, доставал лекарство, кормил меня, заботился обо мне. Оренбург мне даже не родственник! — Император подписал приказ о перенесении столицы. Одобрили. — отвлек меня от мыслей Григорий. — Как? Не понимаю? Зачем мы поехали тогда без одобрения? — Ты долстал с нытьем. Я отправил письмо с запросом, а потом мы двинулись в путь. — А если бы не разрешили? — Должны были. Тем более я предполагал, что тебе нужно будет долго восстанавливать связь. И планировал переселяться ранним летом в Уфу. Но из-за твоего здоровья пришлось поторопиться. И не зря. Я вот сейчас думаю, а вдруг действительно помер бы, не увидев свои земли? Где была гарантия, что ты проснешься завтра, да? Я взглотнул: — Гриш, если бы не ты… — Помер бы, если бы не я. Ладно, — Оренбург снял деревянный крест и начал собирать иконы. — Я тебе очень благодарен. — Рад, что ты здоров. И дальше не хворай. Но не думай, что я буду беречь твое здоровье, если ты снова решишь нападать. — Почему ты мне помогаешь? — Помнишь, что я сказал в нашу первую встречу? — О том, что ты теперь мой господин и все мое — это твое, а я не имею право делать что-либо без твоего разрешения? — Нет, не это. В конце я сказал: надеюсь мы подружимся. ~~~~~ — Не переживай, тебе понравиться! Даже не сомневайся. -произнес Айнур с улыбкой. Татарин восседал на аргымаке, по привычке с прямой спиной и гордо поднятой головой Вековая ханская привычка. Одет он был в длинный татарский подбитый мехом халат и меховую шапку. Я плелся на низкорослом, но резвом коне башкирской породы, все кутался и прятал нос в пушистую оренбургскую шаль. Было середина декабря Все пытался представить то, что хочет мне показать татарин. Мы шли по башкирской деревне, где я любил подолгу оставаться. Это и меня пугало. Мы шли в сторону моего дома! Ой не зря я чувствовал неладное! Как только ко мне вернулись силы, я почувствовал чужое присутствие. Татарина я слишком часто чувствовал на своих землях. А без моего разрешения! Он уверенный в том, что я ничего не знаю, хозяйничал на моих землях! Вот тебе и брат! Разве так поступают! На мою агрессию Айнур загадочно улыбнулся, сказал, что готовит сюрприз и я упаду, когда увижу. — Мы уже рядом. — бросил взгляд через плечо татарин. Да. Близко уже к моему дому. Повернуть на перекрестке и его уже видно. Чудесное место, во дворе родник, недалеко спускаться на реку. Мы шли среди бревенчатых домов с деревянными крышами, землянок и юрт и деревьев по неровным дорогам. Башкиры ставили дома в разброс, кто как, как кому удобно. За это Оренбург бывало пилил меня. Мол, дома должны быть в ряд, чтобы были улицы и прямые дороги. Ну, не знаю. Зачем прямая дорога? По кривой так же можно идти. Мне что деревья рубить только для родной дороги? Пусть растут! Достал со своим порядком. Я не нашел глазами свою землянку и на мгновение растерялся. Вот! — воскликнул Айнур, указывая на высокую избу… там где была моя землянка. Я сперва подумал, что мою избу приняли за бесхозную за столько лет и снесли. Двор захватили. Обидно. Но не выгонять же теперь людей. Мы направились к избе, забор остался мой, уже развалившийся, почти истлевший на земле. А дом не мой. Это высокое совсем новое сооружение из крупных бревен, вероятно, дуба. Рядом валялись щепки, куски дерева, стопочкой доски и бревна, значит стройка еще не закончилась, однако, поздней осенью обычно не строятся. Широкие стеклянные окна с зелеными расписанными ставнями. — Айда! — Айнур спрыгнул с лошади и направился в входу. Я за ним. Крышу крыльца тоже украшали узоры. Татарские узоры. Татарин повернулся ко мне и поймал мой недоуменный взгляд. — Ты поселился у меня?! — воскликнул я, убежденный в том, что татарин настолько обнагдел, что построил себе дом на живописном месте Башкортостана, так еще и уничтожив мой дом. — А можно? — удивился Айнур. Я многозначительно посмотрел на старшего брата. — Ты зачем мой дом сломал? — Ты про этот сарай? — Сарай?! — Сейчас покажу тебе, что называют домом. С новосельем тебя! — толкнул он меня к двери. Мы вошли в чулан, деревянные полы были накрыты старым тряпьем, чтобы не занести грязь внутрь. Перед входом в дом, я начал снимать сапоги. — Стой! Внутри снимешь. Тут ноги застудишь.