Семнадцать

Вове семнадцать. В этом возрасте мальчишки обычно начинают особенно активно интересоваться загадочным противоположным полом, отличающимся от них повадками и наличием форм, так старательно выделяемых более облегающей одеждой, дабы привлечь такое ценное в этом возрасте мужское внимание. Он, конечно, не стал исключением: тоже иногда засматривается на проплывающих мимо по коридору важничающих одноклассниц, то и дело поправляющих накрахмаленные форменные фартучки и перешёптывающихся, хихикая, бросая кокетливые взгляды. Вова женским вниманием обделён отнюдь не был, даже наоборот — симпатичный парень из обеспеченной семьи вызывал тихое восхищение у женского пола, стоило ему появиться, своей по-детски лучезарной улыбкой очаровывая и совсем юных девочек, и дам постарше. Такой он, Вова Суворов: опрятный, статный, с подвешенным языком и безупречными джентльменскими манерами, привитыми отцом с самого детства. Пока ещё никто не знает, что он стал одним из сооснователей группировки Универсам — так себя назвали пацаны с района, решившие объединиться, чтобы отстаивать свой кусок асфальта в этом городе и присваивать новые. Никак не вяжется образ такого правильного, такого хорошего Вовы с грязными реалиями казанских улиц. Он впервые пробует курить, когда его старший товарищ, напившись, предлагает разделить на двоих последнюю оставшуюся в пачке сигарету. Задумавшись на несколько секунд, Вова решает согласиться — надо же всё в этой жизни попробовать. Первая затяжка ощущается, как пинок в лёгкие и горсть колючек в горле — Кащей только усмехается как-то по-доброму, похлопывая начинающего курильщика по спине, после чего затягивается сам и выдыхает едкий дым Вове прямо в лицо, чтоб полностью прочувствовал этот терпкий и горький запах дешёвого табака. Вова кашляет до слёз, но затягивается снова — на этот раз уже успешнее. В голове сразу становится так свободно и приятно-тяжело, когда дым наполняет лёгкие, царапаясь миллионами крохотных коготков, цепляясь за горло и оседая в груди. Кащей передаёт ему сигарету — на, мол, кури, — а сам берёт ещё одну бутылку пива и, открыв, тоже тянет Вове — пей, мол, пока старший разрешает. Тот, не проронив ни слова, делает первый в своей жизни глоток, не задумываясь. Горько и, на самом деле, не так уж вкусно. Кащей выжидательно смотрит, контролируя каждое движение и берёт себе ещё одну бутылку, оставляя Вове предыдущую. Они молча сидят в опустевшей качалке, глуша пиво и дымя одной на двоих сигаретой. Никто из парней не замечает, в какой момент они вдруг оказываются сидящими на диване, разомлевшими от алкоголя и духоты в помещении — Вова, стянув с себя куртку, примостил голову на плече у Кащея, а тот почти рефлекторно зарывается пятернёй в светлые, едва отросшие после последней стрижки волосы. Вове мучительно хочется спать, глаза сами слипаются, пока старший продолжает гладить его по голове — тяжёлой, будто свинцом налитой. Кащей смотрит на обмякшего в его руках Вову и что-то вертится в его воспалённом мозгу, но что именно — доподлинно неизвестно даже ему самому. Он только знает, что ему сейчас невероятно тепло и спокойно рядом с этим мальчишкой — это ощущается настолько хорошо, что хочется раствориться навсегда в этом мгновении, когда под боком уже полуспящее чужое тело пытается что-то мямлить таким же размякшим от алкоголя языком, цепляясь ослабшими от усталости и опьянения руками за чужую рубашку, пропахшую насквозь сигаретами и дурацким дедовским одеколоном. Кащей медлит, но оставляет на чужой макушке смазанный поцелуй, прижимая к себе сонного Вову, будто желая его в самое сердце втиснуть. Вова тёплый, такой спокойный, лежит на чужом плече, тихонько посапывая, обдавая горячим дыханием с лёгким амбре перегара и табачного дыма. Вчерашний ребёнок, он выглядит так невинно на фоне этой обшарпанной стены со следами от затушенных окурков, этого грязного дивана с парочкой торчащих из него в разные стороны пружин, в освещении этих тусклых ламп с их зловещим зеленоватым светом, в конце концов рядом с этим взрослым парнем, уже успевшим повидать виды за свою относительно короткую жизнь длиной в каких-то двадцать лет, таким потрёпанным и, порой, вселяющим самый настоящий страх. Первый поцелуй у Вовы происходит в тот же день, всё там же — в душной комнатушке, что отделялась от остальной качалки хлипенькой деревянной дверцей с оставленной на ней вмятиной от удара, нанесённого кем-то из пацанов в пылу драки. Его накрывает с головой: разморённый и пьяный, Вова тянется к чужому лицу, находя губы Кащея своими собственными, тычется в них, как слепой котёнок, едва появившийся на свет. Кащей душит у себя в голове голос разума, кричащий, что нужно остановиться: душит грубо, быстро и без сожалений. Он не отталкивает Вову — лишь в первые пару секунд, опешивший, сидит, не в силах пошевелиться, но вот уже отвечает на этот робкий, неумелый поцелуй. Кащей целует чуть более рьяно, но всё же старается не переусердствовать и не сделать это мгновение откровенно грубым. Для него этот поцелуй как будто самый первый в жизни: как будто он снова мелкий шкет, который боится подойти, боится заговорить, да даже просто взглянуть на объект обожания до ужаса боится. Кащей держит Вову аккуратно и трепетно, боясь спугнуть, боясь проснуться от такого прекрасного сна. И пусть остатки чувства морали на самой подкорке больного сознания, ещё живые, маячат о неправильности и откровенной порочности происходящего — Кащей Вову просто так не отпустит. Слишком многое соединяет два юных сердца, измученных вечным напряжением, страхом, злобой, слишком много нерассказанных общих секретов таят эти две неприкаянные души, нашедшие успокоение и приют друг в друге. Эта комната, тоже случайно посвящённая в их самую большую тайну, будет её свято хранить — всё, произошедшее в этих стенах, останется призраком прошлого здесь и смазанным воспоминанием в головах двух обозлённых на мир взрослеющих мальчишек.