У бесконечности твоё имя

       Стоит только повзрослеть, и запретный плод обретёт привкус горечи. Ещё недавно Алейн не понимала смысла данного выражения, полностью убеждённая в том, что всё запретное слаще мёда. Как и божественный нектар, её плод не мог быть горьким, не мог принести дискомфорта, не мог навредить и стать раздражающим, неприятным. Это казалось невозможным.        Но так и случилось. То, что манило своей запретной сладостью, стало разъедать изнутри, подобно кислоте, вылитой на органы. Не просто горько, а до металлического привкуса во рту гадко и чертовски болезненно. Казалось, легче умереть, лечь под несущийся поезд на рельсы и позволить изуродовать своё тело, чем жить с этим ощущением на губах и полными безнадёги мыслями в голове.        Искушение тем сильнее, чем строже запрет.        Её запретный плод тянул за собой греховные помыслы и потоки осуждений общества, его непринятия этим и без того прогнившим миром, где убийство не так осуждается, как любовь…        Любовь Алейн была греховной, беззаконной, безнравственной, но это была любовь, самая что ни на есть настоящая, а любви, отверженной законом и нормами порядка, присуща отвага. За неё хотелось бороться, доказать хотя бы себе, что у неё есть право на существование и она не отличается ничем от любви, не тянущей за собой порицание.       …как бы ни хотелось убедить себя в том, что её чувства естественны, Алейн задыхалась в своём стыде, не смея даже клочку бумаги излить свою душу, выплеснуть всё то, что царапало изнутри, подобно дикому голодному зверю. Таила в своей голове все порочные мысли, боясь, что кто-то может узнать, и тогда это значило бы конец.        Никто бы не понял, не поддержал, не дал совет — осудили бы и только. А её и без того израненное острыми шипами грязной запретной любви сердце не выдержало бы потока осуждений. Тогда точно под поезд, чтоб перестать чувствовать хоть что-то.       Как это произошло? Когда-то ведь её любовь не выходила за рамки… а сейчас? Обстоятельства так сложились, а может, так и должно было быть?        В одном Алейн уверена точно: останься она жить в поместье с родителями, всё было бы иначе. Переболела бы и забыла, но… Сатору забрал её с собой в город, и это стало началом безумия и его самой большой ошибкой, за которую он даже ответственности не несёт ввиду незнания.        А так хотелось просто взять и высказать ему всё, что давит на горло, не позволяя нормально жить, не то что дышать; сбросить с плеч груз тайн и освободиться из этих мрачных оков… Но Алейн не такая смелая, какой хотела бы быть. А Сатору не настолько проницательный, чтоб услышать в её словах: «Я люблю тебя, брат», что-то больше сестринской любви. А может, он просто хорошо исполнял роль дурака, делая вид, что ничего не замечает.       Притворство и маски — это то, в чём Сатору действительно был хорош. И даже она, его сестра, так и не научилась читать его, даже когда страницы его книги были в её руках. Как глупый ребёнок, бездумно их листала, бегая глазами по строкам, словно не умела читать. Казалось бы, у неё есть все возможности изучить каждый потаённый уголок души того, кого боялись целые кланы, а она не могла. Не знала как. Раз за разом врезалась в свой собственный барьер, неосознанно воздвигнутый между ними.        Алейн презирала себя и свои желания. Конечно же, они неправильны, они постыдны, они, как раковая опухоль в голове — смертельно опасны. Брат — это брат и только. Он не может быть предметом её любви, мужчиной, которому хочется отдаться… но он был. Он и был тем самым запретным плодом, ставшим горечью в её жизни.        Кусая губы едва ли не до крови, Алейн с трудом держала себя в руках, сдерживая желания в тайном подвале своего подсознания, глядя на широкую спину брата, стоящего в стороне. Наблюдать за ним на тренировке — ад и рай в одном флаконе. Особенно, когда он снимает кофту.       Руки так и чесались коснуться напряжённых и влажных от пота мышц его спины и рук, исследовать косые мышцы на боках и плавно скользнуть на торс, пересчитать чёртовы кубики. От нетерпения пальцы назойливо громко стучали по деревянной поверхности лавки, на которой она сидела, отбивая ритм её желания. На губе выступила капелька крови, ноги сжались максимально. Стрелка её желания достигла своего предела.        — Если бы сенсей не был твоим братом, я бы подумала, что ты сейчас на него пялишься.        Голос Маки над ухом мгновенно остудил пыл, действуя как ведро ледяной воды на разгорячëнное фантазиями тело. Алейн шумно выдохнула, спешно отводя взгляд от брата, не давая Маки повода развивать мысль. Совсем позабыть успела, что не одна. Подростковые желания затуманили разум.       — Я не могу смотреть на своего брата? — слизав с губы каплю крови, смотрит на Зенин.        — Можешь, но не так ведь.        — Как — так?        — Похотливо.        От слов девушки Алейн мгновенно багровеет, прикусывая щеку изнутри. Она была слишком неосторожна.        — Что у вас с ним? — требуется несколько секунд и косой взгляд в сторону, чтоб понять, о ком говорит Маки.        Сегодня ей везёт: рядом с Сатору крутится Юта, в чью сторону и пали подозрения её заинтересованности. Алейн вновь кусает губу, глядя на парня, но не чувствует ничего: никаких бабочек в животе, желания поцеловать и уж точно нет похоти. Он просто хороший парень, которому не повезло влюбиться в неё.        — Ничего, — тихо отвечает, метая взгляд с Оккоцу на Сатору.        И что тут выбирать? Что думать? Мальчик или мужчина? Выбор очевиден, и плевать на кровные узы, они не изменят привлекательности Годжо и его нехилых свойств магнита, что тянет к себе её душу и тело. Юта теряется на его фоне, не вызывая и доли того же интереса.        — До сих пор? Это он тормоз, или ты строишь из себя недотрогу? — смеётся Маки.       — Мы просто не говорили.        