Небо становится ближе

— Ну так и что мы идём? — Ну…скажем так, мы определенно не стоим, Гаврила, — ухмыльнулся Шура, считав «что» за «когда уже дойдем», а ворчанье — за усталость. Отпотели днём концерт, догонялись после безызящными напитками, а сверх того оба наростили мясца на костях, которое надо сейчас тянуть только вперед по широким улицам к все отчётливее видневшейся черной полосе большой воды. — Да заебался… — Терпи. Терпи и неси добычу. Видишь звезду вдали? — Нихуя я не вижу ничего, — космато покачал головой Миха. — А она есть. Идём к той звезде — там, насколько помню, выход к пляжу будет. Хотелось океана — а в Циско перло со всех сторон превшим асфальтом, автомобильной пердью да перегретой за день пылью, и только за плотными стенами запахов, да и то если ты парфюмер, можно было расчувствовать тонехонький, но гордый собой, настойчивый соленый дух, холодивший веки, сжимавший горло то ли в отчаянном желании приключений, то ли в тщетных попытках вернуться домой после оных. Топали уже полчаса — а по ощущениям часа два, и сколько не виделись, а все равно темы на разговоры постепенно стекали песком сквозь пальцы. Сплетни, жены, гитары, пьянки, сплетни, творческие победы, палки в колеса, сплетни, болезни, погода… Шуре припомнилось как они после школы часами трещали о каких-то совсем уж сюрреалистических концепциях: как деревья в снегах перетекали желейно в девчоночьи титьки, а те, в свою очередь — в космические корабли, а после и в майских жуков, читающих Кафку не с точки зрения безапелляционного кошмара беспомощности, а как единственно верный выбор существования — энциклопедию повседневности, если угодно. — Та звезда? Это ж маяк…фонарь какой-то? — спросил Миха, рукой указывая на шпилек, где и впрямь горело ярким фонарем, и на фоне бледно-серого дымного неба свет этот желтком растекался по пепельным облакам. — Та самая. Смотри, мы почти пришли. Миха, кажется, слегка повеселел. Бумажный пакет с бутылкой в его здоровенных руках выглядел несерьёзно, игрушечно — как одна штучка из набора тех ликерных бутылочек, которые Татьяна Ивановна из бухгалтерии задаривает Наталье Семёновне из отдела планирования на Восьмое марта с игривой полуулыбочкой, мол, не упейтесь только, крепкие. Но дело-то ведь не размере, а в том, что суть — синий джин бомбей, мечта юности, когда казалось, что в Англии все только и делают, что лакают джин бомбей в перерывах между лабаньем панк-рока и цитированием скетчей Монти Пайтона. Михе, может, и сейчас так кажется, кто разберёт — сам Шура с годами мысль эту отпустил бумажным корабликом в свободное плавание. Когда вышли, наконец, на темный, без толкового освещения загаженый городом пляж, Миха тотчас разнылся — на что тут смотреть, где тут садиться, что тут делать, Шура-а-а? — Ты смотреть пришел или приятно время проводить? — Ну а что тут приятного-то? Шура выразительно показал сначала на себя, потом — на пакет. — Компания, Гаврила, — назидательно начал он, — Компания и досуг есть основа добротного вечера и — будем надеяться — благополучного утра. — До-сук как раз далеко, — расхехекался Миха, и — катись, квадрат — уселся грузно прямо на гальку, — Но мне и не надо, — поспешно добавил он, выуживая бутылку. — Зачем нам бабы, мы лучше пить будем, — Шура мягко прищемился рядом. Миха укоризненно на него поглядел, отхлебнул из горла, выразительно поморщился, сложивши лицо в пару крепких складок. — Микстура, — хрипло бормотнул он, отирая губы, — Хуйня хуйней, ну. — Панки пили, Миша, — весело отрапортовал Шура, на что получил ещё один укоризненный взгляд, — Дай хоть попробую. Он забрал у Михи бутылку с пакетом, бутылку вложил в пакет — и тоже сделал смачный глоток. Так и есть микстура. Что ж, пусть лечит тогда, микстура эта. Стаканами никто не озаботился — да и куда, до последнего