the city we became

_______hide______

Чтобы выжить в мертвом городе, нужно было соблюдать несколько простых правил. Первое — не допускать слишком громких звуков, которые могли бы потревожить покой. Второе — не привязываться; ни к вещам, ни к людям, потому что никогда не знаешь, когда они уйдут. Третье — никогда и ни при каких обстоятельствах не смотреть незнакомцам в глаза. Четвертое — во время погоста не зажигать огонь и оставаться в доме. Пятое — быть. Погостом здесь назывались долгие ночи, что неизменно следовали за короткими днями. После сумерек, когда на горизонте скрывалось красное солнце, промазав последним лучом по пыльному стеклу, а на небе не мерцало ни единой звезды, приходило Оно. Никто не знал, что конкретно Оно из себя представляло. Потому что тех, кто видел, оно забирало с собой. Некоторые поговаривали, что Оно обладало острыми клыками и двадцатью скользкими щупальцами, которыми душило своих жертв. Другие были убеждены, что Оно не имело толковой оболочки — эфемерное нечто, темнота — ничто, что поглощало в свои крепкие объятия и не выпускало никогда. Во время погоста мертвый город не спал. Он прятался. Они закрывали двери на массивные замки, строили баррикады из стульев; заколачивали окна и занавешивали их плотными шторами; они держали при себе ножи и охотничьи ружья. Кто-то предпочитал полагаться на талисманы. Кто-то, кто еще во что-то верил. Но они не доверяли — никому. Потому что здесь и правда — ни в чем нельзя было быть уверенным наверняка. Правила — то ли выдуманные жителями и временем, то ли надиктованные самим Оно, не гарантировали, что наступит завтра. Их придерживались из-за страха. И он был единственным, что их объединяло. Не бояться погоста было невозможно. Эта животная паника сжирала изнутри, не оставляя ни памяти, ни костей, ни пыли. Ничего, что можно было считать человеческим. Существовало ли Оно вообще? Никто точно сказать не мог. Сокджин каждую ночь слышал шорохи и ветер, слышал отчаянные вопли, доносившиеся из соседних домов и улиц. Иногда кричали совсем рядом, буквально за стеной. Их обветшалая трехэтажка дрожала и скрипела, словно больно было не им, а ей. Но ближе всего, прямо над ухом, тикали часы: стрелки ходили наоборот и крутились как сумасшедшие. Времени здесь не существовало. Он не помнил, как сюда попал — знал только, что пришел оттуда. Оттуда — это светящаяся электричеством большого города недостижимая полоса на горизонте. Их разделяло огромное море, что не переплыть ни на лодке, ни на катере, ни на пароме — пытались не раз, и каждый — на закате приставали к берегам их мертвого города. Он не имел ни стен вокруг, ни ограды. Ему этого было не нужно. Жалкие десять улиц с одной стороны отделял бескрайний лес, тропинки в котором приводили обратно, и песчаный пляж — берег с хлипким пирсом, попорченными рыболовными снастями и скрипящими досками под ногами. Все железо поела ржавчина, остальное — гниль и плесень. На их вспаханных полях лежала выжженная бесплодная земля. Мельница работала просто так. Просто так у них были и пустующие фермы с трупами скота, который выкосили мор и голод. Просто так днем выходили на охоту — в леса, где животина вымерла и разлагалась под иссушенными стволами деревьев. Все сдохшее, загубленное и завядшее никуда не исчезало. В какой кондиции лежало позавчера, в такой и вчера. И как вчера, так будет и сегодня. А как сегодня, то так и завтра. Вонь от этого стояла невыносимая, но со временем привыкалось. В конце концов, они должны были хоть чем-то заниматься днем, даже если притворяться — чтобы пережить погост. Просто так. Чтоб окончательно не сойти с ума. Погосты вытрясали всю душу. Если она когда-то у них была, то мертвый город заставлял распрощаться с ней очень быстро. Что он делал раньше? Что ему нравилось? Каким человеком жил, а не был — до того, как попал сюда? Сокджин не знал. Все, что он знал и помнил — это свое имя. Мертвый город стирал все эмоции. Оставались только страх и Оно, от которого невозможно было убежать. Рано или поздно, Сокджин уверен, за ними всеми обязательно придут. На его этаже — последнем — уже не осталось соседей. На втором жила престарелая пара и молодая семья. Первый населяли одиночки. Поговаривали, что если тебе повезло проводить погост с кем-то, то шансы на выживание повышались. Сокджин так не думал: он видел, как жили эти люди. Видел, как равнодушно отпускали своих собственных детей и супругов в жадные лапы Оно. Все потому, что подчинялись второму правилу — не привязываться. Перед страхом погоста они были равны. Казалось бы, следовало привыкнуть после первой сотни ночей, когда наконец сдаешься, перестаешь считать и на что-то надеяться. Казалось бы, должны были огрубеть, стать к Оно безразличными и спокойно принимать свою неумолимую судьбу. Но они запирали двери за засовы каждую ночь. Заколачивали наглухо окна. Держали при себе ножи и охотничьи ружья. И — с наступлением погоста — забивались в угол, корчились и прятались, потому что были слабы и жалки. Каждый раз как в