Крампус

Люцифер его почти чувствует. Но противный туман не позволяет найти направление. То тут, то там вспыхивает святое пламя, сбивая с толку и мешая распространять силу — они знают, что он тут. — Эй, ты не хочешь притормозить? — запыхавшийся брат — странное зрелище, Люцифер едва удостаивает его взглядом. — Зачем? — Затем, что так поступают напарники! — Ты мог с тем же успехом подождать меня вместе с Дином, брат. Мне не нужна твоя помощь в убийствах, — усмехается он. Габриэля всегда легко разозлить, и он орет вслед: — Как это мило с твоей стороны! Тропа мертвых на расстоянии полета, который тут не доступен. *** По подбородку бежит кровь. Пить хочется настолько, что Сэм прокусывает губу и пытается проглотить капли, ведь кровь, казалось бы, бесконечна, но от соли обостряется обычно отсутствующая тут, как и большинство рефлексов, тошнота. Он сплевывает красную жижу на белоснежные цветы, и весь Аид кажется заляпанным кровью. Впервые за долгое время он понимает, где он, кристально ясно. Словно боль сбросила наваждение. — Здравствуй, — здоровается кто-то. Одна из теней в сером балахоне. И Сэм вдруг понимает: трезвость не в боли. Она исходит от нее. Белоснежные локоны выглядывают из-под капюшона. Она похожа на одну из богинь. — Позволь мне… Тень тянет к нему руки. Он пытается увернуться, но цепкие тонкие пальцы касаются щеки. Веет прохладой. Проходит боль. — Мне жаль, что так вышло. Почему-то Сэм ей верит. — Ты кто? — Меня зовут Персефона. Легенда в голове находится не сразу. Разум все еще помутнен. Сэм запоздало кивает, видя в этом причудливую игру судьбы. Она была тут пленницей, и, может, до сих пор. Он видит родственную душу. Персефона ласково улыбается ему. — Ты здесь заперта? — Уже нет. Была когда-то, — она неловко обводит пальцем округу. — Знаешь, тут для меня мрачновато. — Я читал, — не удерживается Сэм. — Я не сомневалась, — ее смех похож на звон колокольчиков. Звонкий и живой. — Я не собиралась лезть, — вдруг признается она. — Почему тогда здесь? — Твои пришли сюда в поисках, — она даже указывает направление, и почему-то Сэму кажется, что если он пойдет, она не станет его останавливать, но вместо этого в тишине места, лишенного птиц и живности, рождается вопрос: — Какие «мои»? — его разве что Дин, и если он здесь, то ему конец. — Твой красноглазый бог, в основном. Сэм прикрывает глаза, не зная, смеяться, рыдать или исповедаться. Так, как произносит это богиня, не произносил никто до нее. — Люцифер? — уточняет он на всякий случай, хотя других красноглазых знакомых у него нет, и вероятность перепутать минимальна. Она вздрагивает от имени. Сэм виновато приподнимает руки. Ему не жаль многочисленных жестоких тварей — ее родню, но она вполне может погибнуть с ними, ведь разбираться дьявол не станет. Не стал бы и Дин. — Если ты можешь уйти отсюда, если можешь выбраться, сейчас самое время. Ты даже не представляешь пределы его силы и жестокости, и если ты думаешь… — Представляю, — отрезает она торопливо. — Не думаю. Я знаю, что мы все тут погибнем, если начнется бой. Или сбежим. Аид будет разрушен. А дальше любой мир, в каком бы мы ни нашли пристанище. Сэм морщится. Сжимает челюсти. В ее словах звучит вся скорбь мира. — Можно попытаться спастись. Может, он просто не станет гнаться за вами, если… — он делает неловкий жест рукой, и указывает на себя. — И ты согласишься быть его сосудом. И от Земли останутся руины. А после мир кончится для всех нас. Сэм сжимает переносицу. Ему стыдно. Мерзко от своей роли в этом. Быть сосудом без права выбора. — Я не планировал говорить «да». Но и обнадеживать не буду. — Это не твоя вина, — вдруг искренне говорит она. Сэм вспоминает легенды о ее доброте, обернувшиеся былью. — Не твоя ответственность. И мне жаль, — кивает она, доставая из кармана плаща нечто, сперва он думает, оружие. — Этот плод. Гранат. Древо мертвых, — она показывает плод в красной кожуре, созданный будто бы пародией на райское яблоко. — Сэм, я не должна предлагать это, но кроме меня некому. Мой муж не согласится остановиться. А Афродита не могла бы тут пройти. Лишь я вольна ходить тут без наблюдения. Лишь меня