Отсроченное действие

      Бункер лежал на своих ящиках. Широко раскрытые глаза его смотрели в потолок, а ум блуждал среди событий прошлого дня — он возился с ремонтом очередного детектора аномалий, а Сулема собиралась к Доктору. Тот попросил ее прийти помочь — к нему кроме двоих потрепанных монолитовцев притащился покалеченный кровосос, с которым в одиночку трудно было справится во время лечения.       Бункер очередной раз поудивлялся тому, насколько эти твари умные, раз в случае необходимости могут идти на мирный контакт с человеком, попросил напарницу быть осторожнее с «пациентами», ибо фанатики — народ мутный, а кровосос так тем более тварь непредсказуемая, она заверила его в том, что будет предельно осторожной, собрала вещи и ушла. И он остался один в убежище.       Но в этот раз он был рад одиночеству.       Ему даже нравилось, что у них с Сулемой в жизни бывали такие периоды, когда они могли отдохнуть друг от друга. Разбежаться на время по разным углам Зоны и просто побыть порознь.        Он очень привык к ней, прижился, привязался и, останься снова в полном одиночестве, по-быстрому б свихнулся, но годы жизни во все том же полном одиночестве до сих пор сказывались на его реакциях и состоянии. Время от времени он начинал морально уставать от ее присутствия. Злился, взрывался то и дело из-за мелочей и тогда либо сам сбегал в какую-нибудь из своих нычек в Припяти либо она уходила на время к Доктору.        В этот раз случилось второе. Она поняла, что ему уже нужно, к тому же ситуация подвернулась как нельзя кстати. Ушла.       Странная она баба все-таки. Многое понимала, многое делала для него, но могла с тем же успехом на ровном месте довести до бешенства. Или то он ее так воспринимал? В этом ему сложно было определиться. Для нее некоторые, на первый взгляд, глупые вещи казались важными, а некоторые, черт возьми, жизненно важные она не ставила ни во что и это его выводило из себя. Как она временами перестает следить за своим оружием, как перегружается, чтобы лишний раз не бегать к торгашам и тащится домой с полными руками, когда надо брать ровно столько, чтобы влезло в рюкзак, а руки были свободными, как рисует его по ночам вместо того, чтобы спать перед вылазкой… Много подобных неразумных, на его взгляд, вещей было в ее поведении, но ко многим он постепенно привык и понял. А на некоторые до сих пор злился или не понимал.       Одной из таких вещей для него было ее неуемное желание. Он не мог понять, что в нем было такого для нее, из-за чего она его так много хотела. Или это просто было свойство ее темперамента? Ему, наверное, в половину меньше надо было, а то и ещё меньше, но она хотела больше. Приставала то когда он что-то мастерил, то на улице возле бомбаря, то просто так пока спал могла подползти под бок и трогать его. Или она не всегда хотела именно секса? Она же странная… Сядет рядом или сверху и смотрит на него. Трогает, гладит. Черт ее поймет, то ли возбудить пытается, то ли просто так, потому что ей нравится к нему прикасаться. Она часто это говорила. А он только-только начинал понимать, как это. Хотеть прикасаться.       На секс он соглашался, но только когда чувствовал себя отдохнувшим и в настроении, в остальное время — нет. Она тогда бурчала недовольно и ругалась, но не долго, потом переключалась на что-то другое. Иногда он сам начинал, но это было редко, а иногда, что было еще реже, на них обоих нападала похоть, и тогда они подолгу не вылезали из постели. По-разному было, но такого как в этот раз, пока не случалось.       Она раньше не настаивала так агрессивно и не провоцировала его на грубость в подобных случаях. Да и он тоже не срывался так с их первой зимовки. Но в этот раз он был пьяным как черт и злым, а она — слишком настырной. Вот и получилось… Но черти бы её взяли… она же не испугалась ни разу! А потом ещё два раза провела с ним такие сеансы лечения от навязчивых мыслей, правда уже не в режиме дерущихся психов, а очень даже чувственно и… И оба раза он, мать его так, соглашался. С удовольствием соглашался, снорк его задери, потому что хотел. Тупо, физически хотел, ибо она его распаляла, да так, что у него в голове мутилось. А потом была ещё третья попытка, но у него уже не осталось сил и он отказался. Она, слава Зоне, больше не стала не настаивать на продолжении.       А ещё через три дня после этого написал Доктор и попроси ее прийти к нему. Бункер даже не стал возражать. Понимал, что надо — помнил, как сам лежал у старика дома, ожидая помощи. Помнил отчаяние, которое испытывал тогда: вот оно, помощь рядом, и Док, и Сулема на месте, но не могут уделить ему внимания, потому что собирают по частям еще более пострадавшего бедолагу, которому помощь нужна срочнее. Если бы в тот раз был ещё кто умеющий в доме — ему бы ждать не пришлось, а Доктору не пришлось бы потом вытаскивать его с радужного моста в Валгаллу.       В Зоне много опасностей и мало помощников. А помощников, которые умеют помогать — еще меньше, поэтому Сулема и нужна у Доктора дома. Кто знает, может, в этот раз она станет как раз тем умеющим, кто присмотрит за другим, подобным ему самому, страдальцем, и не даст ему отправиться к праотцам.       Не без тревоги Бункер проводил ее и вернулся обратно в убежище.             