первый. Каждый раз невидимая рука хватает за горло, по шее струится холодный пот, ребра схватывает в стальную клетку мурашек, ноги слабеют, становятся ватными и неповоротливыми. Бешено колотящееся сердце оглушительно резонирует с тиканьем часов, бьет по ушам. Блядские часы. Ты мог их разбить, закопать, выбросить, но они возвращались на стену вновь. Точно так же, как холодильник и кладовая заполнялись всеми необходимыми продуктами, а полки — хозяйственными товарами. Всем необходимым, чтобы выжить. Зачем? Почему они так отчаянно пытались спрятаться от Оно? У Сокджина не имелось ответа. С первыми лучами рассвета он заваривал крепкий ромашковый чай, дрожащими руками капал себе двойную дозу настойки из валерианы и отправлялся спать. Спал он чутко и плохо, снились кошмары — размытые лица, расслоившиеся эхом голоса, протянутые по бокам мертвые ладони. После того, как просыпался — удочку через плечо и вперед, рыбачить. А на закате — обратно домой, чтобы успеть закрыться в квартире до сумерек. И снова, и снова, и снова. Замкнутый неразрывный круг привычной рутины. Стук в дверь. Сокджин нехотя приоткрывает опухшие глаза и зевает. Сегодня ему снилась весна; там цвела вишня. Здесь их не водилось. Здесь ничего не цвело. Откуда тогда такая уверенность, что это именно она? В мертвом городе времена года вообще не менялись, стояла вечная осень: частые дожди, редкое солнце, сырость, большие лужи, втоптанные в грязь гнилые листья. И ранние заморозки, так что одеваться надо тепло, чтоб не простыть. — Сокджин? — глухо доносится из-за двери. Местный офицер полиции, инспектор Чжао, патрулировал улицы и пытался вести отчетность. Тоже — просто так, чтоб не сойти с ума. — Да иду я, иду, — Сокджин скидывает тяжелое одеяло и морщится. Тапки так быстро не найти, поэтому приходится ступать босыми ногами по холодному полу. Сквозь приоткрытую дверь в квартиру забирается неприятный сквозняк. — Как радостно, что вы все еще с нами, — гнусаво пропевает инспектор Чжао; его натянутая улыбка дрожит. Тот еще психопат, если так подумать, но кто из них теперь не? — И вам не хворать, — Сокджин недружелюбно отмахивается. В глаза друг другу они не смотрят. — Вы на выходе осторожнее, не поскользнитесь, — услужливо подсказывает господин Чжао и уходит. Какой же он все-таки странный. Если бы имелась возможность, то не связывался бы ни в жизни, но тут, видите ли, долг, обязанности и все такое. Сокджин закрывает за ним на три оборота ключа — привычка. Смысл предостережения он понимает уже после, когда надевает высокие резиновые сапоги, куртку, дождевик и берет свою удочку. Ведро не берет, оно уже давно пылится в углу — какой смысл, если клюет только мусор, а вся рыба всплывает на поверхность вверх брюхом? На первом этаже прямо перед выходом растекается огромная лужа крови. В ней — плавает непонятная розовая каша, по консистенции больше похожая на свежие бульгоги, но Сокджин быстро понимает — мозги. Это зрелище он видит уже не первый раз, а потому даже не удосуживается посторониться — ступает прямиком по центру. Под подошвами неприятно чавкает. Так вот почему в прошлый погост слышал, как кто-то поднимается к нему на этаж — не показалось. Он гадает: кто же на этот раз сбросился? Вряд ли кто-то со второго, там все держали в семье. Должно быть, такой же, как он. Одиночка. Все рано или поздно через это проходили. Отчаяние и безысходность доводили до края, и они через этот край охотно перешагивали. Им всего-то хотелось, чтобы все поскорее кончилось. Всего-то — не быть съеденным Оно, но прекратить этот вечный, безвыходный кошмар. Не прекращалось. Ты помнил боль, на теле оставались отметины и шрамы. Но раз за разом просыпался; просыпался днем, в ожидании погоста. Это почему-то решили скрывать. Хотя, казалось бы, чего тут стыдиться? Уж не того же, что ты оказался слишком слабонервным и не выдержал. Они прятали это за одеждой и повязками, перебинтовывали и закрашивали. У инспектора Чжао, например, под фуражкой была дыра в затылке. А может, и не одна. Когда он поворачивался спиной, то его белый воротничок всегда алел жирными каплями бордовой крови. Ну а что? Табельным оружием пользоваться легко, да и никто недостачу пуль не заметит. Некоторые уходили в лес, чтобы окоченеть от морозов. Другие топились в море. Третьи вешались у себя дома, в укромном углу. Но, как показывала практика, многие предпочитали почему-то сбрасываться с крыш домов или внутри — с лестничной клетки третьего этажа. Каждый дом был одинаков. И в каждом оно повторялось. По дороге до пирса Сокджин встретит еще много таких свежих следов. Были здесь и те, кто не останавливался после первого безуспешного раза. Они думали, наверное, что если это делать постоянно, то может быть оно и получится когда-нибудь. По теории вероятности. Но теория вероятности здесь не работала. Сокджин, благо, понял сразу. Это был сотый погост, тот самый, когда статистически они все переставали считать. Он заперся в ванной и молча вскрыл себе вены бритвой. Думал тогда, что это невыносимо и больше