Sucking a cigarette

От никотиновых палочек вздымаются молочные облака пара, оседая сизым инеем в пространстве шумной комнаты. За одноразками последовали сигареты, создающие затхлый запах, кислоту в лёгких и приятное чувство расслабленности, истомы телу. Просили курить на балконе, но спальня закрывается на ключ изнутри, высвобождая из задористого круга потасовки, текущую и беззаботную, пёструю сказку чужих лиц, алкоголя и прочего гнетения. Кислород подавно свернулся углекислым газом, невозможным к употреблению из-за духотени и мутени, которая смазывала взгляд, дальние тёмные уголки. Влад ощущает себя дурно слишком поздно, делая крайнюю затяжку, тушит осыпающийся край об пепельницу и застывает в моменте. Переосмысливает стрим, его мимолётные кадры с определенным характером, то-есть то, что норовит к неловкости, является криптонитом, пока ты — тот самый криптонец, потакающий собственным слабостям. И вопреки здравому рассудку щеки заливаются не естественно малиновым цветом, парируя мысли, не подобающие хмельным и уж точно искренним желаниям. Алкоголь как-то развеивает обстановку, не считая сколько было и будет выпито, ибо сносит с каждым звучным глотком вдвойне, сглаживает потоки получаемой информации. К слову всё сказанное в одно ухо влетело, во второе вылетело, без каких-либо задержек в черепной коробке. Итоговая картинка выходила несуразной, слепленной из хаотичного цикла произошедшего, хоть и за короткий срок. Калюка молча канул в собственном рассудке до того момента, пока сидевший где-то сзади парень не давал о себе вспомнить. Антон не нарушал тишину, даже если она и морально давила, мучила, вгоняла дурное ощущение. Не довелось вспомнить, когда некий бзик налёг на поведение брюнета в округлённых оправах, когда комичная интермедия перестала забавлять оппонента, в момент, когда он начал делать что-то явно не так. По крайней мере ему казалось, что виновцем сие торжества является собственное поведение, действия, слова и все то, что могло пренебрегать. Но Абрамов подвергался опьянению заметно сильнее, не скрывая этого в лёгкой ухмылке раскрасневшихся губ, иной раз оголяющих белоснежный ряд зубов. В собственной потенции, проявляющейся безконтрольно мозгу, интуитивно, каждый раз как в первый смущая и забавляя. Заставляя дёргаться от горячего выдоха в районе щек, солнечноволосый в какой раз припадает со спины к лицу, набрасываясь и терзая мягкими губами кожу. Слегка втягивая на перебой дыханию, кусая чувствительные ткани, пробуя на вкус как застоявшееся вино, как ныряя в некий алкоголь с именованием "Владислав" ручонками, быстро кроющихся под лёгкой футболкой. Оппонент желаемо содрогается, давление от холодной руки прошлось табуном мурашек, к этому же обжигающим рядом поцелуев и так в не менее опаленную зону лица. От чмоков Владу как на седьмом небе, как молочные реки с их кисельными берегами, растекающиеся по каждой вене молнией в грозы. И это очевидно не так, как на стримах, по настоящему, хоть и в каждом столкновении уст есть своя доля иронии, но всё-таки не такая, особенная. Антон любит искренность, живущую между ними каждый раз, как только парни отрекаются от компании, отдаваясь в уединении. Отдаваясь себе. А губы у него по правде очень мягкие, словно мармелад, или как обернутое ватой железо, лёгкие и воздушные. На вкус малиновый рот точно едкий алкоголь, собранные в едино сладкие коктейли, хоть даже на послевкусие — чистое пиво. Калюка знал их лучше всех, сквозь долгие причмокивания, поцелуи, оставлявшие покраснения и несерьёзность в улыбке краешков губ. Кроме них — исключительно тьма комнаты, ничего не разглядишь, только если кайму света из щелей дверного проема, отразившаяся бликом на радужке. Экстаз съедал обоих, Абрамов посмеивается громогласно, хотя мнёт чужие уста все так же яро. С того толстовка была снята в первую очередь, и сейчас Влад пощипывает, щекочет голую часть тела специально, создавая контраст эмоций. Бледная кожа выделялась исключительно редкими татуировками, гематомами и синевшими отпечатками зубов, выходящие настоящими изъянами. Лишний раз не замечает их даже, ибо ниже губ прилагал не Владислав. Всё-таки трогает он так за эту неделю впервой, соскучиться успеваешь уже несмотря на то, что за весь промежуток времени был рядом. Бухать классно, бухать весело, во хмелю мельтешить Антону тоже нравится, но не равносильно этому. А ему только и сиять в такие моменты, пока на ушко слышны отголоски слов, стимулирующих фракции, вызывающие оргазм, иной раз всякую потерю к собственным движениям. Словно он и не заметил, как стал выгибаться от холодных подушечек пальцев, громко вдыхать тяжёлый воздух при каждом касании. Влад о прежних тёрках кажется забыл, либо только вид сделал, но по глазам трудно сказать, что тот вообще помнит об этом. У Антона вовлекать получается порой прекрасно.