пропустит Цербер, если я попрошу. Этот плод с древа мертвых — он остановит войну, если ты его съешь, — она протягивает гранат, пока Сэм усиленно вспоминает легенду. Понимает, что предлагают. — Потому что он не сможет забрать меня? — понимает он. — Потому что, даже когда заберет, не сможет воскресить в полной мере. Ему нужно согласие живого, а не хладный кивок мертвого. Поверь мне. Этот плод ожить тебе не даст, — она смотрит куда-то в пустоту. Будто бы мимо. Будто утопая в воспоминаниях. — Ты знаешь, о чем говоришь, — до конца вспоминая легенду, пробует Сэм. — К сожалению, да. И это существование, полное невообразимых страданий. Это ощущение себя живой среди мертвых. Мертвой среди живых. Посторонней, везде, где бы ни была. Это отвернувшаяся мать-природа, которая не в силах смотреть на такое извращение. На такую смесь, которой не должно быть. На гибрид жизни и смерти, — ее экспрессивный голос затихает. — Это мука, Сэм. Мука внутри, от которой можно сбежать лишь сюда. Ее жаль. Но логика быстро строит возможные перспективы. Люцифер на пороге. Люцифер потребует согласия, и Сэм не дурак — он сломается. Сломается и его даст. — Заставишь съесть и отдашь меня ему, — понимает он. Она яростно качает головой. — Не заставлю, — уверяет она. — Я провожу тебя. Потому что я хочу, чтобы они забрали тебя и ушли миром. Без кровопролития. Проводит — верит Сэм. Проводит к Люциферу, к согласию и к концу света. Понимает: — Я съем его сам. Она молча кивает. *** Тропу теней видно. На горизонте — для них, учитывая, что они все еще не устают, подать рукой. Люцифер усмехается. Где-то в этой тропе бродит Сэм, и даже если ему придется идти против ее течения годами, он найдет, что ищет. — Непривычно видеть тебя таким серьезным, — фыркает Габриэль, который молчал только потому, что отстал на почтенное расстояние. — Непривычно видеть тебя, — сокращает Люцифер. Тот, к удивлению, усмехается. — Да, — соглашается он легко. — Это тоже, — и тут же возвращается к началу: — Что будешь делать, когда найдем его? — О чем ты? — интересуется Люцифер безразлично. Он обхватит его крыльями и прижмет к себе так плотно, чтобы тот ощутил гравитацию. Чтобы забыл о том, как пуст и холоден Аид. Он укроет его от любых попыток местных божков наложить на него руки. Сплетет кокон, который не разорвет ничто. — Вряд ли он вменяем. — Он сильнее, чем ты думаешь. Габриэль почему-то присвистывает, глядя с неверием. Дьявол дергает щекой. — Ты уважительно отозвался о человеке? — уточняет он. — Он — мой сосуд. — Мы не о шкурке треплем. Люцифер думает о душе. Той самой, которая сохранила сознание посреди греческого Ада. Люцифер думает о душе, которая способна создать симбиоз с его благодатью. Войти с ней в резонанс. — Если он не сможет дойти сам, я об этом позабочусь, — отвечает он на вопрос Габриэля, и это — единственное, что его касается. — Даже если он не будет способен сказать «да»? — уточняет тот, словно выплевывает. — Я просто хочу прояснить, как быстро ты смоешься, теряя тапки. Потому что я хочу достать его, независимо от его состояния. — Даже если он не сможет говорить вовсе, мы вытащим его, — соглашается Люцифер с неприятной улыбкой. — А после я осажу Михаила, чтобы отстрочить действо. — Если он будет в таком состоянии, что не сможет принять тебя никогда? — давит Габриэль зачем-то. Не знает, что Люцифер смог добраться до него и знает примерный порядок дел. Подозревает худшее или его вожделеет, а может, планирует устроить сам. Последнюю мысль приходится отвергнуть — Габриэль верен этим созданиям так, как никогда не был верен им. Особенно, когда речь идет про Винчестеров. Сперва он не понимает, чем они его зацепили, но после вспоминает Дина, покорно оставшегося у реки. — Нет ничего, что я не смогу исцелить со временем. Габриэль почему-то смеется. — Прости, — он приподнимает руки. — Странно слышать это от того, кто ничего не знает об исцелении. В груди толпится стая мурашек, покрывающих кожу чередой ожогов. Хочется быть резким, но Габриэль в чем-то прав. Он никогда не пытался исцелять. *** Персефона резковато замирает. Прислушивается к чему-то, Сэм не слышит точно, к чему. После