- остановил меня Айнур. — Я могу босиком бегать по сугробам. — Это раньше было, ты только недавно поправился. — И сейчас могу. — буркнул я, но покорился. Себе дороже спорить. — Видишь, какая красота, есть еще второй этаж, сейчас покажу. — с блестящими глазами произнес довольный Айнур. Изба была четырехугольной, как у русских, ширмой отделялась спальная часть от остальной. Стояли нары, стояла печь, стояли сундуки с подушками. Большое пространство. Я внезапно подумал, что можно было бы отделить комнаты стенкой, а не ширмой, даже так получились бы достаточно большие комнаты. Айнур тут все обустроил из своего чувства прекрасного. Чтож, мои избенки были скромны, я их не обустраивал, потому что не видел в этом нужды. Зачем? Выглядело красиво, но смотря на эти ажурные шторы, я хотел уйти в юрту. Тут было все так вычурно, так не знакомо. Мне страшно было здесь жить. Сломать чего-нибудь, разрушить эту идиллию. Не практично все это. Белые тряпочки, об которые нельзя вытереться, за цветами надо ухаживать, а я месяцами пропадаю, чистые ковры, которые нужно чистить. Зачем все это! Мне что делать больше нечего, как пылинки в этом музее сдувать?! Лучше бы за домом следил, а не переделывал все! Айнур все рассказывал и рассказывал. — Вот так удобнее, красивенько дрова сюда складывать, чтобы кучей не валялось у печи. — Он показывал, как правильно топить печь, будто я не знаю, как закидывать дрова. Печь, кстати была небольшой, мне это нравилось. У русских они огромны, на них можно спать, но занимают много места. Тут точно не влезешь. Я долго и внимательно рассматривал избу, пока татарин топил печь. Не скажу, что мне было не знакомо, у Айнура точно также. Все до мелочей. — Не стоило, хватило бы и того, что ты присмотрел за моим домом. — выдавил я из себя. Айнур поставил казан с водой из кадки и внимательно посмотрел на меня. Он меня раздражал, но, то как он готовился к моему возвращению… Вон сколько расписывал. — Мне нравится, но ты так сильно старался.- пытался я смягчиться, не хотелось его обижать. Но что теперь мне делать, если я не хочу жить здесь? — Что ты! — вздохнул он и поднялся — Но тебе ведь не понравилось. — Мне это непривычно, такой дом требует ухода и постоянного проживания. — Неужели снова уйдешь кочевать? — А что же мне делать? — Завести хозяйство, строить дома, прошли уже времена, когда хватало степей, юрты и коней. Ты же рукастый, ты можешь. Я задумчиво посмотрел на ажурные шторы: — А как на это повлияет дом? — Начать надо с самого малого. Я понимаю, что тебе непривычно, но ты просто попробуй. Все равно ты пока слаб здоровьем, поживи дома. Он теплый, уютный. Полы деревянные с коврами. Если бы ты не торопил, я бы построил баню еще. — Ничего, я поставлю банную юрту. — Он быстро охлаждается и там не так долго держится пар. Только помыться и бежать домой. Давай поставим баню. — Зимой строиться? — Можно зимой, поверь уж мне. А пока идем пить чай. Он начал хозяйничать в доме. Я сидел на нарах в нерешительности, как гость. Постелил хлопковую скатерть на нары и достал сахар, мед. Из своей сумки вытянул мешочек, где оказалась выпечка. Почему-то я подумал о том, что Айнур теперь может пройти в любое время и начать хозяйничать в моем доме. Кажется, Элине, воплощение народа чуваш жаловалась, что у татарина есть привычка приходить в гости без предупреждения. — Как поживает твоя семья? — Хорошо поживают. Деточки растут, Гульбике хотела тебя навестить, да оказывается переехали и никому не сказали. А потом Оренбург сказал, что ты тяжело слег. Извини, что не навестил, я не знал об этом. Этот урус все от меня скрывает. И ты не говоришь. Все скрытничаешь и скрытничаешь. Я поднял на него глаза. У меня уже привычка следить за языком, когда рядом Айнур. Не у меня одного при том. — Элине так же! — продолжил татарин — Все беспокоиться лишь бы я меньше знал, когда узнаю, злиться начинает. Голова от нее болит! Я не знал, что сказать. Не знал, что делать с этой информацией. — Ей-то что прятать? Ты же ее брат, явно не будешь выведывать информацию, чтобы потом ударить побольнее. — Вот именно! — воскликнул Айнур. — Стой, ты, что поэтому скрытничаешь? Думаешь, я пришел искать слабые места. — Ты всегда так делал. — Ты не выведывал у меня ничего. Ты не интересовался моей жизнью, но всегда знал куда бить. — Айнур отпил чай и продолжил — Знаешь, брат, у меня было много сильных и хитрых врагов, но никто так не выворачивал меня наизнанку, как ты. Никто. Ты, казалось бы, прост, ничего вокруг себя не замечаешь, а на деле тот еще провокатор. — Я-то! — возмутился я. — По себе людей не судят! Везде ищешь скрытые смыслы. — В том-то и дело, что не искал. — натянул губы в улыбке татарин. — Знаешь, я живу по принципу: лучше быть в открытую сволочем, чем притворяться добреньким. Это честнее по отношению к окружающим. Да и вранье свое надо запоминать. — Я не говорил, что ты врешь! Честный уж, честный. Настолько честный, что зубы сводит от твоей прямолинейности. — Тебе нужно, чтобы я надевал маски. — Нууу, вообще, я хотел бы, чтобы ты был мил со мной все же. И это было не притворством. Должна же быть взаимность в наших отношениях. Холодный ты очень. — А ты разве теплый? — Как раз таки да. Ну я стараюсь. А ты… Испытываешь ли хоть толику теплых чувств? — Я все детство ждал встречи с тобой. Но… Как ты меня встретил? — Да знаю я! Сам был дитем, вот и тебя обижал. Я уже извинился. — Да я не повторных извинений прошу. — А что ты хочешь? — Чтобы ты перестал на меня давить. И…я забыл тебя поблагодарить. Даже неловко. Я просто сильно был удивлен. Спасибо. Ты очень старался для меня, я это ценю. Мне понравилось, а буду дорожить этим домом.