продолжаться не может. Стоит ли говорить, что оно продолжилось? Крови налило много — потом пришлось отмывать и ванную, и пол. Им всем суждено было исчезнуть вместе с Оно. Никакой помощи извне: они отрезаны и отчуждены, недаром же в мертвом городе. С соседями, хоть и не дружили, но все равно заочно знакомились. Перебрасывались иногда парой фраз, избегая зрительного контакта. Кто-то любил делиться местными сплетнями, даже завел отдельную газету. Как итог: все всё про всех знали, и коллективно осуждали, если просачивалась информация, кому именно в погост не хватило терпения выстоять. Идиотизм. Сокджин в этом не участвовал, предпочитал держаться в стороне, а потому — всегда носил длинные рукава. Меньше слухов — меньше головной боли. Не хватало ему стать местной звездой. Звезды, как ему помнилось, сияли ярко. Он их здесь не видел, но точно знал, что любого большого света стоило избегать. И… Знакомый пейзаж окраины почему-то странно кренится, горизонт заваливается. Сокджин летит вниз. Слишком поздно понимает, что крепко задумался — банально споткнулся о камень. Не удержав равновесие, он прикладывается лбом о раздолбанный асфальт. — Твою мать, — шипит, прижимая ладонь, и чувствует сразу — тепло, горячо даже. Пальцы скользкие. Значит, ушиб кровоточит. — Вы в порядке? — доносится подозрительно обеспокоенный голос. И слишком громкий, Сокджин аж отвык. Наигранный потому что, ну точно. Приехали. Вот тебе и отсутствие слухов. — Да, — Сокджин обтирает лоб рукавом дождевика. Безуспешно: по полиэтилену кровь только размазывается, но не впитывается. Отлично, теперь подробное описание его комичной рожи будет заголовком завтрашнего выпуска. После списка номеров квартир, конечно пустующих. Потому что туда заглянуло Оно. — Помощь нужна? — Нет, — огрызается Сокджин и поднимается на ноги, наконец обернувшись на звук. Незнакомец стоит… На заброшенной остановке. Она находилась за последней улицей, на пляже. Автобусы у них не ходили, поэтому она пустовала. Всегда. До сегодняшнего дня. В глаза Сокджин по привычке не смотрит, поэтому внешний вид может оценить лишь на половину лица — от кончика носа: забавная родинка, выразительная челюсть, сухие от ветра губы, острый подбородок. Из одежды: легкий черный бомбер, белая рубашка, джинсовые шорты до колена. Высокие носки и простые черные кеды. Два вывода: одет не по погоде, новенький. — Я вас здесь раньше не видел, — он ведет плечом, доставая из кармана куртки платок. Надо же все-таки привести себя в подобающий вид. — Может, не не видел, а просто не смотрел, — незнакомец пожимает плечами. Ага, понятно. Ну ладно, они и так слишком долго поговорили для тех, кто друг друга видит в первый раз, а у Сокджина рыбалка еще — режим нарушать нельзя. Он натягивает панаму пониже, чтобы спрятать ушиб, поднимает удочку, на которой во время падения сорвался поплавок, и идет к пирсу. Когда возвращается обратно, из-за туч выглядывает солнечный диск, посаженный опасливо близко к линии горизонта. В ответ на его красные лучи далекий город подмигивает электрическим светом. Незнакомец все еще на автобусной остановке. Сидит теперь, правда. Сокджин почему-то замедляет шаг. — Вы здесь кого-то ждете? — Ага, — незнакомец кивает. — Не помню кого, но помню, что пообещал дождаться здесь. — Скоро погост, — Сокджин устало прикрывает глаза. — Идите домой, этот ваш кто-то сегодня не придет. Быстрый взгляд мажет по облупленной зеленой краске на указателе. Обещания? Какая же эта чушь. На следующее утро Сокджин от инспектора Чжао узнает, что сбросилась-то госпожа Дё, жена господина Дё. Та самая престарелая пара со второго этажа. Не выдержала, что её время от времени поколачивают, чтобы разнообразить серые будни? Наверное. О незнакомце с автобусной никто не обмолвился, даже газеты. Этим же утром Сокджин снова с ним сталкивается на остановке. Ну как сталкивается, мимо проходит. Незнакомец сидит в той же позе, расслабленные руки на чуть разведенных коленях, расстегнутый бомбер. Только черные кеды промокли и замараны в грязи. — Сегодня будет дождь, — зачем-то сообщает Сокджин. — Я знаю, — возвращают хрипловатый ответ. — Одевайтесь теплее. — Спасибо, — губы неизвестного дергаются и искривляются в непонятной дуге. На щеках виднеются ямочки. Уже на пирсе Сокджин понимает, что это была… Улыбка? — Не пришел, — беспричинно информирует его незнакомец, первым обращаясь к Сокджину. — Мне жаль, — он абсолютно равнодушен. — Это ничего, — губы напротив снова ломаются в улыбке. Но голос звучит печально. — Кстати, я у вас с утра забыл спросить: как ваш лоб? Сокджин находит в себе оттенок удивления. Приподнимает брови. Он-то и думать забыл. — Не болит. Спасибо. С каждым днем одежда незнакомца становилась все более грязной и поношенной. Сокджин стал замечать в ней дыры, от бомбера вообще оторвался манжет — создавалось впечатление, что после своего дозора на остановке, этот странный человек убегал в леса и там валялся в овраге. А еще он был странным тем, что заставлял вспоминать эмоции. Они говорили