Костюмер

Приветствие вышло каким-то холодным и коротким, как глоток невкусного остывшего кофе, с горьковатым привкусом. Потому что вокруг люди, лишние глаза и уши; не все еще — а всегда. Неудивительно. Или Ярику просто так показалось после жаркого сладкого отпуска и душного сложного перелета? В голове — туман, в теле — ломота, в ушах — все еще шум океана, а в сердце — непрекращающаяся тоска по холодному ветру и обветренным рукам и губам. Нет. Уже двое суток дома, вновь привыкает к питерским морозам и снегу. Значит, все-таки не показалось. Но захотелось буквально сразу обнять крепко-крепко, уткнуться носом в мягкую толстовку и вдохнуть родной запах, привычно зарываясь пальцами в густые волосы. И прошептать тепло-тепло, до дрожи в голосе: «Сашечка». Кирилл так на него посмотрел — никаких сомнений, все сразу понял. Но научил себя молчать за эти года. И спасибо ему огромное за это. Но глаза выдавали — переживает, как и шесть лет назад, за «маленького странного друга» все так же остро. Настройка звука, обязательный прогон, короткие шутки между — обыденно, но все так же с легким морозцем, щиплющим глаза и щеки. Вот он, Саша, рядом стоит, только руку протяни — а не смотрит практически в его сторону, словно отворачивается от неприятного ветра, от которого слезятся глаза. Только что-то пробормотал недовольное по поводу того самого рождественского свитера, мол, снова он; и опять в работу. Ну да, Старый Новый год, праздник, настроение сам себе создаю — как умею, так и создаю. Какие-то вопросы? Но Ярик не теряется: много людей вокруг. Много разговоров, эмоций, чувств; краски все разноцветные и оттенками переливаются. А хочется одного цвета: зеленого. Как его уютный спортивный костюм. Как его глаза, красивые, родные и любимые. Ярослав в гримерке один на один с костюмом Смердякова, черно-белым и привычным. Сейчас снимет красный новогодний свитер — останется черная футболка с надписью, даже не важно, какой, он не помнит, утром взял первую попавшуюся, — и последняя краска исчезнет, получается. Остаются еще глаза — всегда голубые, но особенно яркие рядом с ним, — но пока они не светятся. Усталость. А впереди еще поезд и много-много работы в Москве. Дверь захлопывается, Ярик оборачивается — глаза искрами вспыхивают тут же — зеленый. Саша сразу подходит близко, подцепляет красивыми белыми пальцами шарф на груди, тут же развязывая. Не дает даже нормально вдохнуть. Осознать и принять, чтобы хоть как-то отреагировать. Но Ярик чувствует его настрой еще с порога: мороз отступил, и ветер поменял направление. А в голосе — нежное тепло, родное и долгожданное. И глаза тоже поблескивают, как драгоценные камни, и уголки губ вздрагивают от рождающихся полуулыбок. — Какой классный. Сам купил? — Нет. Подарили на Новый год. Из ЦУМа. Вот и ношу. Завидуешь, что ли? — Зачем мне завидовать? Я же не босс. Хах, босс. Кайфово придумали. — Там еще сертификаты были в твой любимый магазин. — Детский мир или сексшоп? — Одежды, Саш. Ярик не может не улыбнуться в ответ, никогда не мог и не пытался, потому что Саша стоит близко и гладит его по груди, по шарфу, а потом кладет дорогую вещь на диван. — Ясно. А я пришел помочь тебе переодеться. Ярик смотрит в глаза напротив и сразу теряется. И шутка выходит, наверное, такой же глупой, как и его улыбка. Но какая разница? — Ты теперь мой костюмер? — Возражаешь? — Саша мягко ведет от шеи по груди к животу и обратно, будто впервые трогает этот новогодний свитер. А это далеко не правда. — Ничуть. Если без свидетелей. — Я двери закрыл. — А я поцеловать тебя хочу. — Я пипец соскучился. — Я тебе еще пипец как надоем. Песни к концерту когда скинешь? — Ярик, блин… — Не хочешь говорить, тогда раздевай и целуй. — Это приказ, Босс? — Разумеется. После драматичной сцены и арии он возвращается за кулисы, дышит тяжело, смотрит еще немного ошалело и неосознанно, безумно и немного пугающе, по-смердяковски. И пальцы подрагивают. Но тут же чувствует легкое касание к шее — ему аккуратно застегивают воротник, приглаживают рубашку, касаются виска невесомо — Саша продолжает играть в костюмера до самого конца. А сам — строгий и острый, как грифель от карандаша, а во взгляде — все еще Алешин благостный лучезарный свет и отчаяние плещутся, не отпустили пока. И губы сомкнуты твердо. И Ярик смотрит пристально, черных гладких лацканов легко касается, чувствуя удары сердца, чуть учащенные, отчетливые, волнующие кровь. И мигом перед глазами проносятся минуты единения в гримерке: с поцелуями, прикосновениями, объятиями, шепотом и тихими стонами, только для двоих, только так, чтобы никто не услышал и не понял; не увидел следов и признаков. Они научились за последние годы, так же, как и Кирилл молчать, смотреть и понимать. А после — снова питерский мороз. И снег, и ветер, и запахи знакомые на улице и дома. И воспоминания о встрече. Самые теплые и зеленые, как его спортивный костюм и любимые глаза. И даже прохлада, скользнувшая при прощании — потому что вокруг снова лишние глаза и уши — многообещающая и согревающая в воспоминаниях. — Саш, ну, я напишу по поводу песен еще. До встречи. — Конечно, Ярослав. Жду. До встречи.