С ее уходом на него ненадолго накатил нерациональный страх, возникавший всякий раз от настающей в подземелье тишины и пустоты — слишком долго эта ядовитая парочка сопровождала его по жизни и душила по ночам. Он некоторое время маялся, ходил из угла в угол, не зная, куда себя деть, включил местное радио в ПДА, лишь бы разогнать тишину, но потом немного успокоился. Выключил радио, налил себе джина в кружку, влез на свои ящики, лег и вытянулся, поставив посудину со спиртным под рукой на большой артефактный бокс, стоявший на полу. Долго лежал неподвижно, глядя из-под опущенных ресниц куда-то в стену. Слушал шорохи ветра в вентиляции, прислушивался к ощущениям в теле. Нет, он в этот раз даже никуда не вляпался, а после последней контузии чувствовал себя уже вполне нормально, но, видимо, это и заставило его прислушаться к себе. Отсутствие какой-либо боли или неполадок. Увидев себя будто со стороны, он с удивлением и любопытством стал прислушиваться к тому, как чувствует себя его тело, если не травмировано и не в опасности.       Расслабленно. Спокойно. Как росомаха зимой в норе. Не анабиоз, но ленивая дремота, связывающая все члены и успокаивающая мысли. Приятное ощущение. Какое-то время он неподвижно лежал, наслаждаясь им, балансируя на грани сна и бодрствования.       После земли мертвеца он долго не мог нормально выспаться из-за нервного напряжения, теперь же его тянуло в сон. Фоном он все равно продолжал бояться снова увидеть их с Сулемой отвратительную смерть, но сопротивляться сну не было ни сил, ни смысла, да и химичка таки расклинила ему голову. Он не зацикливался больше на этом страхе. Задвинул куда-то на задний план восприятия и там он уже не был таким ярким и не занимал собой все мысли и место в голове.       «Это обнадеживает» — подумал он и усмехнулся. Потянулся за кружкой, глотнул джина, еще полежал. Потом еще выпил. Приятное тепло стало растекаться по венам, он совсем расслабился и разомлел. Некоторое время еще лежал в зыбком полусонном состоянии, потом все же собрался, допил остатки джина и поставил кружку на пол. На периферии сознания заскреблась мысль — «Черт, лишь бы никого снорки не принесли в такое время», другая рука инстинктивно потянулась за ящики, достала пистолет. Какое-то время он ещё полежал, тараща глаза и прислушиваясь к своим ощущениям да звукам вокруг, потом судорожно зевнул. Моргнул медленно раз, другой, а на третий глаза открыть уже не получилось.       Сначала было просто темно, тепло и очень спокойно. Он наконец-то отдыхал от самого себя: от своих мыслей, ожиданий и страхов, сомнений и любых действий. Сколько это длилось он не понимал, не осознавал себя даже, но потом фаза сна сменилась и появились картины. В этот раз не их с Сулемой погибель.       Он увидел почему-то белого шамана с его тальхарпой в руках. Того самого, который пришел много лет назад и вылечил его безнадежно запущенную рану, вытащил с того света, где он уже стоял одной ногой, а вторую поднял для следующего шага. В этот раз шаман ничего такого не делал. Он просто сидел в убежище напротив него на ящиках Сулемы и играл на его тальхарпе так, будто никого, кроме него самого в бомбаре не было. Увлеченно, страстно.       И в этот раз песня шамана его тоже захватила. Перебила дыхание и потащила куда-то к родному северу, темным, хвойным лесам, огромному черному небу со сполохами полярного сияния, ветрам, снегу… Он погрузился в звучание мелодии, в атмосферу давно покинутой родины, казалось, даже ощутил запах морозного лесного воздуха. Ощутил, что несётся куда-то с огромной скоростью, понял, что видит перед собой — дорогу между высоченных сосен, упряжку собак, снежную пыль из-под их лап… вдохнул. Ещё немного — и он взлетит к этому небу в просветах сосновых крон…вот-вот, ещё немного…       Но песня шамана неожиданно оборвалась. Он проснулся, несколько секунд пытался сглотнуть и не мог из-за больно щиплющего комка в горле, потом понял, что давится слезами, судорожно вздохнул и зло выругался.       Черти бы забрали такие сны. Хрен редьки не слаще, так русские говорят?       Разбитый, раздерганный, он тяжело сел, огляделся…никого рядом не было ясное дело. Снова чертыхнулся. Собрал, называется, мысли в кучу.       Почему только сейчас вспомнился этот шаман? Почему не раньше? Бункер хотя бы спросил у Шухова, что это было за существо… С тех пор он нигде ничего похожего не находил и не слышал в Зоне, и даже согласился бы поверить в то, что все было тогда просто горячечным бредом, если бы не бледный, малозаметный шрам на боку, похожий на след от ожога. Даже глазастая Сулема не обращала на него внимания, пока он сам не рассказал ей об этом случае.       Дьявольщина какая-то. Странная, спасительная дьявольщина, которая снова появилась в его снах спустя много лет.        Чего хотел сказать ему этот шаман? Тоже предупреждал? Так он же и половины слов не понял из его песни, что это за предупреждение такое? Звал домой? Зачем?       Холера… Только-только у него в душе все улеглось и перестало болеть от мыслей, что больше не увидит родных мест, и вот теперь снова. Зачем заманивать его обратно, если он там долго не проживет? Да и не факт, что вообще доедет.       Или…как говорил Доктор, все невозможности в его голове? Часть всего этого можно исправить и вырваться?       — М-мм-черт! — Со стоном Бункер вскочил с постели, яростно пнул один из ящиков.       Он ненавидел такое состояние, когда от противоречивых мыслей начинало драть и саднить все его существо. Какое-то время он чертыхался, мотался из угла в угол, пинал все, что попадалось под ноги, потом остановился возле своей койки, беспомощно вздохнул и ссутулился. Сник, опустил плечи и свесил голову, опёрся рукой о стену и некоторое время стоял, тяжело дыша и ругаясь сквозь нервный смех.       