Клятвы белых мотыльков

***

      — Пошли прочь! — раздражённо кричит Бан, переступая порог своих личных покоев.       Напуганные слуги тут же кидаются к выходу, спеша исполнить приказ своего Господина, ведь знают — кто попадёт под горячую руку, может и не дожить до утра. Конечно, о крутом нраве государя среди служанок и евнухов ходят лишь слухи, но ведь мёртвые люди, убитые в порыве гнева, не могут говорить?       Бан Чан взошёл на престол империи Юань не так давно, но люди уже успели дать ему прозвище — «Кровавый император династии Бан». Хах. Какая всё-таки занятная вещь этот ваш людской страх. Они никогда не посмеют сказать ему о его же жестокости в лицо, но при этом до него всё равно дошёл этот слушок. И не казнишь ведь никого за это. Нет первоисточников сплетен, которых можно было бы публично повесить или отрубить языки, чтобы показать другим пример того, что может случиться, если не держать язык за зубами.       Но сейчас его мало заботит репутация в народе. На данный момент самое главное — убийство короля Корё из династии Хван, Джухёка. Тот хоть и был хорошим приятелем его отцу, даже другом, но, как всегда любил подмечать Бан, он — не его горе-папаша. Поэтому «друзья» покойного императора не становились товарищами для нового правителя, наоборот, первыми в списке тех, кого надо убрать.       До острого слуха Чана доносится цокот коготков об мраморной пол. Пелена гнева, застилавшая разум, спадает, оставляя лишь трезвый, расчётливый ум. Он сразу же замирает, ожидая... Своего дорогого гостя.       Постепенно цокот приближается, но потом затихают, перестают издавать какой-либо звук. И лишь чужое, едва слышное дыхание говорит молодому императору о присутствии ещё одного прекрасного небесного создания в его покоях.       Бледные, аккуратные руки обнимают его со спины. Гость кладёт голову ему на плечо, хоть и из-за разницы в росте это достаточно проблематично, но Бан может увидеть краем глаза светлые, словно луна на рассвете, немного длинные пряди волос.       Ли Ёнбок был подле него уже, ни много ни мало, 6 лет. Чан до сих пор помнит того израненного, дикого мальчишку с необычной, но такой притягательной внешностью, которого нашёл в лесу во время охоты. Ещё и наделённого удивительными магическими дарами, что тщательно скрывалось. Но это не мешало слухам распространяться по Запретному городу. Остальные обитатели дворца боялись его, сторонились, издевались, на что мальчишка скалил свои длинные, острые клычки, щетинился, готовый в любой момент атаковать в ответ.       Но при этом, тогда ещё наследному принцу удалось приручить этого диковинного зверя, заставить бесприкасловно подчиняться своим приказам, безумно любить.       — Господин... — тихо шепчет Ёнбок ему на ухо, обжигая своим горячим дыханием.       Внизу живота закручивается тугой узел возбуждения. Этот юноша всегда действовал на него подобно самому лучшему вину во всей Юань. Он заставлял желать его во всех позициях, на всех поверхностях, в любых местах. И Бан ничего не мог с этим поделать, ведь Ли — самая сильная его слабость.       Но остатки былого гнева всё ещё тлеют в его душе. И император не может не показать это, делая шаг вперёд, который буквально разрывает их односторонние объятия.       Любовь любовью, а недовольство из-за проваленного, как ему успели доложить, поручения по расписанию. До его слуха доносится чужой разочарованный выдох, заставляющий самодовольную ухмылку на секунду появиться на лице.       — Джухёк ещё жив? — вопрос скорее риторический, показывающий его осведомлённость, но Ёнбок всё равно отвечает своему Господину.       — Да... — блондин опускает глаза в пол, словно в стыде. Тон его голоса становится более печальным, извиняющимся. Он быстро преодолевает расстояние между ними, вновь обнимая государя, на что тот реагирует лишь слабой ухмылкой.       Ему нравилось, когда Ёнбок показывал свою щенячью преданность, нравилось осознавать свою власть над ним, его разумом, телом и магическим даром.       — Прошу простить меня, мой Господин... — шёпот становится ещё тише, гораздо интимнее, чем был до. Проворливые ручки невесомо гладят по плечам, шаловливые пальчики начинают расстёгивать мелкие пуговички его одежд, расшитых золотом. — Пожалуйста, позвольте мне... Загладить свою вину перед вами.       Последняя фраза словно становится для Бана спусковым механизмом.       Он резко разворачивается лицом к своему наложнику, впиваясь требовательным поцелуем в мягкие, податливые губы. Теперь уже его руки блуждают по бледному, худому телу, не зная, за чтобы уцепиться.       Чан намеренно задевает чувствительные соски Ёнбока, на что слышит тихий, едва слышный из-за чужих губ на своих стон. Это ещё сильнее раззадоривает государя, заставляет разорвать поцелуй и спуститься ниже, к бледной, красивого молочного оттенка шее.       Словно умелый художник рисует на листе, брюнет наносит на свой самый любимый холст бутоны прекрасных цветов, которые расцветают яркими пятнами на белоснежной коже, становятся главным украшением Ёнбока, «одевая» того гораздо достойнее, чем самого Императора.       У него было много женщин и мужчин в постели. В его распоряжении целый гарем, где обитают самые красивые девушки и юноши со всей страны. Но только Ли получает всё его внимание, занимает все его мысли. И, пожалуй, никого прекраснее Бан Чан ещё не встречал за свои 25 лет жизни на этом свете.       Прохладный, золотого цвета шёлк — самый лучший в империи, который имеют право носить только члены династии, — соскальзывает с худых плеч, обнажая такое желанное тело.       