немного. Пара вскользь брошенных фраз по дороге туда, пара — по дороге обратно. Сокджин следил за тем, чтобы не нарушать рамки допустимого. В основном это были разговоры о погоде, но иногда с языка слетало что-то другое. Например, он теперь знал, что незнакомца звали Намджун. А Намджун знал, что Сокджина звали Сокджином. Но уперто почему-то выдавал всегда короткое — Джин. Намджун знал, что Джин читает только первую колонку газеты, потому что в городских слухах не заинтересован. Джин знал, что Намджун даже в плохую погоду не мерзнет и любит дождь. А еще, кстати, пришлось его научить правилу о тишине, а то однажды Намджун засмеялся. Вот прям по-настоящему. В полный голос. Джин тогда думал, что его хватит приступ на месте и он точно оглохнет. Потом думал, что за ним придет в погост Оно. Если не за ним, то за Намджуном точно. Ничего из этого не случилось. Тогда пришлось смириться, что Намджун здесь — самый сумасшедший них из всех, хотя, вроде как, даже не пытался покончить с собой. Не то чтобы Джин спрашивал, просто старательно изучил все доступные открытые участки кожи. И — ничего. Царапины, синяки, ободранные ладони, сбитые костяшки. Подвох без подвоха. Но даже несмотря на то, что Намджун — главный сумасшедший, он все равно вызывал любопытство. Это Джин принял не сразу, но когда принял, то игнорировал автобусную остановку еще дня три. Думал, что выдержит и сможет, но не смог. Они снова заговорили. Теперь перед ним стояла сложная задача — правило номер два, которое пересекалось с пятым. Потому что интерес никуда не девался, он только рос, подкармливаемый желанием; за ним могла прийти и привязанность. А со всем этим кипящим котлом волей-неволей быть не сможешь. Начинаешь жить. И это страшно.

_______seek______

В этот раз Сокджин припозднился — слишком увлекся пересчитыванием дохлых рыб в море. Забавно, что их количество день ото дня не менялось, но он постоянно сбивался и все так и не мог решить, сколько же там их было на самом деле. Вода — неспокойная, волны вечно в монотонном движении, обманывают зрение. Хоть какое-то полезное занятие во время вылавливания пустых стекляшек и дырявых башмаков. Солнце не клонилось к электрическому свету далекого города, оно уже наполовину зашло. В животе неприятно дергало, разворачивалась тревога. Следовало поторапливаться, чтобы успеть до сумерек. Сокджин бежит трусцой, нервно посматривая по сторонам. Знает ведь, что до ночи еще как минимум оборот неправильных часов, но от липкого ощущения бдительной слежки отделаться не может. Когда просыпалось Оно? Спало ли оно вообще? Может, оно за спиной, готовится поймать его, сожрать его? Поглотить, не пережевывая. Так, что не останется и следа. Это как щелкнуть переключателем. Одно простое движение — и света больше нет. На остановке все еще сидит Намджун. Он крутит в руке спичечный коробок, сжимает между губ сигарету, словно ничего и не происходит. Как будто бы они не в мертвом городе, как будто бы не существует никаких пяти правил. Как будто бы не настанет совсем скоро погост. И как будто бы — в его мире не бывает страха. От чужого беспечного умиротворения кровь стынет в жилах. — Йа, — убавить громкость сбитого голоса удается с трудом. — Сейчас будет погост. Ты что здесь делаешь? — Все еще жду, как и обещал, — невозмутимо отзывается Намджун. — Привет, Джин. Это безумие. Как тут вообще верить своим ушам. — Ты больной совсем? Исчезнуть хочешь? — Уж как повезет, — Намджун пожимает плечами и достает спичку из коробка. Сейчас не время для бравады. Сейчас времени вообще нет. Оно близко, Джин понимает это по слабеющим ногам и тяжести в груди. Сердце сжимается так, что аж больно. — Йа! Да не придет он! — он не выдерживает, сквозя накатывающей истерикой. — Вали домой! Тут же прикусывет язык. Первое правило, дебил. Идиота кусок. Теперь их точно заберут. — У меня его нет. Джин выразительно чертыхается. Поудивляется он потом — Намджун, похоже, и правда спал в лесу в овраге, но следов обморожения не имел. Чем он питался вообще? Худой и длинный, как палка, но не истощен. Ладно, неважно… — Вставай, — он резко вцепляется за Намджуново запястье. — Пошли. — Куда? — не понимает Намджун. До чего же упертый козел. Джину надо о себе заботиться — и бежать со всех ног домой, пока ещё не поздно. — Проведешь погост со мной. О чем он думает? Зачем говорит? Не знает. Но абсолютно уверен, что об этом пожалеет. Когда они добираются до подъезда, Джин чувствует, как Оно наступает на пятки. Длинные путы, как языки раскаленного пламени, как тугие жгуты, сжимают за лодыжки. Ступеньки даются тяжело. Он не оборачивается. Заставляет себя идти и не останавливаться только потому, что рядом Намджун, которого он до сих пор крепко держит за руку. Единственный источник исчезающего тепла. Холодеющее нутро давит, грозясь пробить грудную клетку. Сокджину кажется, что вот сейчас его бесчисленные трещины наконец-то разойдутся, и сам он весь — расколется. Оно заберет не его, а лишь никчемные ошметки. Ключ в замок попадает не с первого