Ну, что за хрень ядерная? Почему каждый раз, как только у него внутри все начинает подживать, обязательно найдется какая-то сволочь, которая опять все расковыряет до кровоточащего мяса?       С рычащим стоном он треснул кулаком по стене, разогнулся, задрал голову и прикусил губу, пережидая вспышку физической боли, зажмурился. Открыв глаза, увидел знакомую вещь на полке над постелью. Встал коленями на ящики, достал большой свёрток с тальхарпой, слез обратно и бережно развернул инструмент.       Вот он, тот самый скол на углу деки, что остался, когда шаман этот уронил ее — проведя чуткими пальцами по вытертой и отполированной древесине он ощутил уже загладившиеся неровности. Уселся удобнее, несколько раз глубоко вздохнул, стараясь унять взболтнувшееся стеклистое крошево в груди, в голове, прикрыл глаза и попытался вспомнить, что же играл шаман в его сне.       Зачем? Надеялся избавиться от нахлынувшей тоски, как от прицепившейся песни. Если сыграешь/споешь всю от начала до конца — она отстанет. Может быть. Долго подбирал на слух, вспоминал, пытался сначала напеть мотив, потом играть, и только минут через сорок наконец сложил что-то похожее. Почти монотонное, мрачное, разбавляемое резкими, похожими на порывы ветра, звуками. Пытался петь, но изо всех слов запомнил только несколько строчек:

Spinn spinn, viljen vinna Songen vevjar andevind Hugen veljer, hugen vinn… *1

      Долго наигрывал снова и снова то, что получилось, потом сбился, но не остановился, начал играть что-то своё. Оно получалось на ходу, спонтанно и, казалось, плелось из его последних впечатлений, страхов и переживаний. Мрачное, рваное.       В какой-то момент его бросило в дрожь — казалось, что-то ускользает от него. Уходит. Отпадает. Важное, такое, что вернуть не получится, но и удерживать тоже нельзя. Открыв глаза, он увидел свое убежище будто заново, огляделся и заметил, что зрение будто стало отчётливее. Спала мутная пелена, висевшая на глазах со времени встречи с мертвецом. Или то после сотрясения что-то в голове встало на место? Что это было?       Ему часто становилось легче, когда он начинал играть. Права была Сулема в том, что он застрял в своем намерении выудить из памяти детали видения настолько, что забыл все, что ему до этого нравилось и помогало.       Но мать его так, ему было страшно. Очень страшно. Он не хотел им такой смерти.       «Всеотец…помоги! Покажи, что я должен сделать, чтобы защитить нас?» — обращение к Одину всплыло в голове само собой, но так же быстро пропало и затихло вместе со всеми остальными мыслями.       Их вытеснил новый мотив, пришедший в голову. Бункер уселся удобнее и продолжил играть. Прикрыл глаза, отпустил себя, расслабился и начал немного покачиваться. Низкий, временами похожий на скрежет, звук тальхарпы мешался с шумом ветра и приглушённым звуками с улицы, Бункер играл, слушал, что получается, запоминал. Провалился в мотив, ушел с головой и снова вернулся в те места, какие показывал ему белый шаман во сне, только от своей мелодии ему так душу не драло. Он видел осенний лес и темную, поросшую камышами реку, видел лося, пьющего воду у берега, в движении рук ощутил напряжение, какое бывает, когда натягиваешь тетиву лука перед выстрелом.        Видел дорогу в лесу, яркие, ржаво-красные листья на земле, грибы кучками вокруг пней или в других нужных им местах, видел серое, рваное небо сквозь полуголые кроны деревьев, видел летящих птиц. Уток? Возможно. Видел свой дом. Далёкий край на границе Швеции и Финляндии у реки, отделяющей одну страну от другой…       Смотрел, играл и будто летел над открывающимися местами. Выше и выше, ушел в серые облака, вдохнул влажного, холодного воздуха, а потом снова снизился. Увидел все тот же осенний лес и реку, только не такую широкую и больше поросшую камышами, а вдали — высоченный мост на аркообразных опорах, обрушившийся в одном месте, и под ним, прямо на воде большие радужные, пульсирующие пузыри искаженного пространства.       За ними снова река и лес, золотой и красный, полыхающий в лучах закатного солнца, прорвавшегося через свинцово-серые, с белыми верхами тучи. И все другое, но почти такое же, как и дома. Такое же, если не видеть зимой, такое, если не присматриваться ближе и не видеть искаженных аномалиями клочков пространства.       Он сам не понял, как картины перед внутренним взглядом сменились. Панорама Зоны вытеснила собой окрестности его дома, он ощутил тянущий, щемящий приступ тоски, но в этот раз не такой болезненной, как во сне. Может, потому что он сам поменял картинку в своем воображении? Может, не совсем осознанно, но самостоятельно, и тогда получается, Зона уже воспринималась им как дом? Но почему тогда какая-то часть его все равно не могла успокоиться и продолжала тосковать по тем краям, на севере?       С глухим стоном Бункер тряхнул головой и прикусил губу. Сосредоточился на музыке.       Он, когда пел что-то, то в основном перекладывал уже записанные стихи на музыку, но в этот раз связной песни не было. Отдельные слова мелькали в голове, но он знал, что со временем они соберутся в новую песню. Запомнил, припрятал. Долго ещё играл. Импровизировал, потом старался связать что-то оформленное из того, что получилось.       