Избегать Оккоцу уже вошло в привычку, и изменять ей не было желания. Да, неправильно вот так поступать с ним, но разбивать парню сердце не хотелось. Отвергнуть его — всё равно что надеть маску Майкла Майерса. Юта слишком хорош для неё, он вообще из тех парней, с которыми если и начинают отношения, то одни и на всю жизнь. А сидеть в клетке с нелюбимым только потому, что выбрать его правильно — Алейн не готова.        — Так поговорите.        — Не сейчас, — ломая пальцы от волнения, девушка с трудом отводит взгляд от брата, наконец-то сталкиваясь взглядом с Ютой.        Ничего не ёкает от его милой улыбки, но всё мгновенно внутри переворачивается, когда на неё смотрит Сатору, проверяя, куда смотрит его ученик. В этот момент загорается слабый огонёк надежды на ревность брата. Алейн не видит из-за чёрной повязки, но представляет в этот момент искры ревности в его бесконечных небесных просторах.        Хотя на деле, скорее всего, ему всё равно, как и кто на неё посмотрел. Она всего лишь младшая сестра и его студентка. Без романтического подтекста.        Как же это… убивает…        — Не верю, что говорю это, но дай нашему скромнику шанс. Он сохнет по тебе три года, мне его жалко уже, — не то злилась, не то просто бурчала Маки, протирая свои очки.        Она, безусловно, права. Алейн должна дать шанс не только Юте, но и себе отвлечься от двери с тысячей замков, запрещающих знаков и лент. Должна… Но не хочет. Не может себя заставить.        — Три года, — шепчет себе под нос, — за это время я успела лишиться рассудка окончательно.        — Что?        — Забудь, — отмахивается от подруги, поднимаясь с лавки. — Мы всегда стремимся к запретному и жаждем недозволенного. Натыкаемся на стены, возведённые обществом и самими собой, отчего потом ночами не спится и под рёбрами всё в кашу…        — Мы всё ещё о Юте говорим? — хмурится Маки, отчего Алейн мысленно даёт себе пощёчину и кусает язык.        — И о нём тоже.        — Ладно… знаешь, лучше поговори с ним. Раз уж так похотливо пялишься, то имей смелость сказать о своих желаниях прямо.       — Сказать прямо? — от мыслей об озвучивании своих желаний Алейн задрожала, как на морозе. Должна ли она оборвать своё молчание? — Не думаю, что могу себе это позволить, — вновь бросает взгляд на брата и задыхается от желания оказаться в его объятиях, так же, как те женщины, которых он использует.        — Стоит только захотеть, — пожимает плечами Маки. Она явно не понимает, на что сейчас толкает Алейн своими советами. Знала бы — сидела молча, с широко распахнутыми от шока глазами. Скорее всего, даже не поверила бы, скажи ей девушка о том, что хочет своего старшего брата.        — Тренировка окончена, — звучит бархатистый голос прямо за спиной, а в следующую секунду тяжёлая рука ложится на хрупкое плечо, отчего колени пробивает дрожь, едва не подкашивая ноги. — Поехали домой, — Сатору сильнее сжимает её плечо, лёгким движением привлекая ближе к себе.        Простое движение, явно без скрытого подтекста, но Алейн за секунду умирает, возносится на небеса и снова падает в пучину отчаяния, где тепло от его ладони не греет, а отмораживает конечности, подобно пролитому азоту. А сам он — как ледяной айсберг, от столкновения с которым затонул Титаник. Она и есть то самое знаменитое судно, коснувшееся острых ледяных краёв, пробивших обшивку и отправивших гнить на дно океана.        От него не спасает даже бесконечность. Против него она бессильна. Алейн медленно умирает рядом с ним, не чувствуя его идеальной защиты, не дающей никому нарушить его личное пространство. Он словно специально мучает её, позволяя себя касаться, давая чувствовать жар его тела, что, как дурман, влияет на её расшатанное фантазиями сознание.        Алейн прощается с друзьями, ловит наполненный нежностью и невысказанными чувствами взгляд Юты, больно прикусывает губу и идёт вслед за братом. Он, как опытный колдун, манит за собой, даже не используя заклинаний и волшебных настоек.        Почему он не может смотреть на неё так же, как это делает Юта?        Алейн предпочитает молчать, когда они едут домой, Сатору же задумчиво смотрит в окно, наконец-то сняв дурацкую повязку с глаз, позволяя прохладному ветру из окна легко трепать светлые, слегка влажные от пота волосы. Знает ли он, насколько привлекателен в этот момент; насколько сильно волнует её сердце?        Ломая пальцы, едва не вырывая их из суставов, Алейн украдкой рассматривает его лицо: взгляд скользит по щеке и ниже к шее, где виднеется алый след — отпечаток чужих губ, посмевших коснуться идеальной кожи. От одной мысли о том, кто и в какой момент вот так касался брата, в ней пробуждалась ярость и чëртова ревность.       Зубы заскрипели, а палец всë-таки вышел из сустава, характерно хрустнув, привлекая внимание Сатору. Он окинул её взглядом и молча протянул руку, в этот момент касаясь её бедра своим. Сглотнув от лёгкого тока, пробившего тело излишки слюны, вкладывает свою руку в его.        — Отчего так злишься? Зубы скрипят, как пружины на старом диване.        — Тебе показалось, — Алейн дёргается и тихо ойкает, когда Сатору резко вправляет палец.        — Хм, ну пусть так, — не настаивает на ответе, не лезет в душу за ту дверь, что показательно захлопнута перед его носом. Он никогда не нарушает её личные границы. К сожалению или к счастью. — Уже скоро конец обучения, Алейн, а твои навыки оставляют желать лучшего. Как прикажешь мне отпускать тебя на изгнания одну?        — Моя бесконечность меня защитит, — бормочет она, наслаждаясь его легкими прикосновениями к ноющему месту на руке.        — Да неужели? Ты не можешь её поддерживать даже пять минут.        — Ну, у меня нет твоих шести глаз, чтоб полностью раскрыть потенциал клановых техник, я не такая талантливая и сильная, как ты. И я говорила не о технике, — вздыхает, резко отводя взгляд в сторону.        Пускай её техники и слабы, но в своей неприкосновенности она уверена больше, чем в чëм-либо другом. Её бесконечность с кристальными голубыми глазами и белоснежными ресницами, обрамляющими их, защитит её всегда.        У её бесконечности есть имя.        — Моя бесконечность сильнее твоей.        — Ну и самомнение.        — А сам-то постоянно кичишься тем, что сильнейший.        — Небезосновательно ведь.        — И что? Скромность никто не отменял.       — Я отрёкся от неё ещё в детстве, — улыбка украшает его губы, что в следующую секунду касаются нежной кожи на костяшках, — там, где до сих пор болезненно пульсирует. — Не вреди себе больше. Лучше говори, если есть что сказать.       — То, что я хочу сказать, соткано из тёмного кружева греха с крупными бусинами всепоглощающего стыда.        — Хочешь мне что-то сказать? — вопросительно вскидывает бровь, слегка наклоняя голову в бок. Такой расслабленный, в отличие от неё, натянутой, как струна. Ни одна мышца на теле не напрягается, даже в глазах не мелькают догадки, — он просто ждёт её ответа.        Снова кажется, что тайны её для него — давно что-то очевидное; он словно знает о причине её злости и дрожи в пальцах от его прикосновений; он знает всё, что она пытается держать в себе. Но он молчит, ни слова не говорит и даже не даёт намёка на свою осведомлённость. Впрочем, это лишь догадки, не имеющие ничего общего с действительностью.        Сатору слишком взрослый, чтобы обращать внимание на подростковые заскоки, и точно не станет копаться в её голове. Ему скоро тридцать, ей — семнадцать. Единственное общее, что есть у них — кровь, бегущая по венам. В остальном они совершенно разные, даже во внешности нет схожести, — впрочем, если говорить о Годжо, то это Сатору ни на кого не похож. Алейн же унаследовала все семейные черты. Она больше Годжо, чем Сатору, но чувствуется всё совсем наоборот.        Свою фамилию Алейн ненавидела, ведь именно она мешала ей быть смелой и настойчивой. Как и страх стать отвергнутой единственным, кто по-настоящему дорог сердцу.        — Я… люблю тебя, Сатору, — тихо бормочет она, даже не надеясь быть понятой и услышанной. В очередной раз с этими словами сбрасывает парочку тяжёлых камней, что давят на грудь.        И Сатору не понимает, не слышит крик её души, пусть каждое слово и не ускользает от слуха. По-доброму смеётся, оставляя обжигающий след своих губ на виске.        — Я знаю.        Ещё ни разу Алейн не услышала в ответ тех же слов. Он принимал её любовь, не отдавая взамен ни капли своей. Как должное, как само собой разумеющееся. Он, словно древний вампир, питался её чувствами, медленно убивая.        Однажды искалеченное сердце перестанет биться в груди. Бесконечность задушит её своей звенящей тишиной равнодушия.

****

      Глядя на Сатору в одном полотенце на бёдрах и капли воды после душа, рассыпанные на бледной коже, Алейн желала думать, что это представление специально для неё. Сатору намеренно вышел из душа в таком виде, чтоб разогнать кровь в её теле с потоками возбуждения. Он давал ей возможность увидеть его полуобнажëнное тело и перестать пнëм сидеть в дурацком кресле, просто захлëбываясь слюной…        Хотелось бы, чтоб всё так и было. Но нет.        Когда сломался душ в его спальне, а Алейн не пустила его в свою, ему приходилось использовать гостевую ванную. Для починки сломанного руки Годжо не были созданы, мастер не мог прийти уже третий день, потому эта пытка продолжалась уже столько же.        Она не против. С удовольствием рассматривает идеальное тело, желая, чтоб дурацкое полотенце случайно соскользнуло с его бёдер и её любопытство утолилось. Что там под ним? Насколько хорош брат спереди…        Едва не захлебнувшись слюной, Алейн не может совладать с собой и делает несколько снимков для любования в своей комнате этим же вечером с рукой между ног. Так увлёкшись, не сразу понимает, что звук включён и с каждым снимком слышится характерный звук, что мгновенно привлекает внимание Сатору.        — Что это было? — хмуря светлые брови, отбрасывая назад мокрые волосы с глаз, он смотрит на неё подобно палачу с секирой в руках.        Вот-вот он отрубит ей голову.        — Где? — пальцы быстро выключают звук на телефоне, Алейн успевает сделать несколько своих селфи перед тем, как Сатору останавливается напротив.        — Дай сюда свой телефон.        — А ещё что тебе дать? — едва успевает возмутиться, как брат вырывает телефон из рук. — Эй!        — Что здесь фотографировала? — бескрайний океан вонзается в неё, как когти стервятника в плоть своей добычи. Смотрит внимательно, будто даёт ей время сознаться и объясниться.        Алейн упрямо молчит, глотая вязкую слюну, и нервно поджимает пальцы на ногах, молясь, чтоб он не листал фотографии дальше двух последних.        — Алейн, — звучит строго, но в то же время в его голосе слышится что-то ещё, что понять невозможно. Он шумно вздыхает и смотрит на экран телефона, где виднеется её на удивление не ужасное селфи. — Хм…       — Посмотрел?       — Хорошо получилось, — хмыкнув, отдаёт ей телефон, отчего волнение отпустило мгновенно. — Не удивительно, ты у меня красавица.        — У тебя? — бросает небрежно, пытаясь скрыть свой восторг от его присвоения.       — Да, у меня. Моя малышка, — всё ещё влажная ладонь касается её порозовевшей щеки, мягко поглаживая нежную кожу. Его взгляд выбивает воздух из лёгких, а вместе с тем аромат его геля для душа сворачивает внутренности в узел.        Как изумительно он пахнет. Как волнующе близко его пах к её лицу… Сердце вот-вот разорвётся от этой близости, голова взорвётся от жарких фантазий, в которых на нём уже нет полотенца, а его член скрывается между её губ. Картинка настолько красочна, что во рту сладко вяжет, а губы легко приоткрываются.        Алейн впервые замечает, как взгляд брата ныряет в вырез на её кофте, под которой нет белья; он точно замечает, как торчат её возбуждённые соски, отчего шумно сглатывает и резко отходит.        — Не забывай надевать бельё, ты всё же не одна здесь живёшь.        — Странно слышать это от того, кто стоит в одном полотенце.       — Ты меня услышала, — бросает он, направляясь в свою спальню с видом победителя.        — Не указывай мне, — бросает ему вслед, перемещаясь на диван, тут же включая телевизор погромче, дабы не услышать его, даже если подумает что-то сказать в ответ.       