***

Поблёскивающие глаза прятались за очками. За какими-то детскими солнечными оправами, смотревшиеся так глупо и несуразно, аж отвратительно приторно. Тонированные стёклышки во всем дополняют образ носителя, скорее поэтому за весь стрим парень не решился изъять их с носа. Они гладко примыкают к коже скул лица каждый раз, когда между ним и Владом незначительная дистанция, когда фокусируешься на чужих глазах долго, хоть и в меру того. Когда вы на трансляции причмокиваете слишком громко, но сразу разбегаетесь от друг друга, стоит только опомниться успеть. Антон ещё долго продолжает целовать краше заката щеки, приобнимать того крепко и нежно, главное всё так же любяще, хоть и только для себя. Сейчас хочется "обниматься-целоваться" гораздо больше, чем в доступное на это время, хочется закрыть чужое лицо своим, спрятаться, тесниться в углах аккуратно. И часами делить одну сигарету на холодном балконе, пропитанный сыростью и влагой. Сжимать окурок в запястье, на негромкое шипение дымящаяся палочка болезненно тухнет, оставляя табачный ожог. Вместе с никотином по венам протекает густое чувство влюбленности, Влад тянет за шиворот сразу, как только уста его пустуют. Рот немного приоткрывает, и накопившаяся слюна от нижней до верхней челюсти тянется, да блестит слишком вызывающе, лишь бы слизали её. На рассудок давит спайс и аддикция, Калюка уже зализывает неба до дыр, экстравагантно целует, сразу мокро, сразу грубо. Сразу так, чтобы до холодка по телу, до онемения тела, сводящая беленою в глазах. Антон лишь думает о том, почему в глазах все плывет, как и плывут сейчас ноги в коленных чашечках. Голова как-то притупляются от собственных мыслей, он уже не вспомнит, сколько они так стоят, ищут ли их друзья, и какой час пробил циферблат телефона. Потеряться в пространстве вышло как никогда просто прекрасно, ибо очнулся ты только у моника.