Когда наконец почувствовал, что выдохся, прошло почти три часа. Он растерянно огляделся, глянул в ПДА — была половина третьего по полудню. Понял, что залип за игрой, но ругать себя не стал — чувствовал, что сделал все правильно. Сделал так, как ему было нужно. Доктор давно учил его прислушиваться к своим потребностям и ощущениям, говорил, что у него инстинкты и тело лучше мозгов понимают, что ему нужно на самом деле. И он честно старался прислушиваться, когда вспоминал об этом. Этот раз был именно таким.       Он отдохнул. За время игры отдохнул так, будто проспал не меньше тех самых трёх часов и от этого чувствовал себя неожиданно спокойно.       Страх отступил. Его дом…теперь здесь. Как бы не сопротивлялся — он уже часть этого мира, часть Зоны, и она, если верить словам Черного сталкера, не считает его чужеродным элементом. Не бережет, не помогает, но и не старается избавиться от него. Возможно, просто не замечает. Или скорее не обращает внимания, как человек не обращает его на бордюр в своем дворе или фонарный столб до тех пор, пока не врежется в него лбом.       От этой мысли Бункер криво усмехнулся — ему не хотелось стать для Зоны тем столбом, в который бы Она врезалась башкой. Неизвестно, кому хуже будет в такой ситуации — башке или столбу. Со вздохом он поднялся, убрал на место тальхарпу, и стал расхаживать по убежищу, прикидывая, чем хочет заняться. Трудно было сидеть на месте без дела, особенно когда в голове происходило непонятно что. За работой легче было разобраться в мыслях, к тому же в тяжелой работе можно было выплеснуть свой страх, злость или ярость…смотря что его переполняло.       И, хотя на тот момент был спокоен, как вулканическое озеро, он все равно оделся, взял топор и автомат, выбрался наружу.       Озера в вулканах спокойны только на поверхности…        На улице было холодно и сухо, ветрено так, что редких ворон сдувало в сторону, но ему такая погода нравилась. Лучше, чем сырость и неподвижная духота. Неторопливо он обошел убежище, огляделся — все было как обычно, потом пошел к поленнице, разобрал и принялся рубить стащенные туда ещё месяц назад толстые ветки и короткие бревна, что он нашел в ближнем к болотам перелеске.        Несмотря на свои опасения, работал неожиданно спокойно и размеренно до густых сумерек. Сомнения и смятение, оставшиеся после дневного сна, выветрились из головы и он просто погрузился в текущую ситуацию. Слушал Зону вокруг, ее живую тишину, неторопливо рубил дрова, с удовольствием чувствуя, как тело послушно справляется с этой работой, в какой-то степени тоже отдыхал. Освобождался. Правда когда уже сложил под навес нарубленные чурки и направился было в убежище — наткнулся на ротатую тварь.       Она подобралась втихаря к убежищу и теперь скреблась в закрытую дверь сарая над ним, видимо привлеченная запахом мусора в стоящей там бочке. Возможно он или Сулема выбросили с разным хламом какие-то упаковки от еды, хотя обычно старались этого не делать и сжигали все в печи.       Он схватил автомат и успел выстрелить, и даже попал в порождение Зоны — выстрелом его отшвырнуло от двери, с визгом оно шмякнулось спиной на землю, задергалось, но быстро затихло. Не нужно было оставлять его живым. Эти гады если пронюхают дорогу к месту кормёжки — потом всей толпой приходят, а ему такие гости нахрен не нужны.       Пришлось какое-то время ещё возиться с уборкой трупа — поблизости огненных аномалий не было, тащить далеко не хотелось на ночь глядя, поэтому он завернул его в два больших пакета для мусора, запихал в одну из имевшихся у него бочек от соляра и тщательно закрыл. На ночь хватит, а на утро он оттащит дохлятину куда подальше.       Потом спустился обратно в убежище — там было темно и холодно. В потемках скинул с себя верхнюю одежду, добрался до фильтра с водой, напился. Потом так же наощупь нашел и открыл ящик с артефактом, и при его бледно-желтом свете уселся возле печи, принялся ее растапливать. Ломал тонкие ветки и щепки, укладывал в топке вперемешку с сухой хвоей, сверху — дрова потолще. Когда они разгорелись, долго еще сидел, глядя на блики пламени, скачущие по полу возле поддувала печи, слушал треск сучьев, сквозняк в вентиляции и звуки с улицы. Появление мутанта настроения ему не испортило, но напомнило где он и кто он — сталкер в Чернобыльской зоне отчуждения. Погибший, потерянный для мира человек, мутировавший в нечто, способное выживать в самых паршивых условиях.       «Может, это не так и плохо?» — подумал он и вздохнул. Обхватил себя руками, потер ладонями плечи, бока, спину — он живой. Живой, не голодный, не голый и бездомный, не изувеченный. Наверное, все правда не так и плохо, только чего ему все равно не по себе в теплом, надежном тайнике? Может…из-за тишины?       Тишина… Живая тишина Зоны и его убежища. Его дома. Как же он ненавидел ее, когда был отшельником! Она выедала мозги, выворачивала душу наизнанку и нагоняла безысходную тоску. Как же он мечтал о ней, когда в его жизни только появилась Сулема. Безумная женщина доставала его бесконечными вопросами, рассказами о событиях в Зоне, слухами и байками и ему казалось, что еще немного — и он застрелит ее или хотя бы вырубит, чтобы она хоть ненадолго замолчала.       Как же он любил эту тишину, когда она окружала их с Сулемой позже. Когда они как побитые собаки приползали домой из очередной вылазки и отсыпались, или когда Сулема встречала его дома, помогала привести себя в порядок, а потом лежала рядом, обнимая и согревая его под кучей одеял и спальников. Или когда они напивались джином и говорили, а тишина эта слушала и запоминала рассказы двоих заброшенных людей в заброшенном бомбоубежище.        