Он молча хлопает дверью спальни, и она наконец-то выдыхает, вновь прокручивая в голове столь волнующий момент. И непонятно, что взволновало больше: инцидент с телефоном или то, что было после? Странно давит под рёбрами от возможных догадок, граничащих с очередными фантазиями. Даже сложно понять: реальным был этот момент между ними или сама себе всё придумала.        Но ощущение прохладных пальцев на щеке всё ещё присутствует. Как и узел внизу живота, что сладко тянет, моля распутать его. Алейн бегло оборачивается, проверяя, закрыта ли дверь спальни Сатору, и, убедившись, что позади его нет, касается промежности, приподнимая край юбки. Бельё успело промокнуть, отчего неприятно липло к телу.        Закусив губу и сведя ноги, Алейн открыла секретную папку на телефоне, скрытую за десятком паролей. Здесь хранится вся её коллекция фотографий брата, подходящая для подогревания интереса и розжига желания в моменты самоудовлетворения долгими ночами в своей постели.        Как же это всё неправильно и грязно, как отвратительно она себя ведёт, лаская себя, представляя, как её касаются сильные руки брата, как целуют её его губы и как приятна тяжесть тела, нависающего над ней. Избавиться от этих мыслей невозможно, — они становятся всё сильнее и сильнее с каждым днём.        Слыша хлопок двери, Алейн убирает телефон и оборачивается. Сердце сжимается от волнения, когда из спальни выходит разодетый брат. Один его вид говорит о том, что спать он, как и оставаться дома, не собирается. А стойкий аромат парфюма, подобно феромонам расточаемого по комнате, даёт ещё одну, более чёткую подсказку, куда он собирается.        — Закажи себе что-то на ужин, я буду поздно, — бросает он, шагая к двери.        — Куда ты? — с силой впивается ногтями в ладони до появления ярких следов и болезненных покалываний. Она не хочет слышать ответ и не хотела задавать вопрос, — слова сами вырвались из горла.        — По своим взрослым делам.        — К очередной подстилке?        — Как же ты жестока, — усмехается он, даже и не думая возражать и успокаивать её взволнованное сердце, что снова обливается кровью от осознания, что он мужчина, не умеющий себе отказывать и держать член в штанах. — Это просто потребность.        — Утоли её в душе рукой.       — Это так не работает. Между мастурбацией и сексом огромная разница. Поймёшь, когда придёт время, — похлопав её по щеке, как наивное дитя, Сатору исчез. Даже дверью не воспользовался.        В какой-то степени Алейн понимала, что он имеет в виду: сам себе не доставишь того удовольствия, которое можно получить с другим человеком. Но о степени наслаждения в постели с кем-то Алейн могла лишь догадываться, не имея подобного опыта за плечами. Тем не менее отчётливо понимала, что жаждет именно такой близости с братом, и не готова довольствоваться лишь руками.        Но какой смысл в её желаниях, когда свои Сатору утоляет с незнакомками.        Так было всегда, но, к счастью, он перестал приводить домой женщин после того, как однажды она ушла из дома, увидев его с незнакомкой на диване в гостиной, застав их прямо в процессе соития. Какая же истерика накрыла её в тот момент. Но о ней известно лишь стенам высотки в Роппонги и несчастной траве в парке, которую она рвала разбитыми об стену руками, захлëбываясь слезами обиды и ревности.        И каждый раз, когда Сатору уходил из дома с известной целью, всё повторялось. Алейн не желала мириться с тем фактом, что в момент её душевных мук и физических терзаний собственного тела Сатору развлекается в постели с какой-то женщиной, которая не имела права даже дышать в его сторону. Но почему-то лежала под ним и получала удовольствие, целовала, прикасалась грязными руками и смела оставлять свои следы на его коже.        Её чувства не нормальны, их не должно быть — Алейн слишком хорошо это понимала, потому и молчала до сих пор. Но отказываться от них и душить в себе не могла, пусть это и было лучшим решением. Какая-то мнимая надежда, мелькающая перед глазами, не давала успокоиться, изводя её, как Дьявол изводит грешников в аду.        И ей там место. И для неё уже кипит котёл.        Алейн уплывает от реальности, выпивая целую бутылку коньяка из запасов брата. Разум мутнеет, и становится чуточку легче переживать этот чëртов вечер, перетекающий в ночь. Но вместе с тем пробуждается агрессия, и желание задушить абсолютно всех женщин, когда-то прикасавшихся к Сатору, вылилось в погром в квартире и вновь разбитые в кровь руки.        Она не знала, сколько времени прошло, продолжая сидеть под дверью спальни брата и рыдать, желая лечь в его постель, уткнуться носом в подушку и поглотить его аромат, что действует на неё подобно афродизиаку. Но дверь была закрыта — нет доступа к желанному.        — Алейн? — звучит его взволнованный голос и торопливые шаги. И вот он уже держит её лицо в своих ладонях, а в нос ей врезается мерзкий запах женских духов.       — Не трогай меня, — отталкивает его, кривя нос в отвращении. — Ты воняешь своей шлюхой.        Сатору молчит некоторое время, видимо, обдумывая её слова и оценивая ситуацию. Взгляд его не выражает ничего, но руки жёстко хватают за плечи, встряхивая.       — Я придушу тебя сейчас. Какого чёрта ты напилась? — не ждёт ответа, тянет её вверх, вынуждая подняться, и через секунду они уже в её ванной комнате. — Два пальца в рот, ну! Или мне самому заставить тебя проблеваться?        — Меня и так тошнит от тебя…        — Идиотка, — зло шипит, с силой надавливая на затылок, наклоняя над унитазом.        Делать ничего не приходится, Алейн тут же начинает тошнить. Всё выпитое покидает желудок, казалось, вместе с внутренностями. Хотелось захлебнуться в этот момент, чтоб всё прекратилось.        Не успевает она отойти от чистки желудка, как Сатору толкает её в ванну и включает холодную воду, поливая из распылителя. От такого купания голова мгновенно светлеет; пытается подняться, но ноги скользят, не слушаются, не давая выбраться из ванной. Она может только кричать и прикрываться руками, спасаясь от ледяных потоков, бьющих прямо в лицо.        — Хватит! — срывается с губ мольба. Тело продрогло, зубы стучат, как на лютом морозе; Алейн обнимает себя руками, когда вода прекращает течь. — Какого чёрта ты вообще делаешь!        — Это ты у меня спрашиваешь? — Сатору не демонстрирует спокойствия, продолжая злиться. — Вылезай, чисти зубы и выходи, я с тобой ещё не закончил. И я ведь сказал тебе надеть бельё, — швыряя в неё полотенцем, Сатору снова исчезает.        Кое-как выбравшись из ванной, Алейн накидывает на плечи полотенце, — не желает раздеваться и снимать мокрую одежду; чистит зубы кое-как и выходит из ванной. На кровати её уже ждёт Сатору. Он всё ещё недоволен, а она всё ещё слишком пьяна, чтоб держать язык за зубами.       — Уходи отсюда! Иди тоже помойся, от тебя воняет дешёвой подстилкой.        — Лучше замолкни, Алейн, а то я…        — Что ты мне сделаешь? Ударишь меня, может быть? Не утруждайся, ты и без рук делаешь мне больно. Вот здесь, — едва держать на ногах, хватается за кофту в области сердца, с силой сжимая мокрую ткань, — из-за тебя… всё из-за тебя. Ненавижу тебя!        Сатору молча слушает её истерику, резко поднимается и подходит ближе, хватая длинными пальцами её подбородок. Вынуждает смотреть в глаза; её уже наполняются слезами, а его становятся всё темнее, но в этой кромешной темноте его взора едва заметен блеск понимания.        В этот момент, несмотря на алкоголь в крови, Алейн осознаёт, что Сатору всё знает, он всё понимает. Её истинные чувства к нему слишком очевидны, чтоб их не заметить. А Сатору, пусть и вёл себя часто как дурак, им всё же не являлся.        — Чего ты добиваешься, травя свой организм и причиняя себе боль? Что это даст тебе?        — Так хоть чуточку легче.        — Легче? А мне, по-твоему, легко видеть тебя в таком состоянии, чëрт возьми, из-за меня? — сдавливает подбородок сильнее, но глаза резко светлеют, наполняясь тревогой. — Ты вообще понимаешь, что это неправильно? Мы родня, я твой старший брат, а не мужчина, на которого можно глазеть. Неужели не ясно?        — Я знаю, знаю! — резко отталкивает его от себя, касаясь саднящей кожи на лице холодными пальцами. Если бы не алкоголь в крови, уже бы со стыда сгорела, разревелась и убежала из дома, сделав с собой что-то плохое. К утру бы точно вены вскрыла. Уже не выдерживает его взгляда.        — Тогда чего ты хочешь от меня? Что я должен сделать, по-твоему?        — Я…       — Этого не будет. Ничего этого не будет, Алейн! Я ни за что не притронусь к тебе…        — Но почему? Разве я… хуже тех твоих шлюх?        — Ты шутишь? Ты сейчас шутишь? — резкий шаг в её сторону и снова его ладони на её лице, но в этот раз без грубости касаются щёк. — Ты моя маленькая сестра, я беречь тебя должен, костьми лечь, но защитить тебя, что бы ни случилось, а не спать с тобой. Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь.        Алейн прекрасно слышала каждое его слово, понимала, что он прав, а она идиотка, но в глазах его видела тот же огонь, что горел и в её. Сейчас он будто пытался убедить не только её в неправильности этих чувств, но и себя — тоже. В отличие от Алейн, Сатору рьяно отрицал выход своей любви за установленные рамки, и его борьба, отражающаяся в радужках голубых глаз, была отчётливо видна.        Ему сложнее, очевидно. Он взрослый, потому ответственность томится на его плечах, а безрассудные решения, что могут привести к ужасным последствиям, слишком ярко ощущаются горечью на губах.       — Чëрт, Алейн, — резко отходит, шумно выдыхает, запуская пальцы в волосы, сдавливая у корней. Рычит, как раненый зверь, попавший в западню охотников, желающих растерзать его тело. Мечется, словно им овладели демоны, вырывающие безжалостно душу.        Это она — его свирепый охотник. Она — его демоны.        Он смотрит на неё секунду и резко возвращается, и, обхватив затылок, чуть сжимает её тёмные волосы, запрокидывая голову назад. Медленно склоняется к искусанным губам, не сводя тяжелого взгляда, таившего все его желания.        Первое прикосновение его губ ощущается остро. Словно сердце пронзает острый клинок, что держит его рука. Нежное лёгкое касание слишком быстро переросло во властный, немного грубый поцелуй. Первый поцелуй напоминал поедание зверем её плоти и души, что он высасывал с каждым движением губ. Алейн задыхалась в его руках, что грубо вцепились в тонкую талию; пальцы будто хотели продавить рёбра, чтоб она и вовсе перестала дышать. Его горячее, шумное дыхание обжигало кожу сильнее огня. Чуть прикусив нижнюю губу, пуская из неё кровь, он углубил поцелуй, врываясь в жаркий рот языком.        Кончик языка плавно прошёлся по ряду зубов, скользнул к нëбу, легко пощекотав и, потеряв всякое самообладание, сцепился с её языком в диком танце, где вёл и командовал лишь он, подчиняя её своей воле и желаниям. Поцелуй утратил все намёки на нежность, став грубым и властным.       Он сминал истерзанные губы, покусывал и ласкал языком, глотал каждый шумный вздох. Он выпивал её до дна, властно скользя руками под кофту, жадно сминая в ладонях девичью грудь. Это настоящее безумие не позволяло оторваться друг от друга.        Алейн дрожала в руках брата, жадно ловя его поцелуи, упиваясь близостью его тела, и не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Пусть он длится вечность. Пусть будет бесконечным. Пусть мир остановится, позволяя наслаждаться этим сладко-горьким моментом как можно дольше.        Но её бесконечность решает иначе. Сатору внезапно отстраняется и пристально заглядывает в затуманенные от пережитых эмоций глаза напротив. Тяжело вздыхает и, зажав рот ладонью, спешит покинуть её спальню, бросив лишь пару слов напоследок:        — Ложись спать.        Засыпая в своей постели, Алейн надеялась, что завтрашний день всё изменит, сотрёт горечь с запретного плода, делая его таким, как он и должен быть — сладким.       Но как Адам и Ева, вкусившие запретный плод, были изгнаны из рая, так и Алейн больно рухнула с небес, расшибаясь о равнодушие родного брата, пустым взглядом смотрящего на неё. Он снова вонзил нож в сердце, на этот раз сломав внутри хрупкого тела что-то очень важное.        — Забудь о том, что было вчера. Это была ошибка, и она больше не повторится. Ни-ког-да.        Надломленная душа, желая заглушить боль, отправилась искать утешение за пределами роскошных апартаментов квартиры Годжо. Тихим причалом для её судна, в пробоинах медленно идущего ко дну, стал Юта, так вовремя попавшийся под руку.        Этот парень не заслуживал быть использованным ею, Алейн слишком хорошо понимала это, но продолжала пользоваться его добротой и любовью, что сочилась из каждого его прикосновения. Он правда любил и любил по-настоящему, раз за разом доказывая это словами и действиями. Но она не нуждалась в его чувствах, не хотела их. В мыслях был только Сатору.        Алейн думала о нём, когда целовала Оккоцу, представляя на месте парня брата. Прокручивала в голове волнующий момент её первого поцелуя, что пусть и не был нежным и любовным, но навсегда отпечатался в памяти. Забыть нельзя. Невозможно.        Желание отомстить Сатору доводило до показательных поцелуев в Оккоцу, — она хотела, чтоб брат видел, как её целует другой. Намеренно выставляла всё напоказ, с надеждой, что внутри Годжо в этот момент так же сильно жжёт, как и у неё.        Долгими ночами на протяжении трёх последних лет Алейн мечтала, что первым мужчиной в её жизни станет именно Сатору, что именно он оборвёт её невинность и проведёт экскурсию по миру взрослой жизни. Но разум, наполненный обидой и гневом на его равнодушие, толкнул в постель с нелюбимым. Её первый раз случился не таким и не с тем, как желало сердце. И пусть её тело утопало в любви и ласке, душа разлагалась. Слишком больно, дабы насладиться моментом близости.        Алейн умирала от рук своей бесконечности, что больше не укрывала от холодов. Бесконечность толкнула её в чужие объятия, разорвала на части.        Тошнит. Как же тошнит от себя. Выворачивает наизнанку. Внутренности, как корешки загнивших цветов в вазе, отравляли организм, разгоняя токсины по венам в каждую клеточку. Гнилые корни врастали в лёгкие, оплетали рёбра, прорастая сквозь кожу, медленно убивая. Будто Ханахаки действительно существует.        Эмоциональная усталость и душевная боль не позволяли даже дышать нормально. Алейн постоянно грызла себя, желая содрать кожу в душе жёсткой мочалкой, дабы смыть следы чужих рук и губ. Как неприятно и мерзко от себя. Что она делает? Во что она превратила себя?        Были бы крылья, взмыла бы в небо. Но их нет. Как и нет того, кто научит летать.        — Алейн, — звучит рядом взволнованный голос Юты. Её состояние беспокоит его. — Алейн, что не так? — руки нежно касаются её плеча, но девушка тут же отстраняется, стирая слëзы рукавом кофты. — Я сделал что-то не так? Пожалуйста, поговори со мной, я не могу больше смотреть, как ты плачешь. Я сделал тебе больно?        — Нет… Прошу, уйди, я хочу побыть одна.        — Я не могу оставить тебя в таком состоянии.       — Пожалуйста, уходи, — отворачиваясь, устало садится у края крыши, сквозь пелену слëз рассматривая город с высоты.        Юта не уходит, продолжая стоять в стороне, боясь, что она может спрыгнуть, а он может не успеть. Его мотивы слишком очевидны. Он слишком сильно влюблён, ведь готов извиниться за всё, что угодно, лишь бы ей стало лучше. И именно это заставляет рыдать сильнее.        Не заслужила его любви. Не заслужила его. Почему и за что он любит её?        Проходит около пяти минут, как в нос ударяет такой знакомый аромат парфюма, что мгновенно возвращает к жизни, и руки обхватывают дрожащие плечи. Алейн охотно ныряет в родные объятия, с силой обхватывая руками, впиваясь искусанными до крови пальцами в твёрдые мышцы спины. Как бы ни хотела ненавидеть… при первой возможности снова сло-ма-лась. Проявила слабость.        — Иди домой, Юта, я разберусь, — бросает он парню, крепче прижимая Алейн к груди.        — Хорошо, я… я позвоню тебе, Алейн, — чувствуя себя виноватым за состоянием девушки под строгим взором Годжо, Юта нехотя уходит. Он сделал всё, что мог. Правильно ли он сделал, позвонив Годжо?       — Наигралась? — шепчет ей над ухом, выбивая почву из-под ног.        — Я не играю.        — А что же тогда ты делаешь с ним?       — Он… он любит меня…       — Какая, к чёрту разница, любит ли он тебя, когда тебе плевать на него и его чувства? — Сатору резко отстраняется, даря ей полный злости взгляд. В его глазах бушует страшный шторм. — Так нравится взрослая жизнь? — плюёт он, хватая её за подбородок. — Уже такая взрослая, Алейн? Дома не появляешься днями, ноги свои раздвигаешь, а затем сидишь и ноешь. Так кто же тебе виноват, когда сама подкладываешь себя, когда сама прыгаешь на чужой член.       — Заткнись! — в слезах бьёт по руке, отталкивая от себя. — Это всё из-за тебя…        — Так я ещё и виноват? Точно, я ведь так и не трахнул тебя, как ты того хотела. Совсем забыл.       — Как будто сам этого не хотел! Я хотя бы имею смелость признать то, что хочу этого, а ты жалкий трус. Только и можешь стыдить меня! Нужно было оставить меня в поместье, и ничего бы этого не было. Меня бы не тошнило от себя каждый раз после секса с Ютой…        Смахивая слëзы, Алейн подходит к краю крыши, желая скорее всё закончить, ибо нет больше сил жить в том же темпе.       — И что, спрыгнешь? Хочешь умереть? — она не отвечает.        — Моя бесконечность меня больше не защищает всё равно.        — Она и так была слаба.        — Она носила твоё имя, — закрывает глаза, делая шаг в никуда, но тело не парит, не падает вниз. Сатору хватает за руку и в мгновение ока перемещается с крыши высотки, вжимая продрогшее тело в стену их пустого дома.        Глаза сверкают, заглядывая ей в душу, ковыряя кровоточащие раны. Кажется, он наконец-то понимает смысл её слов, отчего шумно сглатывает, на секунду закрывая глаза, чтобы уже в следующий момент накрыть её губы жарким поцелуем, сквозящим его немыми чувствами, озвучить которые он никогда не посмеет.        