Император поднимает возлюбленного на руки, всё ещё покрывая чужую шею яркими бутонами поцелуев, а затем по памяти идёт в сторону застеленной слугами кровати.       Ёнбок не сопротивляется, когда его грубо опрокидывают на спину, фиксируя руки над светлой макушкой, хоть это и особого смысла не имеет. Они оба знают — Ли никогда не позволит себе сопротивляться своему Господину.       Бан прекрасно воспитал своего зверёныша.       Мужчина, огромной тенью нависающий над «хрупким» созданием, всё-таки прерывает бурную прелюдию, с ухмылкой рассматривая представшую перед ним картину.       Прекрасное, стройное тело младшего, нежная бархатная кожа с багрово-красными следами пылкой любви и россыпью созвездий, волосы благородного оттенка самых лучших жемчужин и главное украшение — пунцовые впалые щёки и затуманенный пеленой похоти взор карих с золотистыми вкраплениями глаз.       Небеса... Как же всё-таки повезло Чану, что именно Ёнбок стал его верным и самым преданным... Рабом.       Да, именно рабом. Ли считался невольником с тех пор, как переступил порог Запретного города. Потому и не имел права голоса, что ему явно не нравилось. Такая у него натура, свободолюбивая, резкая, прямолинейная. Пожалуй, именно эти черты чужого характера привлекали молодого правителя больше всего. Все те люди, обитающие в его гареме, слишком... Покладистые, приторно-сладкие, что сводит зубы, лицемерные, излишне праведные.       Большая ладонь скользит по обнажённому торсу, наслаждаясь приятными ощущениями от мягкости бледной кожи, что заставляет Ёнбока негромко простонать.       Весь его вид говорит о животном желании, но сам Бан не торопится исполнять чужие прихоти. Ни в его полномочиях.       — Возможно, ты хочешь попросить меня кое о чём? — издевательски тянет государь. Ухмылка на его губах становится шире, острее.       Кажется, обычно отточенный разум Ли затуманен на столько, что тот не может даже внятного слова вымолвить. Да и не нужно. Всё ясно и без всяких слов.       Сегодня у Чана достаточно неплохой настрой. Так почему бы всё-таки не пожалеть его бедного милого Бок-и и дать то, что тот так сильно желает?       Бан мягко, с несвойственной ему нежностью очерчивает рукой линию челюсти блондина, чтобы затем повернуть голову своего возлюбленного за подбородок на себя. Он ловит на себе этот взгляд, полный похоти, и весь его контроль над собой, так тщательно взращиваемый с самых юных лет, летит ко всем чертям.       Он входит резко, не заботясь о подготовке, потому что знает — Ёнбок примет его любым: жестоким или нежным, злым или добродетельным.       Пожалуй, эта особенность тоже играла немалую роль в отношении Императора к своему фавориту.       И пусть раньше Ли тщательно сдерживал свои стоны, стараясь держать себя в руках даже в столь пикантном положении, то теперь и для него весь самоконтроль был отослан на другой конец Запретного города, чтобы не мешать их общему времяпровождению, такому редкому в последние месяцы.       Голос, достаточно низкий, такой, который не вяжется с его миловидной внешностью, становится самой лучшей музыкой для избалованного слуха Чана.       Ёнбок прикусывает нижнюю губу, плавно двигаясь навстречу чужим толчкам, без стеснения наслаждаясь моментом «спокойствия».       Вся иллюзия нежности тут же рушится, стоит Бан Чану прочувствовать весь азарт ситуации — заставить Ли забыть собственное имя, честь и достоинство от удовольствия.       Блондин, конечно, не первый год подле императора, он должен был уже привыкнуть ко всем его замашкам. Но каждый раз всё равно ощущается как первый. Каждое прикосновение, поцелуй, взгляд — всё для него в новинку.       И, пожалуй, в этом вся прелесть. С каждым разом они познаю новые грани друг друга, открываются, медленно, но верно привязываются друг к другу ещё сильнее.       Толчки внутри поддатливого тела Ёнбока размашистые, резкие, бьющие прямо по чувствительному комочку нервов внутри, заставляют колени дрожать, а ноги разъежаться в стороны. Если бы сейчас Ли стоял, то неприменно бы упал, распластавшись на твёрдой земле.       Головы обоих идут кругом от наслаждения. Большие руки Бана сжимают худые бёдра, пока Ли упорно пытается не потерять связь с реальностью. Резкое чувство заполненности так дурманяще действует на рассудок, что единственное, что он действительно может — это просто извиваться и стонать во весь голос. Чуть более длинные и острые, чем у обычных людей клыки впиваются в нижнюю губу на столько сильно, но блондин ощущает привкус металла на языке. Руки всё также находятся над головой, добровольно.       Чан не может не любоваться такой прекрасной картиной, которую хочется запечатлеть в самых мельчайших подробностях у себя в памяти, выжечь на подкорке сознания, чтобы иногда, одинокими ночами(потому что Ёнбок иногда уезжает из дворца по поручениям своего Господина) вспоминать и осознавать прекрасный факт того, что тело, душа и сердце Ли всецело принадлежат ему — Императору Великой Юань из династии Бан, что никто не посмеет прикоснуться к нему без его ведома, а уж тем более унижать.       Ёнбок едва ли не до хруста выгибается в спине, когда волна удовольствия накрывает его вслед за Чаном, который ложится рядом с ним, накрывая их обнажённые тела лёгких покрывалом.       Брюнет ласково убирает слипшиеся от пота светлые пряди волос с влажного лба, на что Ли никак не реагирует утомлённый своим «извинением» за проваленное поручение.