В попытке побороть свою неприязнь (или страх?) Бункер погрузился в эту тишину, позволил ей заполнить себя и вытеснить из головы все мысли, вгляделся, вслушался в нее, как в жуткого призрака, к которому обречен привыкать…и болезненно вздрогнул, когда на ПДА с громким писком упало сообщение. Этот звук как брошенный в стекло камень, разбил тишину, согнал с места пойманного призрака, так и не позволив ему разглядеть его подробнее.       Недовольно ворча себе под нос, Бункер встал от печи, пошел искать наладонник. С одной стороны он был рад тому, что его странную медитацию прервали — черт пойми, до чего бы он так досозерцался, а с другой ему было досадно — любопытно же…до чего бы он мог досозерцаться.        Оказалось, писала Сулема. Говорила, что добралась благополучно, что у Доктора в лазарете сидят два раненых фанатика и потрепанный в аномалии кровосос, молча смотрят друг на друга и, кажется, друг друга понимают — Бункер даже усмехнулся, представив себе эту картину. Ещё писала, что возни с кровососом в самом деле много, потому что в отличие от монолитовцев, он просто так к себе никого не подпускает и определенно не любит уколы. У Бункера промелькнула мысль о том, как мутанты понимают, что у Доктора можно получить помощь, но он не успел ее поймать и додумать. Дочитал сообщение напарницы — в конце она обещала ему принести минерального клея для ремонта обуви и спрашивала, как он себя чувствует.       Говорить и писать много ему не хотелось — трудно было вместить в одно сообщение то, что он успел передумать и перечувствовать за прошедший день, потому он коротко отписался, что в порядке, поблагодарил за то, что она отписалась о прибытии и отложил ПДА. Мысленно усмехнулся, и снова прислушался к себе — чертова баба… Даже будучи на расстоянии она умудрилась отвлечь его. Но он все же был рад этому. Ее сообщение сработало как белый свет, чеснок и святая вода вместе взятые — выгнало разом всех призраков из его убежища. Не переставая усмехаться и чувствуя где-то под сердцем уютно свернувшееся тепло, Бункер очередной раз подумал о росомахе в норе. Сытом, спокойном росомахе, который знает, что его росомаха сидит где-то в другой надёжной берлоге и думает о нем.       С этой мыслью вернулся обратно к печи. Сел на прежнее место и долго еще сидел вслушивался и проникался охватившим его ощущением — он не одинок. Сейчас один, рядом нет никого, но о нем помнят. О нем беспокоятся. И его будут ждать, случись наоборот ему быть не дома. Понимание этого согревало сердце и делало его временное одиночество ещё более сладким.       Чертова баба…как она так умеет?       А ночью, через пару часов после того, как он уснул, начался выброс. Сильный, мощный — убежище заходило ходуном так, что он подскочил с постели и кинулся на пол, ближе к выходу, подальше от полок со всем своим имуществом, которое могло обвалиться на голову. Отключился где-то на первых двух шагах до места назначения, повалился на стол, а когда очнулся после выброса — не мог понять, почему лежит между ящиками койки и стола, и почему правая половина лица у него стянута будто коркой засохшей крови.       Разбил бровь в падении. Понял это, когда немного оклемался, перелег на ящики и наткнулся ладонью ПДА. Взяв его в руку, увидел в темном экране собственное отражение, чертыхнулся. Поскреб щеку пальцами, отложил наладонник, ещё немного полежал. Начало знобить. Он заерзал, вытащил из-под себя одеяло и завернулся в него, чувствуя, что вставать и что-то делать страшно не хочется.       ПДА под боком снова чирикнул.       Он нащупал его, достал, открыв один глаз, посмотрел, чего там. Сообщение о том, что выброс начался, потом кончился — их он не слышал, а последнее было некрологом какому-то сталкеру с прозвищем Медведь. Бункер удручённо фыркнул. Так всегда. Это нормально. Один — ещё не много.       Потом открыл диалог с Сулемой и написал ей: «Ты есть живой?».       Знал, что у Доктора подвал крепкий, знал, что Сулема на ночь глядя вряд ли куда потащится бродить по Зоне, но все равно написал. Отправил, плотнее завернулся в одеяло, зажмурился — немного мутило и кружилась голова. Нормально после выброса. Почувствовал, что это кружение в голове его куда-то уносит, уволакивает, а у него и желания сопротивляться нет. На секунду всполошился, что не услышит сообщения, но потом пришла другая мысль. Тяжёлая, большая и странно мягкая, как серый лесной дух, расселась у него в голове и заняла собой все место: связь хреновая. Помехи после выброса. Сообщение может дойти не скоро.       Он не стал ей перечить. Закрыл глаза и отключился ещё не менее чем на полчаса.       Когда проснулся — ощутил, что кожа на лице уже чешется до одури, нехотя встал, поплелся к умывальнику — надо было умыться. Самочувствие почти вернулось в норму — Сулема еще не заменила ему убитую Шуховым искру на подаренную, и он носил последнюю на шее как амулет. Без нее ощущал себя так, будто мозги голые и выбросы переживал тяжелее, с артефактом же и дома, в бомбаре жёстких отходняков у него не было.       Умываясь, заглянул в осколок зеркала и несколько секунд поразглядывал себя — он даже выглядел вполне нормально, если не считать разбитой брови и невымытых потеков крови возле уха и в бороде. Пока старался их отмыть, пришло новое сообщение — он опять дернулся от его звука и оторвался от своего занятия. Вытер руки огрызком детского тканевого одеяла, взял наладонник, увидел новую кучу сообщений. Четыре некролога на неизвестные имена — вот это больше похоже на местную правду, — и письмо от Сулемы.       «Я нормуль. А ты? У нас кровосос сбежал. Сдох, наверное, на улице»       «И я нормуль. Кровососу зьемля бетоносвинцом. Нье выходйи с Доктор из дому до полдень. Пусть аномалий подохнуть» — ответил и отправил, чувствуя слабую улыбку на губах. Они оба и так знают это, зачем написал? Глупо же…       «Черт с ним, с кровососом, Сулема. Их ещё наплодится. А тебя с Доктором мне никто не заменит». Подумал следом и поймал себя на том, что мысль эта оказалась для него неожиданной. Такой простой и в то же время неожиданной, потому что раньше он этого не мог себе высказать. Не мог себе в этом признаться.        Еще некоторое время он постоял немного оглушенный этим пониманием, потом пошел отмываться дальше.       На утро следующего дня взялся наводить в убежище и возле него порядок. Осторожно выбрался на улицу, огляделся — на первый взгляд аномалий поблизости не было. Вспомнил о засунутом в бочку дохлом мутанте, прошёлся вокруг насыпи, высматривая термические аномалии, нашел одну, но это его не обрадовало. Ловушка была расположена слишком близко к навесу с дровами. Если активизируется, то полыхнет все и его запасы топлива на несколько месяцев накроются медным тазом за пару минут.       Из-за этого пришлось отложить мутанта подальше и заняться перемещением поленницы. Даже если он не будет трогать аномалию, она все равно может активироваться — они имеют такое зловредное свойство самостоятельно срабатывать время от времени.       Ругаясь себе под нос, он полез обратно в убежище, взял там топор, лопату, выбрался наружу, и, не желая растягивать дело надолго, стал быстро расчищать от поросли кустов место немного дальше от имевшейся дровницы. Сначала вырубил все и освободил площадку, потом начал переносить дрова. Нужно было вытащить все нарубленные чурки и ветки из-под навеса, разобрать его, выкопать столбы, потом перенести все дальше, закопать и сложить обратно. Работа эта заняла у него два дня, и все было бы хорошо да спокойно, если бы не дружки дохлой твари, от которой он никак не мог избавиться. Они прибегали.       Один раз, когда он уже выкопал столбы для навеса со старого места и сел немного отдохнуть. Вылезли из-за убежища. Автомат он не успел схватить, да и толку было мало на ближней дистанции, поэтому ему пришлось отбиваться от ротатых жаболюдов тяжёлым, сучковатым дрыном из какого-то очень плотного дерева. Одному он сразу попал по черепушке, от другого отмахнулся, когда тот летел на него в прыжке. Страшным ударом раздробил ребра, грудину и ещё черт знает что, монстр отлетел в сторону, сипло заскрежетал, задергался и выпал из действия.       Третьего нагнал возле сарая. Увидев гибель сородичей, тот решил удрать, но Бункер в ярости, не желая отпускать паразита, швырнул в него тем самым дрыном. Попал, сбил с ног, но не убил, подбежал, подхватил с земли свое импровизированное оружие и тогда уже уложил окончательно.       — Тьфу, говнюки! Так скоро на целое кладбище вас тут насобираю. — Проворчал недовольно, пошел к предыдущему недобитому и тоже прикончил его. Достал самого первого из бочки, подтащил на место, где была поленница. Огляделся. Дрова и части конструкции он успел перенести в сторону от аномалии и теперь по близости не было ничего, что могло загореться. Можно было отправлять гадов в последний путь.       Он осторожно подошёл поближе к термической ловушке, пригляделся к грунту вокруг, стараясь определить радиус действия. Длинное, неправильной формы, пятно сырой земли примерно в метр длиной исходило теплом и паром — это самая горячая часть. Ещё плюс полметра на всякий случай, чтобы не влезть в сам факел. Прикинув безопасное расстояние, Бункер приволок трупы еще ближе и по очереди зашвырнул их за руки и ноги в аномалию. Она оказалась шире, чем он предполагал, поэтому горячим воздухом ему обожгло лицо и опалило ресницы.       Из-за этого остаток работы по укладыванию дровницы он проделал облепленный пластырем и тонкими полосками битумных лаптей. Кожу под ними жгло и саднило, на скуле и щеке, какой он был повернут к аномалии в момент срабатывания, вспухли мелкие, желтоватые волдыри. Не смертельно, но противно. Пока таскал и укладывал дрова — содрал несколько, пришлось спускаться в убежище, промывать все и заклеивать заново.       К вечеру второго дня основная работа была закончена. Уставший, но довольный он спустился в убежище, кое-как поел, вымылся и повалился на ящики отдыхать. Немного почитал новую книгу по радиотехнике, которую откопал в местной сети, и уснул. На утро проснулся рано, со странным, остро-щемящим чувством в груди и горле. Полежал немного, пытаясь понять, что случилось и что его беспокоит, потом осторожно сел, огляделся. Помещение, привычная обстановка, живая тишина. Побитая жизнью куртка Сулемы рядом с его собственной на гвозде у выхода, ее ящики в изголовье его постели. Все как обычно.       Он тяжело вздохнул, зажмурился и…вспомнил, что его так растревожило. Очередной яркий и отчетливый сон. Он видел в нем Сулему.        Те их дни в доме на болотах после его стычки с со стаей собак. Он еле выкарабкался тогда. Без ее с Доктором помощи не смог бы ни за что. И потом очень долго приходил в себя после случившегося. Помнил, как напарница согревала его, когда его организму не хватало сил поддерживать нормальную температуру, как ухаживала за ним что за ребенком — меняла повязки, таскала горшки, потому что он из-за ударного лечения артефактами и инфекции был страшно истощен и какое-то время даже встать не мог с постели, как отпаивала по очереди с Доктором его жидкой едой, а потом, когда он уже немного оклемался — помогала мыться в бане.       