Словно изголодавшийся хищник, он набрасывался на её губы, раз за разом забирая и даря всё больше своей кипящей страсти, что искрами отлетела от её алых губ. Алейн потеряла счёт времени, наконец-то вновь вкушая желанный поцелуй, разжигающий пламя внутри. Пальцы зарываются в белоснежные волосы, перебирая их и дёргая у корней. Его руки блуждали по тонкой талии, скользили по нежной коже, оставляя после себя обжигающе-ледяные следы и желание.        Схватившись за его плечи, Алейн повисла на нём, дрожа от желания и всепоглощающего чувства нужды в его близости. Жаждала раствориться в нём, стать одним целым.       — Какая же ты глупая, — шепчет ей в губы, опуская руки на бёдра и резко приподнимая, закидывая ноги за спину, сильнее вдавливая в стену. — И я тоже… — ведёт кончиком носа по её щеке, опаляя кожу горячим дыханием, вновь возвращая ладони на талию, слегка сжимая.        Не выдержав, сама неспешно притягивает его к себе, вновь соединяясь в поцелуе; кусает его губу, тут же пройдясь по ней кончиком языка, ловя его тяжелое дыхание. Хотелось вынудить его признать неудержимую тягу к ней и важность этого момента для них. Да, то, что они делают, больше, чем просто неправильно, у этого нет будущего. Есть только этот момент. Но хотя бы на жалкое мгновение она желала быть любимой и счастливой с ним. Хотя бы в стенах их квартиры, где никто не увидит и никогда не узнает об их падении с небес.       Будь запретный плод тем самым змеем искусителем, Адам и Ева съели бы и его. Запретное манит слишком сильно. Сопротивляться порой невозможно. Правила тесно связывают людей, но их нарушение связывает ещё теснее.        Свобода ничего не стоит, если она не включает в себя свободу ошибаться. Сейчас они свободны, ведь позволяют себе совершать ошибку. Возможно, это в первый и в последний раз.        Всхлипывая в поцелуй, сильнее прижимая к себе голову брата, Алейн дрожит, чувствуя холодную волну страха, окатившую с головы до пят, ледяным ветерком пробежавшей вдоль позвоночника. А вдруг это и правда больше не повторится. Что ей делать тогда, уже познав сладость плода? Снова утопать в отвращении к себе, позволяя любить своё тело другому?       Руки Сатору скользят к груди, задирая тонкую кофту, под которой снова нет ничего, отчего он рычит, с силой сжимая груди, впиваясь поцелуями в шею.        — Говорил ведь: надевай бельё! — кусает нежную кожу, болезненно выкручивая возбуждённые соски, заставляя скулить громче. — Вынуждаешь меня… — резким движением стягивает кофту, швыряя в сторону, смотрит в глаза и скользит взглядом по обнажённой груди, стискивая зубы от злости, замечая на ней алые пятна. — Нравится, когда играют с грудью, Алейн?       Он не даёт ответить, припадая губами к груди, перекрывая чужие следы своими более чёткими и объёмными. Засасывает нежную кожу до появления лёгкого жжения, прикусывает и проводит следом языком. Скользит им по бледной ореоле и накрывает губами сосок, целуя и слегка прикусывая, потирая подушечкой пальца второй.       Тихие стоны не затихают, напротив, становясь всё громче с каждым новым касание Сатору. В отличие от Юты, он знает, что делать и как нужно делать, чтоб она стонала погромче, сжимая его волосы между пальцами.       — Этого ты хотела? — его рука поймала её подбородок. Медленно, словно давая возможность отстраниться, он придвинулся ближе, едва касаясь её губ своими.        Алейн перестала дышать, утопая в зеркалах его глаз, и ждала большего, ждала продолжения удовольствия, что тугим узлом сдавило внизу живота и сладко тянуло. На неё смотрел не любящий брат, а голодный мужчина, жаждущий утолить свою похоть. Утолить её с ней.       Наконец-то она желанна им. Наконец-то он видит в ней женщину, с которой возможен этот дьявольский секс.        — Ну-ка, Алейн, — шипит, опуская руку вниз по талии к бедру, и настойчиво отодвигает край нижнего белья, касаясь пальцами истекающей промежности. — Как же ты этого хочешь, — снова прикусывает сосок, без предупреждения проникая в неё двумя пальцами. — Знаешь, как я сейчас зол? Знаешь, почему? — смотрит в глаза, сильнее толкая пальцы в мокрое от желания лоно, не встречая на пути преграды.        — Сам виноват…        — Потерпеть не могла? Или настойчивость проявить? Нет же, ты пошла другим путём, — не сдерживая злости и разочарования, подключает ещё один палец, грубо проталкивая их в узкое, ещё не привыкшее к подобному лоно. Не щадит, наказывает, трахая её своими длинными пальцами, заставляя громко кричать и плакать от смеси боли и наслаждения.        Всхлипывая, вся красная от стыда, Алейн зажмуривает глаза, принимая его грубость, как нечто столь же приятное, как его поцелуи, не обращая внимания на боль. Ей стыдно, что не была настойчивой и достаточно смелой, что разочаровала брата выбором своего пути. А он… он ждал её…        — Чëрт… — слетает с губ ругательство. Между ног пылает от трения и растяжения.       — Нравится, сестрёнка? — будто смеётся над ней, напоминая, кто они друг другу.       — Да… — соврать не может, да и не хочет. Действительно нравится.       — Этого ты хотела? — снова задаёт вопрос, резко опуская её на пол, заставляя осесть на колени перед ним. Смотрит надменно, показательно звеня пряжкой ремня, расстëгивая штаны у неё перед лицом. — У меня свой порядок, и я не люблю его нарушать и не стану даже ради тебя, — приспуская штаны, высвобождая твёрдый от возбуждения член, что тут же упирается ей в щëку, пошло облизывает пальцы, собирая губами её соки. — Какая сладкая ты у меня.        Сглатывая от волнения, не ожидая подобного, Алейн косит взгляд на член брата, который так долго мечтала увидеть и потрогать. Большой, такой большой. Усыпанный венками, с бледной гладкой головкой, сочащейся от жажды обладать её телом.        — Соси, — бросает ей, словно кусок чëрствого хлеба голодной собаке. Давит на затылок, подталкивая к своей плоти. — Давай, ты ведь этого хотела. Ты ведь уже достаточно взрослая, чтобы ублажать мужчину, не так ли? Открывай рот и соси.        