балконы

      Стены, простыни, рубашки — все пахло сигаретами. Всегда, везде. Запах въелся в кожу, в волосы, которые он моет ядрено-мятным шампунем, все равно везде и всегда. Так привычно, что уже не чувствуется. Не чувствуется ничего, кроме дыма, заполняющего все пустое пространство в грудной клетке, все ребра считает, обнимает и медленно убивает. Даже не ребра, всего его. Работа, дом, сигареты, и повторим еще сотню раз. Ни-че-го другого. Только парень на соседнем балконе, то ли лунатик, то ли просто сталкер. Всегда рядом и тушит он эти «болезаживляющие» трубочки, казалось бы тонкие, бесполезные, но успокаивающие пожары внутри. Временно. А потом все начинает крушиться. Даже ребра. Обламываются в дребезги, а потом в песчинки.       Сосед — шоколадные пушистые волосы, карамельный загар, выходит только ночью, когда Минхен в очередной раз после работы стоя на балконе выкуривает несколько штук из пачки за раз. Он смотрит сначала на небо, темное, уходит когда звезды появляются. А если пасмурно, то вообще не уходит. Лишь бы Минхен не курил. Сосед своими тонкими пальцами забирает сигареты, которые касались минхеновых губ, тушит об свою грудь. На домашней футболке затертости и пятна, но он продолжает изо дня в день. Без слов, молча делает свое «дело» и исчезает, как появляются звезды. Лишь имя за собой, «Ли Донхек». Ничего больше.       Ничего больше, пока после работы стоя на балконе Минхен непривычно долго ждет нарушителя его спокойствия, и даже расстраивается, когда мальчик не выходит вовремя. Он выкуривает больше привычного, штук пять, входит в квартиру и зашторивает окна. Единственный выходной завтра, Минхен не ложится спать. Молча пьет черный чай без сахара, молча читает, молча все время. Игра в молчанку в заточении с работой, с четырьмя стенами, с мальчиком, чье имя — Ли Донхек, а остальное догадайся по звездам. Кстати о звездах… Небо чрезвычайно сияющее, осыпанное звездами. Но его нет, и Минхен мириться со своим одиночеством окончательно. Завтра он проспит целый день, завтра он проснется и обо всем забудет. Ничего больше.       Жизнь тянется мучительно, играет злую шутку, заставляет думать, оглушает, но ни разу не приобнимает и не поглаживает за плечи. Жизнь течет слишком тихо, убийственно тихо. Вокруг ничего, только звезды. Три часа ночи, Минхен идет курить. Ни о чем не думая, слишком ущербно он думает обычно. Проще ничего, чем так. Дым проникает, расслабляет напряженные мышцы.       Дверь с жалостным скрипом открывается. И Донхек радуется звездам. Сегодня он другой, слишком. Глаза подведены черным карандашом, на губах темная помада, на теле черная рубашка. Не обожженная футболка. Донхек не глядя даже в сторону Минхена изящными пальцами забирает прямо из губ сигарету и притягивает уже к своему рту. Умелая тяжка, хотя казалось бы — ребенок. Сколько ему лет? Звезды знают.       Он тушит сигарету об свое тонкое запястье, выбрасывает окурок, и размазывает бордовую помаду по подбородку. Нет, Минхен не любит мальчиков с помадой, просто он впечатлен появлением мальчика, маленького, в таком образе. Ничего больше. Так себя утешает Минхен, которому наедине со звездами ужасно одиноко, нежели когда рядом молчит Донхек. Минхен вновь в квартире, но дышать нечем, кругом темно и вот-вот он потеряет сознание. Стоит на балконе вновь. А там Донхек, даже раньше него. От помады лишь дорожка на подбородке, отпечаток на кисти. Из одежды лишь ничего, рубашка на плече. На худощавом теле ссадины в сопровождении с родинками-звездами по всей груди — частые, бегающие друг за другом. Выпирающие ребра будто тоже вот-вот сломаются, но внутри не пожар — внутри ожоги еще сильнее. Внутри нет звезд. Как в его глазах, по-детски наивных сияющих, по-взрослому глубоких темных. — Мне восемнадцать.       В этой квартире тишина слишком громкая. Громко, когда Донхек на твоем балконе, смотрит, как ты выкуриваешь сигареты, снимает футболку и тушит ее о свою нежную кожу, а Минхен эти ссадины целует, зализывает, будто извиняется. Громко, когда Донхек выходит в одной лишь футболке, а Минхен берет его на руки через огорождение балконов разных квартир, держит его на высоте девятого этажа. Тот бесстрашно доверяет чужим рукам, свисает ногами вниз, на землю, но падает лишь в бездну жизни Минхена. Громко, когда Минхен держит его спиной к открытому небу, прижимает к бортикам балкона, Донхек прогибается в спине, будто держится лишь на одном ветру, пока Минхен целует его шею, щекочет обнаженные бедра под футболкой. Когда они знают лишь имена друг друга, шепчут их друг другу на ухо горячо и развратно, размазывают эти имена в поцелуях. Донхек приходит неожиданно. Он делает как вздумается.       На рассвете Донхек уходит из минхеновой кровати, отпирает дверцу балкона и перебирается к себе. Быстро и никогда не боясь перекидывает ноги на толстые бортики, опирающиеся друг о друга, болтает ногами, играет с жизнью, никогда не боится. Минхен закрывает дверь, опускает ручку и только лишь наблюдает за обрядами разговоров с солнцем Донхека, который в любой момент сделает что вздумается, ляжет на перила, которым доверяет свое тело не менее, чем Минхену.       Донхек снимает носок и выбрасывает его вниз. Заходит в свою квартиру.       Ночью появляется все еще в одном носке с разрисованной стопой по самую щиколотку детскими рисунками: звезды, божья коровка, подсолнух. Минхен выкуривает еще пару, ему двадцать пять. А у Донхека на ноге разлиты цветные кляксы, ему восемнадцать.       На следующую ночь Донхек появляется с алой помадой в руках и маленьким зеркальцем. Мажет ее идеально ровно по мягким пухлым губам. Стоит в длинной футболке, отворачивается, приподнимает ее, открывая вид на обнаженный зад. Без слов, дальше только завязывает футболку почти на груди, поправляется. Поворачивается обратно, всем весом опирается на бортики. Минхен берет его на руки, тот хвастается за чужую холодную шею, и уходит в чужую холодную квартиру.       Минхен избавляет парнишку от футболки, переворачивает на спину и выхватывает яркую бархатную помаду. Выкручивает ее, касается ей чужой карамельной спины, движется к ягодицам и сверху мажет, мажет буквы, по чужой коже свое имя. Заканчивает, усаживает на себя, заставляет задыхаться и скулить, кричать, но никогда уже не молчать, когда чье-то имя красной, обжигающей каждую клетку, помадой на твоей коже, а помада с губ уже вписывается в чужие, часто целующие без разрешения.       И это потому что ссадины и созвездия на коже, пожары в душе, треск ребер в объятиях дыма и чужих вечно холодных рук.