В его сне она сидела рядом с ним, смотрела на него с сострадающим выражением на усталом лице, поглаживала по волосам, плечу, трогала его лоб, брови, щеки, что-то говорила, но он не слышал. Тогда она легла рядом с ним и обняла его через одеяло, которым он был укрыт. Прижалась к нему, что-то ещё говорила, но он не помнил слов. Он понял только, что ей страшно, сам хотел успокоить ее, но голос не слушался. Он тогда и в самом деле долго не мог говорить.       А теперь он понимал ее. Знал, что она чувствовала, потому что сам так же хотел обнять ее после того отравления злосчастным пайком от наемников. Он боялся, что она не оправится и не знал куда деваться от озверевшего чувства вины, прогрызавшего ему душу. Это его пытались отравить. это он должен был съесть тот паек, а не она.       Черт его задери…       Он поймал себя на мысли о том, что вся их жизнь — череда почти смертей и возвращений. Долгая, тягостная, одинаковая и…болезненно-восхитительная. Может, потому что именно вблизи от смерти жизнь ощущается многим ярче? Или потому, что у них теперь есть кому возвращать и к кому возвращаться?       С чувством щемящей грусти Бункер встал с постели, поплелся к водоочистной установке. Набрал воды, напился, огляделся…       Мать его так! Да он… скучает! Он скучает по ней, как бы она его не доставала и как бы не хотелось ему побыть в одиночестве.       Осознав это, он криво усмехнулся.       Что ж. Похоже, Сулеме удалось реанимировать в нем того человека, каким он был очень давно. И теперь этот человек, как и Бункер после нападения собак, слабый, разбитый, медленно возвращается к жизни. Пэр Канканранта. Шведский музыкант, охотник и…сталкер. Разносторонняя личность, твою мать!       Он мрачно хмыкнул, снова чертыхнулся. Хватит. Что-то он слишком ударился в лирику, а это обычно ни к чему, кроме жестокого похмелья, не приводит. Надо возвращаться в реальность. Что ему ещё нужно было сделать?       Тряхнув головой, он огляделся. Что он хотел бы ещё сделать?       Убраться в убежище. Ему не нравилось, что в нем творилось: чистые вещи были свалены в кучу на ящиках возле железных шкафов и занимали дохрена места, пол затоптан, под столом рассыпана селитра и мелкие метизы, в углу возле выхода два мешка с тряпьем, которое осталось от их с Сулемой старой одежды и пустые цинки из-под патронов, которые у него не доходили руки выкинуть наружу… Нужно было навести порядок в этом всем, а после — себя привести в божеский вид, а то зарос уже как троллева мочалка.       Не желая откладывать эти дела в долгий ящик, он перекусил бутербродами с горячим чаем и принялся за работу.       Сначала растопил буржуйку, поставил в небольшой кастрюле греться воду, потом рассовал по ящикам и полкам чистую одежду, повыносил хлам наверх: отнес в аномалию тряпье, которое уже никуда не годилось, цинки от патронов составил в штабель под стену сарая — они со временем шли в дело для хранения артефактов, всякой мелочи вроде болтов и мелких деталей, смешивания разных составов, герметика, краски… в общем, расходились понемногу.       Потом вернулся в убежище. Разобрал стол, поднял наверх с пола все ящики, травяным веником вымел все полы, углы и щели, потом притащил сверху ведро, налил горячей воды, щелока из золы, хотел было разлить все по полу, чтобы отмокло, но передумал — сырость будет неимоверная в бомбаре. Взял тряпку и принялся отмывать потресканный бетон пола.       Когда закончил и вытащил в канистре наверх последнюю грязную воду — было далеко за полдень, но ему спешить было некуда. Он спустился обратно, кинул ещё воды нагреть для себя, и пока она грелась, расставил по местам ящики да сложил и вымыл стол.       Потом вымылся сам. С удовольствием, долго оттирал себя до красна жёсткой лыковой мочалкой с дегтярным мылом, потом облился водой и вытерся. Переоделся, убрал за собой воду, подался к умывальнику. Там в ящике рядом достал старые советские ножницы, хмыкнул — его не переставала удивлять надежность некоторых вещей, которые были сделаны в то время. Достаточно было их вычистить/наточить/смазать/ покрасить — они продолжали работать, как и положено, будто не валялись годами в заброшенных домах или под открытым небом.       Примерно полчаса у него ушло на то, чтобы остричь совсем уже отросшие волосы и бороду, хотя обычно он справлялся быстрее. Копаясь возле осколка зеркала, он то и дело останавливался, вглядывался в свое отражение. Что пытался увидеть там?       Того, кем он был раньше?       Но…ведь он никем другим никогда и не был. Все то же лицо, те же черты, те же глаза… Тоббе когда-то давно, в прошлой жизни говорил, что он, Пэр, выглядит и ведёт себя так, будто живёт не в благополучной Швеции, а где-то в постапокалиптической пустоши. А если так, то, получается в самом деле в нем ничего особо и не изменилось… Внешне — наверное, да. Хотя нет. Шрамы по телу да сетка морщин вокруг глаз и на лбу, жёсткие складки у рта добавились отражением его жизненного опыта.       А в остальном…неужели он всегда был таким? Пэр Канканранта? Всегда был в душе тем, кого здесь называют сталкерами? А Бункер жил в нем даже дома, а в Зоне не переставал быть тем шведским музыкантом?       