раза. Дверь открывается тогда, когда Джин готов сорваться на крик. Но крик умирает, задавленный смятым бумажным комом еще где-то в горле, потому что Намджун оперативно налагает плечом с другой стороны и запирает их на три оборота. А второй ладонью зажимает ему рот. — Первое правило, ты сам говорил, — напоминает шепотом он. Глаза у него глубокие, взгляд острый и внимательный. И страха в них совершенно нет. Они сидят спиной к спине каждую ночь. В кривых тенях, соскальзывающих с занавешенных окон, Джину чудятся искаженные предсмертной пыткой лица тех, кто ушел. На полу под рукой неизменно лежит револьвер, снятый с предохранителя. Пуль там нет, но так должно быть спокойнее. На первом этаже остались трое. На втором — исчезла молодая семья. Господин Дё все еще поколачивал госпожу Дё. Новость о том, что Джин справляет погосты теперь не один, встретили с насмешкой и легким презрением: не надлежало двум молодым людям жить вместе; не нам судить, но мы обсудим. Джину было уже все равно. Хорошо, если они пережили ночь — потому что тот взгляд глаза в глаза он запомнил навсегда. Он не знал, почему Оно решило проявить милость. Однажды Джун едва не поджег сигарету в разгар погоста; Джин понял, что происходит что-то не то по звукам чиркания коробка. — Ты с ума сошел? — он толкнул Намджуна плечом и аж сел вполоборота. — Правило номер четыре, никакого огня. — Не все ли равно теперь, — Намджун тряхнул головой. Действительно — не все ли равно. — Ты все еще у меня в гостях, — Джин с силой сжал Намджуна за острый локоть. — Джун-а, прекращай. — Какую там по счету ночь? — услужливо подзуживают вместо нормального ответа, промазывая загрубевшими кончиками пальцев по тыльной стороне Джиновой ладони, но не убирая ее с себя. Он теряется. Миг внезапного тепла. Кожа к коже. Какой же Намджун наглец. Всплеск возмущения внезапно перебивает страх — и на какой-то неуловимый момент становится легче. Тупой смешок вырывается из груди, распарывая тишину, как игла. В окно заполошно бьется ветер. По вискам ударяет тиканье сломанных часов. Сокджин вспоминает, что ему должно быть страшно. Но спичку Намджун так и не зажег. Обычно он просыпался еще раньше Джина и уходил до патрулирования инспектора Чжао — у них не заладилось с первой встречи. Внезапному нежелательному сожителю, не указанному в перечне, местный офицер полиции не обрадовался. Назвал его беспечным и вообще — вы что, голубки? Намджун ответил, что давно подобного узкомыслия не видел и посоветовал почаще стирать форменную рубашку с содой, а то быстро пачкается. От такого беспардонного хамства инспектор потерял дар речи — замечать чужое желание распрощаться с жизнью в мертвом городе считалось моветоном. С тех пор Намджуна сторонились. На Джина косо поглядывали, но все так же фальшиво желали доброго утра и вечера. В любой системе, однако, имелись огрехи. Они с Намджуном спали на одной кровати, отвернувшись друг от друга, и друг друга не касаясь. Тем утром Джина укутало внезапное тепло. Не прохлада промозглого влажного воздуха, не холод пустой квартиры. Тепло. Оказалось, что во сне люди имели привычку двигаться. Какой же сюрприз. Голова Намджуна лежала у него на плече. Рука перекинута через оголенную грудь. Ноги спутаны. Когда Намджун спал, то много морщился. Напряженное лицо, зажатое между реальностью и грезами, транслировало сильный испуг. Тот самый, который в бодрствующем состоянии Джин так и не нашел. Ладонь дернулась сама, чтобы мягко прогладить по выцветшим волосам. В ответ послышался облегченный вздох, складка между бровей разгладилась. Намджун выглядел теперь расслабленнее. Спокойнее. Сердце дрогнуло и забилось как бешеное. Щеки прижгло и защипало. Джин не знал, что это такое. Вспомнил только, что ему опять снилась весна и цветение вишен. Намджун придерживался своей рутины, Джин — своей. Пускай они и жили теперь вместе, но все равно не нарушали собственного порядка. Намджун с утра до вечера караулил на автобусной остановке, сдерживая свое обещание, которое с самого начала не имело смысла. Потому что никто, кроме Джина, к нему не приходил. А Джин что? Он рыбачил, пересчитывая мертвых рыб. Все шло своим чередом. — Сегодня сбросился Ёнхва. Тот веселый парень с первого этажа. Прям мне под ноги, — Намджун в подтверждение показывает свои убитые, заляпанные в крови черные кеды. Давно пора уже выбросить, у них все равно был один размер. — Да, его мозги еще не отскребли от кафеля, когда я уходил, — Джин ведет плечом. От того, что это именно Ёнхва — самый жизнерадостный на всю улицу — становится не легче. Сейчас бы сигарету, а не вот это вот всё. Намджун будто бы догадывается без слов, молча предлагает. И сжигает всего лишь одну спичку, подкуривая Джину от своей. Тот кивает, всматриваясь в силуэт проснувшегося электрического города вдали. Недосягаемого. Желанного. Того самого, откуда они все пришли. Настоящего дома. — Мы ведь умерли, да? Пауза. Намджун жмет плечами. — Наверное. Это не новость. По-другому весь феномен кошмаров погоста не объяснить. — Интересно, это