С презрением к самой себе, Алейн открывает рот, направляя рукой плоть к своим губам, плотно обхватывая кончик. Неумело пытается повторить то, что видела в порно, но ничего не получается, член не входит слишком глубоко, да и не нравится ей ласкать его губами и языком. Это не то, чего она хотела.        Ждала любви и нежности брата, а он поставил на колени, схватил за волосы и грубо двинул бёдрами, проникая в девственный рот, насаживая её голову на член. Грубо трахал её рот, довольно выдыхая через нос, скользя между её пухлых губ. Как будто она просто его очередная подстилка, нужная только для собственного удовольствия.        Горячие слëзы бегут по щекам, излишки слюны тонкой струйкой стекают по подбородку, капая на обнажённую грудь. Рыдает, задыхаясь от боли и унижения. Но между ног отчего-то всё мокрее, лоно сокращается, покалывая в ожидании.        Это мучение, казалось, длилось бесконечно долго, но вот с громким рычанием Сатору заканчивает раунд, заполняя её рот спермой. Зажимает рот, не давая выплюнуть, и как маньяк, заглядывает в глаза, шепча:       — Глотай, — и она глотает, борясь с приступом тошноты, вцепившись в его ладонь. — Понравилось? Этого ты хотела?        Резко поднимает на ноги, быстро перемещаясь в свою спальню, и швыряет, словно куклу на шёлковое чёрное покрывало. Пальцы касаются края юбки, стягивая её. Следом слетает нижнее бельё, полностью мокрое от её выделений. Она остаётся абсолютно голой перед братом, подобно коршуну, возвышающимся над ней. Дрожит от страха и желания, не зная, что делать дальше: убежать или остаться? Всё точно не так, как рисовало создание в фантазиях.       — Вытри слëзы, это не возбуждает. Такое чувство, будто я тебя насилую, принуждаю, но ты ведь этого сама хочешь, правда? — снимает футболку, а следом и штаны, из которых достаёт презерватив, неспешно натягивая его. — Отвечай мне, Алейн. Хочешь ли ты, чтобы твой брат тебя трахнул?        — Т-тр-ахнул? — голос дрожит, выдавая испуг, клокочущий в груди от столь грязного слова. Неужели ей не видать его любви?       — А ты что думала, я нежностью буду блевать? Запомни, Алейн, я не занимаюсь любовью, я трахаюсь. Исключений для тебя не будет, — закончив с защитой, Сатору поспешил в постель, настойчиво раздвигая её ноги, вклиниваясь между ними.        Наверное, она сошла с ума, но тяжесть его мощного тела совсем не пугала, напротив, дарила ощущение свободы и лёгкости. Тело дрожало от волнения, но руки обхватили его затылок и зарылись пальцами в густые волосы — такие мягкие на ощупь. Дыхание Годжо стало шумным и напряжённым; он горел, как одержимый. А она, как глупый наивный ребёнок, боялась, но тянула руки в неизвестность, что может погубить её.       Оставив на губах лёгкий, практически нежный поцелуй, скользнув ладонью по щеке, стирая слëзы и подарив единственный за этот вечер нежный взгляд, грубо перевернул на живот, вынуждая встать на колени.        Едва не задохнувшись от резкой боли, Алейн закричала, уткнувшись лицом в подушку, когда Сатору резко вошёл и, не дав даже секунды привыкнуть, грубо начал брать сзади, с силой впиваясь пальцами в бледную кожу бёдер. До одури быстро заполнял собой, скользя внутри так легко благодаря её естественной смазке, распространяя по комнате излишне пошлые звуки шлепков их обнажённых тел.        — Какая ты мокрая, Алейн. Неужели тебя так возбуждает грубость? — шлепок по ягодице выходит сильным, звонким, как и её скулёж в подушку вперемешку с протяжными стонами. — Даже сейчас нравится? Нравится, когда я грубо тебя трахаю? — ещё один шлепок по ягодице, оставляющий яркий алый след и жжение на коже. — Отвечай! — хватая за волосы, наматывает их на кулак и тянет к себе, вынуждая оторваться от подушки, сильнее сжать его член внутри и прогнуться в спине.       — Мне больно, — жалобно скулит, вонзая искусанные пальцы в подушку. Кусает губы, и снова стонет от очередного глубокого толчка. — И приятно… — вдыхает глубже, и выдыхает уже вместе с ним, плавясь под его руками.        Зарычав, Сатору подхватывает волну этой животной страсти и ускоряется еще больше. Тянет за волосы, сильнее сжимая поясницу, толкая её таз на себя. Прикрывает глаза и отпускает себя полностью, рвано выдыхая сквозь сжатые зубы.        Ощущения неконтролируемо растут, накапливаясь внизу живота. Больно, неприятно, унизительно, но с каждым движение бёдер Сатору Алейн чувствует себя чуточку счастливее, предчувствуя приближение чего-то нового, прежде неизведанного. С Ютой так и не вышло достигнуть вершины удовольствия, хотя он очень старался, но сейчас от грубых глубоких проникновений тот самый оргазм замаячил перед глазами.        Оказывается, ей не нужна любовь в постели, чтоб чувствовать себя счастливой. А может, она просто больна. Что не кажется таким уж и странным, учитывая, что она любит и трахается с родным братом. Здорового в этом нет, как бы ни хотела убедить себя в обратном.        Когда Сатору замирает, она сама двигает бёдрами, насаживаясь на член несколько последних раз и кончает с протяжным стоном, позволяя телу расслабиться, падая лицом в подушку. Внутри всё ещё пульсирует член; Сатору кончил следом, продолжая удерживать её бёдра, поглаживая ягодицы и поясницу, продлевая их удовольствие.        Алейн не понимает, что происходит; ощущения слишком острые: сердце бешено колотится, в животе всё плавится и трепещет, руки дрожат, а рот то открывается, то закрывается в беззвучных стонах. Телу слишком хорошо. И даже адское жжение между ног не мешает наслаждаться первым оргазмом в жизни.        Сатору валится рядом, тяжело дышит, молча глядя в потолок. Кажется, уже не заговорит с ней, выгонит и спокойно уснёт, но он поворачивает голову в её сторону, накрывая широкой ладонью висок, мягко поглаживая волосы.       — Гореть мне в аду за это.        — Давай гореть там вместе.        Их жизнь никогда не будет нормальной, не выйдет построить крепких отношений с кем-то. Ничего не будет так, как у всех. Нормально — это не для Годжо. Стабильно плохо — для них.        Вкусив однажды запретный плод, пути обратно в рай больше нет.