***

      Ёнбок лениво приоткрывает один глаз, осматривая обстановку вокруг себя.       Первое — Бан Чана нет рядом, вторая половина кровати пуста, но всё ещё тёплая. Значит, не так давно встал.       Второе — знакомый плечистый силуэт сидит за своим письменным столом.       Третье — в комнате находится ещё один человек.       — Я в последний раз говорю вам, многоуважаемый Министр Сянь, — тон императора холодный, пропитанный тихим гневом, который он пока сдерживает. Но это пока. — Я сживу Хван Джухёка со свету, чего бы мне это ни стоило!       Эта весть ни капли не удивляет Ли. Ему лично поручили избавиться от короля Корё, чем-то сильно обидевшего его Господина в прошлом. И эта обида переделать ему самому, словно... Они делили свои эмоции на двоих.       — Но, Господин! Зачем вам это? — не унимается чиновник, на что Ёнбок морщится и поднимается с кровати, сразу же накидывая на плечи шёлковый халат, что в свете свечей начинает переливаться, играя цветами, привлекая внимание к стройной фигуре.       — Что именно из слов «Я в последний раз говорю вам» вы не поняли, Министр Сянь? — ледяной тон Ёнбока никак не сочетается с миловидной внешностью, что внушает огромный страх не совсем старому, но всё-таки достаточно зрелому мужчине.       Сянь тут же опускает взгляд, склоняя голову. Никто не имеет права глазеть на наложниц и наложников императора, как бы не велик был этот соблазн.       Молчание повисает в комнате, давит на министра, но никак не на правителя и его любимца, которые теперь вдвоём буравят бедолагу тяжёлыми взглядами.       — Прошу прощения, Повелитель. Я всё осознал. С вашего позволения, — Сянь отвешивает поклон и спешно удаляется.       Ли лишь закатывает на своеобразный побег чиновника глаза и в пару шагов преодолевает расстояние между ним и своим господином, обнимая того за плечи.       — Где их таких набирают только, — злобно шипит Ёнбок, на что Чан не может сдержать довольной ухмылки. Его лисёнок.       — Сам не знаю. Кажется, давно пора проводить чистку среди высших чинов. А то никогда нам не прибрать Корё к своим рукам и мир не покорить.       Ли довольно ухмыляется на эти слова, словно это ему что-то сделало это чёртово королевство, а не Бану, так сильно зациклившегося на нём.       — Давайте, пробуйте... — тихо и томно шепчет блондин на самое ухо Императору, вырисовывая острым ноготком одному ему известные узоры на левой стороне груди, там, где находится сердце. — Покажите свою смелость. Отдайте мне своё сердце. Но помните — пути назад уже не будет. Я буду навеки привязан к вам, а вы ко мне.       — Я и так привязан к тебе, Бок-и, — усмехается Бан Чан.       — Нет-нет-нет... Вы сейчас не принадлежите мне, только себе... Нас связывает лишь постель и шесть лет жизни бок о бок, — аккуратные худые руки с небольшими ладонями гладят правителя по плечам.       Чан ощущает чужое горячее дыхание на оголёном участке шеи.       — Этого так мало?       —...Да, — после минуты молчания отвечает ему блондин.       Бан слегка, совсем немного, вздрагивает, когда острые клыки впиваются ему в кожу. Ощущения... Неоднозначные. Вроде бы и неприятно, но есть в этом странном жесте что-то... Такое, что невозможно объяснить словами. Словно они действительно становились гораздо ближе, чем были до этого.       Ли сразу же отстраняется, слизывая капли крови с клыков. Его руки всё ещё обнимают брюнета за плечи и явно не намереваются отпускать.       — Горы трупов... Реки крови... Не остановят нас с вами. Что нам вдовьи слёзы? Лишь пустой звук... Найдите в себе столько ненависти, сколько сможете. И тогда... Я дам вам то, чего вы так страстно желаете...       Молчание повисает между ними на минуту, пока Бан Чан обдумывает столь заманчивое предложение.       — Тогда я готов заплатить тебе столько, сколько потребуется.