что вообще? Ад или лимб? — Откуда знать, — Намджун выпускает выпускает дым изо рта. — Мы ведь даже не помним, кто мы такие. — Ну, ты явно не такой, как мы. Ты на улице проспал больше сотни дней, а тебя так и не забрали. И ты не пытался это сделать сам. Нет, Джина такое не заботит совсем, личное дело каждого. Просто надо же знать, с кем проводишь минуты своей непозволительной слабости. Об этом они раньше не говорили. — Я не Оно. Пепел летит под ноги, разлетаясь колючими искрами по песку. — Я в курсе. Но ты и не боишься. — Просто знаю, что никуда не уйду, пока не выполню свое обещание. В горле премерзко горчит. Намджун отличался от них всех тем, что у него имелась цель. И на эту цель он опирался. — Если хочешь меня обозвать кем-нибудь мистическим, то давай не Смертью. Косы все-таки нет, — тупая шутка, нацеленная разбить Джинову скованную тяжесть. Как и всегда. — Тебе больше подходит Жизнь. Ему подбадривающе улыбаются. Сокджин отворачивается. Избегать зрительный контакт с каждым разом становится все труднее. Он не знает, как сможет быть, когда Намджун уйдет. Этот день обязательно наступит. Оставалось надеяться, что Джин будет первым. — Ёнхва сбросился снова, — уже буднично говорит Намджун. — Забыл тебе с утра сказать. Джин хмурится. Что-то здесь не так, уж больно зачастил. Такая периодичность настораживала. — Который раз подряд? — Он делает это последние тридцать погостов точно, — Намджун щурится, сгибая пальцы. — А до этого… — Ты не считал, — перебивает Джин и тут же поспешно отводит взгляд. Черт, отвлекся. — Пошли. Намджун кивает и осторожно цепляет его пальцами за запястье. За руки они не держались — не принято, но такие мимолетные случайные касания уже давно стали привычкой. Они вместе провели много ночей, делили быт и даже днем — вместе приходили обратно, чтобы успеть закрыться в квартире до сумерек. Поначалу Джун спорил, но Джин тоже — умел быть упертым, оказывается. Это и многое другое о себе он не знал. Но узнал — благодаря Намджуну. — Снова не пришел, — он покачивает головой. Джин осторожно задевает плечом. — Ну, ничего. Я тоже снова ничего не выловил. Уже в который раз он ловит себя на неясном, но оформившимся желании. Желании о том, чтоб тоже — его вот так кто-нибудь преданно ждал. Возможно, их всех ждали по ту сторону, в вечно неспящем и живом городе, который переливался гирляндой света на горизонте. Дразнящим напоминанием. Бельмом на глазу. Но они жили здесь, и здесь их никто не ждал. Столпотворение у их дома они замечают не сразу. Это странно — обычно все собирались в центре досуга и расходились задолго до заката. Сейчас, по примерным прикидкам Джина, до начала погоста оставалось чуть меньше трех оборотов спятивших стрелок. Намджун наклоняется поближе, опаляя кожу горячим шепотом: — Что они у нас забыли? Действительно — человек двадцать навскидку, и очередь дальше прячется в тени подъезда. Джин неопределенно жмет плечами, но на всякий случай держится рядом. — Доброго вечера, Сокджин! — лицемерно улыбается инспектор Чжао. — Пожалуйста, проходите. — Доброго вечера, Сокджин, — эхом отзываются стены трехэтажки. Людей и правда много. Кажется, здесь собралась вся их улица — вытянутые туловища, как всплески чёрной краски, облепляют стены и разделяются на две колонны, струясь вверх по лестнице. На каждой ступеньке — по человеку. Намджун косит взгляд на Джина, Джин ведет плечом, мол, не обращай внимания, пошли уже. Они поднимаются вверх в полной тишине. Когда добираются до своего этажа, то воздухе почему-то провисает ощущение напряженного ожидания. Таким полнилась их квартира, когда наступал погост. Джин старательно это игнорирует. Зря. В тот же миг раздается тонкий свист, и сзади в голову прилетает что-то тяжелое. По затылку тут же расползается болезненная волна, растекается теплым, липким вареньем. Пульсируют виски. В ушах — звон. Джин смотрит вниз. У его ног валяется увесистый серый камень, с одного края запачканный чем-то темным. Это его кровь. Намджун тут же оборачивается. — Кто это сделал? Джин не узнает его голос — подрагивающий, с надломом, но одновременно жесткий и злой. — Сокджин навел на нас беду, — за их спинами рисуется грузный силуэт инспектора Чжао. — Согласно моим записям, в последние погосты с этой улицы забрали сорок человек. Со всех остальных девяти — только десять. — Сокджин навел на нас беду! — возмущенно вторят стены. — Он привел незнакомца! — добавляют еще. — Ёнхва сбрасывается из-за вас! — поддакивают. Джин кисло морщится. Открывает было рот, чтобы утихомирить голословные обвинения и быстро юркнуть в квартиру, утянув за собой Намджуна, но… — Дай-ка я это одолжу, — говорит тот, и, не дожидаясь разрешения, вытаскивает револьвер из кобуры. Направляет его в потолок, умело щелкнув предохранителем, и без промедлений жмет на крючок. Гремит первый выстрел. Холостой, конечно, потому что в барабане пуль так и не появилось. Механическая отдача. Инстинкт самосохранения — это последнее, что оставалось от человека. В Намджуне, видимо, осталось