не знали, останутся ли в Циско или сразу надо будет катиться в закат. Но нет, отельчик выцыганили, значит, целую ночь на город в стиле диско можно было потратить. Миха, как про ночь узнал, то мигом заскучал, нахохлился — это ведь пить все пойдут (как пить дать, хехе), а ему пилось сейчас плоховато, с постоянными рисками как начать, так и не закончить. Шура, о таких приколдесах человеческого организма знавший не понаслышке, предложил не в бар, не в номер, а культурно, слегка — на пляжу с видом на ГолдЭн ГЭйт, Золотые Ворота, не хухры-мухры и не бирюльки. Миха идейкой как будто даже впечатлился поначалу, хотел было всех позвать, но тут уже вскобелился Шура. — Мы с тобой идем выпивать. А где больше двух выпивают, то что получится — пьянка получится. Нет, друг мой, давай-ка лучше количество наше останется строго утвержденным — ты да я, да мы с тобой. Миха слегка притух, глаза подопустил, но, судя по всему, никто из неприглашенных в обиде не остался — свои планы появились там ещё до того как Шура Миху в номере отыскал. Теплая ночь обнимала их обоих за плечи, со стороны воды шипуче давало по ногам. Миха расслаблено закинул голову наверх — волосы его придувало ветерком. — Хорошо сегодня отыграли. Только что народ в зале…ну это же не американцы, — хмыкнул он, дернув носом. — Ну сам-то как думаешь? — Так я же это…я же не спрашиваю, я и говорю — не американцы это! А надо, чтобы если приезжаешь, то чтобы на тебя публика местная шла. Вот тогда это правильно. А это…такое, блин. Имитация какая-то. Помнишь…как у Харсма, про рыжего человека. Там это…ну как его, блять… человек рыжий, но типа лысый, потому рыжим его называть…можно и не называть, короче. Но все равно называют, а лучше про него не говорить вообще. Шура сделал ещё глоток из волшебной синей бутылки и передал ее Михе. — За правильное ты отвечаешь, Гаврила, — спокойно сказал он, глядя куда-то вперёд, — Вы с Андреем. Вот и ведите куда надо. А куда не надо — не ведите. Вполне себе по Хармсу дорога. Так мы всегда и ехали, и нормально было. Миха скривился. — Да оно едет нормально, Шур, — веско сказал он, — Просто… Он долговато молчал, вперившись вдаль, где виднелся металлический скелет исполинского, облепленного светлячками огоньков моста — то ли подбирал нужные слова, то ли отбрасывал ненужные. Над ними, гадко крикнув, сколозью пролетела чайка, что заставило обоих слегка вздрогнуть, подумавши синхронно непечатное. — Просто вот оно, — Миха с нарочитой простотой постучал себя по сгибу локтя горлышком бутылки, — Оно же никуда не девается, понимаешь. Всегда, блять, со мной. Иногда зудит — думать ни о чем другом не могу. Хочется из тела вылезти, знаешь, как будто не моё оно, засранное всей этой…герычем, бухлом, блин. Чтоб не хотеть всего этого. Какое-то, понимаешь…тупость какая-то, дебилизм. Что принимаешь — хуево, что не принимаешь… Шура, пока слушал, вяло пальцем рисовал по песку Сида из «Ледникового Периода» — глаза подальше друг от друга, бимбой нос. Миха ему про свои неустройства «что с герычем, что без герыча» не первый раз уже рассказывал. Даже тон выработал особый для таких повестей, мол, сам-то не жалуюсь, но ты всё же пожалей. — А помнишь, как мы с тобой грибов пожрали впервые? — спросил он чуть подумав, вымалевывая Сиду широченную ухмылку. Миха как нахмурился, так и просиял. — Это в том скверике, что ли? Со статуями дам в собачках? Шура слегка удивился, хоть и виду не подал. Надо же, и впрямь помнит такое, казалось бы, ему незначительное событие. — Ага. Когда мы все рассчитали, план составили, как из скверика выйти, если что — и все равно потом… — Да помню, — перебил Миха, — Помню, что мы с тобой ещё такие — блять, хуе-мое, друг друга подстрахуем, а сами потом — вот по этим плиткам можно, по этим — нельзя скакать, а то умрешь, налево