***

Антон падает на подушки, ждёт кульминации момента чересчур невыносимо, зарывается пальцами в волосы, путает, и просто ждёт. Но Влад слишком громко молчит, своими утихомирием давит, щиплет, ломает всего целого, подходит медленно, словно крадётся как хищник. Он допивает те ноль двадцать пять какого-то по счету пива громко, от расторопности собственного дыхания не хватает на всю жидкость, что приводит к каплям на подбородке, к лужице на полу. Приводит к понимаю, что лучше Калюки под хмельным и освящением уличных фонарей за шторами не может быть, прекраснее, чем когда-то только суждено было видеть. Влад поддается, когда при первой же возможности Абрамов липнет губами, когда припадает чуть глубже в рот, нежится всевозможно, приветствует язык и так далее. Тянется рукой под подушку, за средствами защиты, выуживает точно фокусник кролика из шляпы, достает незаметно заготовленные предметы. Всего уже немного перетряхивает, Антон и не замечает, как руки чужие тормозят ниже, копошатся в определенном месте. Просто брюнету невыносимо, Антона хочется пронести через вены, Антону хочется сделать приятно, Антона хочется облизать от точки а, до точки б, его просто хочется, как самый непоколебимый фетиш. И тот перед ним точно мартовский кот, у которого хвост задирается выше крыши, весь полыхает, горит как бензин. Влад хоть и не сторонник прелюдий, но терзает каждым пальцем острые ребра долго, прохладными протёртыми подушечками трогает, от чего снизу выгибаются, сильнее растопыривая косточки. Абрамов растекается точно лужа, точно та лужа на полу, весь распластывается по кровати и полностью расслабляется. Он пьян и хочет быть пьяным ещё хотя бы вечность, хочет ловить экстаз в слоу-мо, быть таким же аморально влюбленным под действием спиртного. Абрамова выворачивают на изнанку уже тогда, когда резонирующая головка толкается вдоль, когда слюни — в ручей поперек горла. Он дребезжит о стену и громко охает, колени непослушные дрожат, пока коленные чашечки и вовсе из кожи вон лезут. Под клеткой ребер один за другим взрываются салюты, Влад что-то мокро шепчет в мочку уха, собственные руки одновременно везде и одновременно нигде, тела слипаются в единое, а конечности тупо немеют, они не хотят поддаваться. Антон чувствует все свои внутренности, касается кожей одеяла снизу и как принцесса на горошине может ощущать любую рельефность белоснежной спиной. Первый толчок самый болезненный, за ним наступает приятный парадокс чувств для нижнего, его ещё раз обдает жаром, после сразу же леденящим холодом. Влад входит полностью, не мелочится, от чего срывает глушённое мычание, норовящее к стону. Антон на гране сдерживать звуки изо рта тыльной стороны ладони, в особенности сейчас, ведь бьются в простату. Голова всё ещё гудит от хмельного в теле, в глазах белым бело и все плывет. Эти ощущения кисло-сладкие, бьющие и гладящие, искренние и жеманные, может болезненные, может резкие, но всё-таки желанные. Изворачивают и переворачивают. Антона спиной к себе подставляют, и тот насупив брови, тычется в подушку. След от руки остаётся больно гореть, когда Калюка шлёпает по бедру, заставляет граничить с желанием кричать. Абрамов выдыхает прерывистое "о-да" и сжимает в пальцах простынь, что подминается местами. Влад проводит по чужой гладкой спине, трогает выпирающий позвоночник и растворяется в невесомости. Последующие толчки особенно грубые, все потихоньку становится как в тумане, заторможено, абсолютно не в силах рассудка. В комнате до пиздеца душно, а Антону невозможно влажно где-то ниже пояса, с его волосами играют, в какой-то степени тянут длинные локоны, от чего ноги поджимает. Во рту слюна уже вязкая, нижний искренне будет ненавидеть Влада сегодня, но пятиться за ним куда только прикажут. Под давлением подчинения мир виден в расфокус. Начинает трясти в полуоргазменном состоянии, брюнет муторно стонет, склоняет голову лишь бы отдышаться. Он изливается на хребет, пачкает кожу и горячие капли прыскаются от лопаток, до поясницы, падает рядом с парнем, в ушах звенит ужасно. И отрубается тот там же, много времени не понадобилось, только тело перестает завязывать в узел, как Калюка уже посапывает. Антоша следует поступкам оппонента, прежде закутавшись в одеяле, набрасывая часть и на того. ...Давай ещё вечность трахаться нетрезвыми. Просто будучи "нормальными" мы сдерживаем эти порывы, не замечая, как порой сильно друг друга любим. Ты не видишь, но только наркотики помогают нам.