Тьфу, холера! Это уже диагноз…       Бункер ругнулся и выпрямился от зеркала, зачем-то посмотрел на свои руки. Или не диагноз? Или это осознанно все было? Зачем он так старательно разделял две части своей души и старался убедить себя в том, что первая, изначальная погибла? Может, это очередной защитный механизм, позволявший ему делать то, что Пэр себе не мог и представить? Убивать. Мародерствовать. Выживать в таких ситуациях, в каких обычный человек из цивилизованного мира давно бы сдался и погиб? Доктор, наверное, объяснил бы это так.       И его дикие перепады настроения, и тоску, и увлечения и ещё много чего, что казалось ему самому странным и нелогичным можно было бы объяснить этим защитным механизмом… В спокойной обстановке он отключался или уменьшал контроль, и тогда он вел себя как прежде. Как шведский музыкант родом из далёкой деревни.       С непонятным, горьким, но светлым чувством Бункер вздохнул и снова глянул на себя в зеркало. Черт возьми…что бы это ни было — это подтверждение того, что он живой, мать его так. Живой. Пэр Канканранта.              Чувствуя какую-то злую радость, задор, он понял, что хочет ещё что-то поделать, куда-то деть нахлынувшую энергию, побродил по убежищу, перебрал свою постель. Залез за ящики, вытащил навесные карманы и разложил там все по порядку.       Пока раскладывал — нашел среди вещей измятый листок бумаги. Развернул, вгляделся и длинно выругался. Это был тот список бесполезных примет из видения, которые он составил. Когда только он успел выбросить его, причем за ящики? Он никогда не выбрасывал туда мусор. Хотя… пока они Сулемой воевали на его постели, он свободно мог туда завалиться.       Пробежав несколько раз глазами свои корявые заметки, Бункер тяжело плюхнулся на край стола и застонал.       — Мать моя радиация! Как можно быть таким придурком? — Он с досады даже хлопнул себя ладонью по лбу и встряхнул лист. — Вот же оно!       Среди всех записей примет окружения, одежды и снаряжения, какое он смог вспомнить, была жёлтая бирка на нагрудном кармане у Сулемы. А жёлтые бирки примерно неделю назад назад начали выдавать учёные стакерам-одиночкам, которые выполняли их задания. Из-за обострения вражды между долгарями и свободными многих одиночек никто не хотел пускать к себе на территорию, опасаясь шпионов, а учёным это портило многие планы. Тогда они придумали выход — стали выдавать жёлтые бирки с индивидуальными номерами и маячками каждому, кто отправлялся по их заданию на территорию Долга или Свободы. Дурацкая затея, но и долгари и фримены и нейтралы с нею согласились.       Значит, то, что привело их к погибели в его видении было связано с заданием от учёных. И, возможно, происходило где-то на подконтрольных группировкам территориях. И, к тому же, должно было случиться в недалёком будущем.       Спохватившись от этой мысли, Бункер кинулся к ПДА.       «Я понять, тьйего быть в видений! Нье бери заданий у утьйеный и у Доктора для утьйеный! Никаких! Хотя бы до конца зима» — лихорадочно написал Сулеме и отправил. Снова вскочил, не в состоянии сидеть на месте, выбрался наверх, прихватив по дороге автомат, вышел из сараюхи над убежищем — на улице моросил дождь. Черт. Ну, что это за зима?       Прошелся у аномалии, проверил, ничего ли не рассыпалось после перемещения поленницы, сжег оставшийся мешок с мусором. ПДА во внутреннем кармане упорно молчал.       Он прождал до вечера и, когда извел себя ожиданием до того, что был готов сам идти к Доктору, пришло сообщение.       «Бункер, что бы ты там не понял — я в ближайшее время никуда не дойду и никаких заданий выполнять не смогу». Под сообщением от Сулемы было прикреплено фото. Бункер открыл его, подождал, пока подгрузится и… облегченно выматерился. Полуголая ученая смотрела на него с привычной кривой ухмылкой, а правое плечо и часть груди у нее были перевязаны.       «Тьйего с тобой?»       Он написал ей и отправил письмо, а сам с силой закусил губу, понимая, что ответа возможно снова придется ждать долго. В голове заметались мысли: что случилось? На них напали? Кто-то вломился в дом Доктора и была перестрелка? Или неудачный эксперимент? Что-то взорвалось? Или…или это фанатики, которые у Доктора лечатся, слетели с катушек и попытались убить ее?       Бункер застонал от боли и понял, что прикусил себе губу до крови. Черт! Со своей подозрительностью он сам себя доведет до психоза. Усилием воли он заставил себя отложить ПДА, сделал пару глубоких вздохов и попытался сосредоточиться на чем-то другом — не успел. Наладонник пискнул, пришло новое сообщение.       «Наш потерянный кровосос вернулся утром. Приполз и свалился во дворе. Я хотела было оттащить его в дом, но это оказался другой кровосос. Просто похожий и тоже покалеченный. Ясен хрен он меня лапищей приложил, когда я попыталась его с места сдвинуть».       Бункер прочитал письмо и еще раз судорожно, глубоко вздохнул. Чертова баба! Он рассмеялся, чувствуя, как от спавшего напряжения у него дрожь покатилась по спине. Ну, как она так умудряется? На ровном месте вляпаться в такое дерьмо… Кем надо быть, чтобы до такого додуматься, а?       Следующая мысль припечатала его не хуже внезапного кирпича из-за угла «Его напарницей надо быть. Чтобы было у кого учиться, как искать себе приключений на задницу».        — О-ох, йавла квинна! Я надрать тьебе зад, когда ты вернуться! — Простонал он и написал ей то же самое.       Через несколько минут она ответила ему корявым смайлом из набора символов — в местных чатах он означал нечто вроде кукиша. Бункер долго смотрел на него, пытаясь понять, что это могло бы значить, потом усмехнулся, крепко сжал ПДА в руке и пробормотал:        — Дэто нормально…дэто есть нормально...