что-то еще, но точно не ум. — Кто это сделал, — невозмутимо давит он. Теперь дуло револьвера смотрит прямиком на инспектора Чжао. — Какая разница, если вы виноваты сами, — глупо хихикает тот. — Вы же меня не убьете, вы не сможете… — Это мы еще посмотрим, — холодно заявляет Намджун и с резким наскоком бросается вперед. Толкает со всей силы ногой в грудь. Люди в ужасе расступаются; инспектор срывается с перил и беспомощно летит вниз. Слышится хруст костей. Кафель первого этажа снова замаран — в предсмертных конвульсиях корчится безликое поломанное тело, истекая собственной кровью. — Следующий подошедший спустится по лестнице таким же способом, — Намджун, кажется, даже не моргает. — Еще желающие? Их, очевидно, нет. Наступает кошмарная неразбериха: и в этой давке кричащих, вопящих и искореженных тел, Джин все-таки утягивает Намджуна в сторону их двери. Живой поток колышется волнами и буквально вдавливает их к стене, то и дело отбрасывая назад. Желает размазать и смять, как пустую консервную банку. Но они выбираются. Квартира еще никогда не казалась Джину спасением, таким нужным глотком свободы — вечная запертая клетка, где дышится теперь в разы лучше, чем снаружи. Очередной парадокс мертвого города. Намджун чертовски бледен и почему-то кошмарно слаб — едва не падает в попытке найти опору, но потом приваливается к стене, зажимая живот ладонью. Джин вглядывается в сумрак коридора. Из Намджуна торчит рукоять ножа, лезвие вогнано до упора. И рана, тонкая длинная рана поперек. Кожа распорота так зверски, что кровь уже давно залила одежду — безостановочно хлещет на старые обои. Черные потрепанные кеды, которые Намджун отказался менять на что-то вразумительное, промокли насквозь. Джину плохо, Джина тошнит. И от запаха, и от вида, и от всего вообще. Потому что Намджун и правда — стоит в растекающейся луже собственной крови. — А это… — Я не заметил, — Намджун хрипит. — Слишком много народу. Картинка перед глазами дрожит и трясется. Ломается с хрустом. Намджун оседает на пол. В мертвом городе не убивали. По крайней мере, публично. В семьях поколачивали обычно, как господин Дё госпожу Дё, но никто друг на друга не бросался. Потому что никто не знал, что происходило дальше с убитыми. Но все были уверены — они не обнулялись, как это случалось с теми, кто самостоятельно расставался с жизнью. Они медленно умирали, истончались и утекали. А потом за ними приходило Оно. — Что, больше не считаешь меня Жизнью? — Намджун ухмыляется из своего угла. — Как видишь, я тоже совсем не святой. Колени подкашиваются, заставляя рухнуть вниз. Сначала хотелось на Намджуна хорошенько накричать, но это было до того, как… Как… Он заставляет себя посмотреть на нож. Нет. Этого просто не может быть. Джин должен уйти первым. Намджун, к тому же… — Я тебе соврал, — горькое сожаление на пересохших губах. — Я никого там никогда не ждал. Джин прикрывает рот рукой, но из горла все равно вырывается полустон-полувсхлип. — Но… Почему? — Хотелось казаться интереснее, чем я есть. И понравиться. Тебе. Из груди потоком отхаркиваются неконтролируемые рыдания. — Ты дурак совсем, что ли, — сбито шепчет Джин, на коленях подползая ближе. Ну как тут злиться, если сердце вот-вот порвется на куски? — Эй, Джин-а, — Намджун прикрывает глаза. — Посмотри на меня. Джин смотрит. Он накрывает своей ладонью чужую, грязную и окровавленную, и снова чувствует соль от слез. Намджун размазывает их свободной рукой ему по щекам. — Иди ко мне, — зовет он. — Все будет хорошо. Пальцы впиваются в плечо, кончик носа к носу, одно разделенное дыхание на двоих. — Не уходи. Намджуна мелко потряхивает. Смеется, кажется. Какой же невозможный человек. — Ты хочешь узнать, как я выжил так долго на улице? Джин отрицательно качает головой. Нет, он не хочет ничего знать. Он хочет, чтобы Намджун остался, остался с ним. Как бы это эгоистично не звучало. — Ничего не говори, пожалуйста, — умоляет он. — Сохрани силы, Джун-а. Джин не знает, что он делает и зачем, но в порыве бескрайнего отчаяния его губы сами тянутся и вжимаются в губы Намджуна — шершавые от ветра, потрескавшиеся, и мокрые от чужих слез. — Я тебя обязательно дождусь. Намджун вкладывает ему в ладонь спичечный коробок. — Неизвестность — это то, чего мы больше всего боимся. А потом приходит Оно. И Джину страшно. Но не за себя, а потому, что он теряет единственного человека, которому смог доверять. Он видит, как из Намджуна уходят последние крупицы той жизни, что ему удалось сохранить здесь, в мертвом городе. Взгляд потухает медленно — серой тенью над ними нависает Оно, высасывая все до последней искры. Намджун умирает тихо. Больше в квартиру Джин не возвращается, там ему делать нечего. Он идет на остановку. В коробке лежат всего три неиспользованные спички. И открытый огонь действительно отпугивает Оно. Джина хватает на два дня. На третий он спичку не зажигает. Пускай в нем не было столько смелости, как в Намджуне, но и просто здесь быть, отчаянно хватаясь за жалкое подобие себя, ему больше не хочется.