нельзя ходить, только направо, такое вот… Но выползли же все равно как-то — как из лабиринта Минотавра. — Ты меня вытянул. — А я думал — ты меня, — в голосе михином мелькнул интерес, — Как было-то вообще? Шуру он знал хорошо — за короткими фразами обязана быть история. Может даже и не одна. — Как было? — Шура почесал подбородок, сощурился, на Миху не глядя, — А так было, что накрыло меня, и я совсем уже не соображал, где реальность, а где грибы. И показалось мне, что если нам с тобой из скверика выйти, то наступит конец. Не просто приключениям нашим, а натурально конец всему. АрмагЕдон. Я ой как упирался. История подтверждений не знает, но, возможно, даже разрыдался. А ты меня за шкирку взял, под спину ладонь, и тихо — нога за ногой мы пошли. Сам что-то бухтел, мол, умрем, если вбок идти, а если ровненько, то и ничего страшного. Так и вышли. Так и вышло, — подумав, добавил он ни к селу ни к городу. Миха, в своих мыслях, ухмыльнулся — и тоже слегка пригубил. С воды пошел легкий смрадушек, от которого оба скривили носы. Шура задумчиво глядел на друга. — Миш, а ты вот случаем сейчас подраться не хочешь? — Чего-чего? — Миха аж подавился, — Удар по Бомбею у тебя там? — Нет, бомбей свой пока придерживаю, — размеренно, словно бы заученно отозвался Шура, — Просто мы в следующий раз ещё не скоро увидимся, я бы тебя на прощание обнял, но ты будешь смущаться и всерьез все это не воспримешь. А так…слегка. Как раньше, в школе. Для поддержания боевого духа. Миха, шуриной наотмашь честности ничуть не удивившись, всерьез начал обдумывать предложение, даже нос потёр, словно очки поправлял. — Я же тебя завалю. — Когда ты кого заваливал, Гаврила? — Да ну заваливал…сто раз заваливал! — Значит, так тому и быть, — рассудил Шура, — Но ты постарайся не заваливать сильно. Давай-давай, вставай. Бутылку только поставь так, чтобы не задеть. Нам, может, ещё джином раны завал…заливать придется. Шура мягко, пьяно улыбался — так же и Миха, но когда после короткой дурацкой стойки они друг другу вцепились в плечи, то улыбки исчезли, уступив место напряжённым, настороженным оскалам. Миха не наседал, больше оборону держал, Шура башкой вдавливался ему в грудь, пытаясь то ли повалить, то ли протаранить. Со стороны напоминало танец, где загнанных лошадей не пристрелили лишь потому, что те ещё порой по старой памяти взбыкивали и ржали. Шаг вправо, ещё шаг вправо по жесткой гальке, бесполезные, бессмысленные усилия, напряжённые мускулы, короткие стоны– лишь бы устоять, не упасть. Шура выдохся первым — чуть не повис на михиных руках, уткнулся носом ему в плечо. — Все уже? Шур? Хватит? Помотал головой от плеча не отнимая — нет, мол, не закончили. Так и стояли какое-то время, грузно дыша, ощущая тяжесть друг друга, после чего Шура не без трудов отступил, но улыбнулся как ни в чем не бывало. — Опять качаешься? — Да через раз. Через пять. Не хватает меня. Не знаю, Шур…ничего не… Миха устало выдохнул и сел на землю опять, хватанул бутылку. — «Но голоса тех богов, что верят в тебя, ещё звучат, хотя ты тяжел на подъем», — садиться Шура не стал, стоял морячком, всматриваясь вдаль. — Да блять, ну что ты это…! В том и дело, что нормально все, — Миха поднял на него злые глаза, — Нормально… а все равно…ну… — Тошнит иногда? — Тошнит. Невозможно тошнит. — Перестанет, — Шура положил ему руку на голову, пригладил слегка, — Перестанет со временем, Миш. Все дерьмо позади, ты не один — это, главное, помни. Ну и я, если нужен буду, то всегда дорогу к тебе найду, не прощаемся же. Лететь-то делов — возьму да прилечу, ещё не выгоните с Олькой. Перестанет, точно тебе говорю. Миха приутих и достал сигаретку. — Так ты тоже… Ничего же не поменялось, Шур. Я тебе всегда буду рад, ты же знаешь. «И ни единой звезды на небе загадать, чтобы так оно все и было».