_______spring day______

Проходит больше четырех месяцев с момента, как Джин просыпается в больничной палате и находит в кармане своей куртки коробок с единственной спичкой. Процесс восстановления после полутора лет коматоза оказывается неприятным, потому что жизнь до он помнит плохо. И совсем не знает, как его угораздило попасть под колеса автомобиля, за рулем которого оказался депутатский сынок, семья которого с радостью раскошелилась на хорошую клинику. Что угодно, лишь бы не шумиха. Слушать о прошлом себе со стороны было очень странно. Еще страннее — бояться ночей и спать с включенным светом. Раньше такого за ним точно не замечалось. Он раз за разом прокручивал в голове смутные воспоминания о мертвом городе, оставшиеся в нем не образами, а лишь отголосками слов. И твердым обещанием дождаться кого-то на автобусной остановке. Кого-то, кто был близок. Кого-то, кто умер у него на руках. Автобусных остановок в одном только Сеуле насчитывалось несколько сотен. По всей Корее — сотни тысяч, наверное. Но Джин с завидной упертостью все равно продолжал искать ту самую. Знал, что когда увидит, то точно поймет, что это она. В середине марта цветут вишни, но весны совсем не чувствуется. Джину вообще ничего не чувствуется, кроме оглушающей пустоты и тупой боли в висках — последствия временной потери памяти. Когда он проезжает на автобусе смутно знакомый пляж неподалеку от Ильсана, то его что-то резко дергает. Он сходит на следующей остановке. И нет, она не та самая. Ему все чаще казалось, что той самой вообще в природе не существовало. И все это — ему привиделось. Какой смысл ждать кого-то, если не знаешь ни лица, ни имени? Когда стоит перестать? Как будто бы Джин не искал. Как будто бы не пытался. Он обессилено падает на скамью и закрывает глаза. Скучалось ужасно. Так, что сжирало не только по ночам, но и днем. Так, что ни о чем другом думать становилось невозможно. Это все больше смахивало на одержимость, и эта одержимость не пугала, а изводила до тупого отчаяния. Возможно, тогда под колеса он ступил не случайно. Возможно, у него были причины. По щекам скатываются две скупые слезы. Джин уже привык, что они появлялись каждый раз, когда мертвый город звал. Какая, впрочем, теперь разница. Это все не имело никакого значения. Ему нужно было учиться жить заново, узнавать себя. Склеивать по кусочкам разбитую мешанину из абсолютной потерянности и иррациональной тревоги, что засела глубоко внутри. Какая, впрочем, теперь разница. Все равно никто не смотрит. Можно и не сдерживаться. — Извините, у вас огоньку не будет? — этот хрипловатый голос извне насильно вытягивает обратно. — Ага, — равнодушно отзывается Джин, даже не открывая глаз. Лезет в карман и отдает спичечный коробок. — Тут последняя, — доносится колеблющееся спустя долгую паузу. — Пожалуйста, — он отмахивается, невзначай обтирая щеки. — Можете оставить себе. Какая, впрочем, теперь разница. — Спасибо, — доносится по-доброму в ответ. — Приятно видеть, что кто-то тоже предпочитает спички зажигалкам. В нос ударяет терпкий запах табака. Джин морщится и все-таки приоткрывает один глаз. Незнакомец вроде что-то напоминает. Или кого-то. Нутро слабо откликается. Возможно, пересекались в Джиновом неизвестном прошлом, которое он забыл. — Мы с вами раньше случайно раньше не встречались? Незнакомец поворачивается к нему лицом. У него глубокий, цепляющий взгляд и смешная родинка на кончике носа. — Нет, — губы ломаются в мягкой улыбке. — Я бы вас точно запомнил. Джин с трудом выдавливает сухой смешок. — Я бы вас тоже. Дальше они сидят молча. Солнце кренится к закату. К остановке подходит автобус. Незнакомец поднимается со скамьи, точным щелчком отправляя потушенный окурок в урну. — Вы не едете? Джин качает головой. Выдает отработанную, уже на автомате слетающую с языка фразу: — Нет. Я здесь кое-кого жду. Не помню кого, но помню, что пообещал дождаться здесь. Незнакомец замирает. Они встречаются взглядами. На Джина смотрят пронзительно, словно ножом разрезают. Он теперь знает — это Намджун. Двери автобуса с шипением закрываются. На остановке остаются двое. Приходит весна.