гранул граната становится проще. Он чувствует себя нормально. Не знобит от болотной влаги, и не хочется пить. Не мучает необходимость идти по земле, а тени видятся четче. Сэм слышит и еще одно изменение. Ощущает его всем естеством, но не может обдумывать, потому что от этого из призрачного тела хочется выйти. Его сердце не бьется. И хотя в этом мире — это лишь симуляция, он уверен, это Люциферу исправить под силу, он не может не передернуть плечами, когда об этом думает. — Вот и все, — говорит Персефона чуть испуганно. — Дальше ты пойдешь один. — Что? Почему? — Твои боги почти вышли на тропу. Это сердцевина подземных владений. Аид только этого и ждет. Я должна перехватить их и увести с тропы, пока не поздно. Пока бой не начался, — она указывает путь. — Иди к той горе. За ущельем начнутся болота. Жди там. Я найду тебя уже вместе с ними. — Персефона, тебя убьют, — он качает головой, потому что ее миссия, ее часть — это самоубийство. — Вряд ли. Я знаю Габриэля. Он поверит мне, если я не буду врать. — Если ты думаешь, что Люцифера это остановит… — Я верю, — перебивает Персефона поспешно. — Сэм, — она сбрасывает капюшон, и теперь он полностью видит ее прекрасное, но чуть бледное лицо. — Мне жаль, что пришлось с тобой это сделать. Надеюсь, ты обретешь жизнь снова. Надеюсь, все кончится хорошо. Тебе нужно идти туда, — она указывает еще раз, будто он мог забыть. — Но сперва, мой единственный дар. Он невольно сжимается в ожидании худшего, но рука Персефоны раскрывается в приглашении, а не настоянии. — Что ты хочешь сделать? — Я наведу морок. Сотру твои воспоминания о той части пути, что мы были вместе. О гранате и о твоем решении. В этой вселенной время не линейно. Едва ли он распутает этот клубок. Ее рука белая до синевы. — Чтобы он не знал, что это ты? — предполагает Сэм, готовый согласиться. Но она лишь качает головой. Вдруг приходит понимание, что этот путь она бы прошла за него с радостью. — Чтобы он не знал, что это я… Она улыбается ему грустно и понимающе, и получает от него такую же улыбку в ответ. — И чтобы ты не знал тоже. — Думаешь, это что-то изменит? — Я надеюсь, это изменит все. *** Люцифер чувствует чужое присутствие, с ходу доставая клинок. Кем бы ни была пришлая гостья, она одна из них. В своем сером в свете Аида плаще, и с врожденной силой их эгрегора. — Люцифер, нет! — вдруг кричит Габриэль, вновь вступаясь за очередную девицу. — После всего, что они сделали, брат… — Она не делала ничего, клянусь тебе! Она бы никогда не сделала ему ничего! Богиня сжимается, будто пытаясь стать меньше. — Персефона… — Габриэль качает головой, и хорошо. Ладно, эту его любовь Люцифер хотя бы застал. — Так вот ты какая, рабыня Аида, — ухмыляется Люцифер, видя в ней прекрасную заложницу на обмен. Не то чтобы он хорошо понимал такое, но он помнит, в какое бешенство пришел Аид, стоило брату выманить ту из подземного мира. — Габриэль, — она улыбается чуть дрожащими губами. — Я нашла Сэма. Вывела его от тропы, — она указывает направление. Люцифер не верит ни единому ее слову. Но правда в том, что на тропе искать Сэма они могут долго. — Тропу сторожат. Как только вы войдете туда, сила наших мертвых, сотен тысяч душ, подавит ваши силы. Они вступят в бой, и, возможно, смогут вас изгнать. — Мы вернемся с армией, — цедит Люцифер. Не собирается поддаваться на глупые угрозы. — Я знаю, — едва не выплевывает Персефона, не демонстрируя ни капли страха. — Не думаешь же ты, что я мечтаю помочь тебе, — цедит она даже более ядовито, делая на неприязни к нему особенный упор. — Я увела его с тропы. Примите это. Уйдите без боя. — После всего, что твои божки сделали… — Ты убил немало наших! — Вы забрали мой сосуд! — Я верну его! Мне жаль, что все так сложилось! Он не слышит лжи в ее словах. Ярость направлена на него. К Сэму лишь сострадание. — Люцифер, — рука брата ложится на плечо, он ее стряхивает. — Она не лжет. У нее нет ни причин, ни поводов, ни любви к этому искусству. Мы все хотим разойтись миром… — Говори за себя! — рычит дьявол, ведь это последнее, чего он хочет. Но Сэм, блуждающий где-то по этому миру, вызывает лишь оторопь. — Веди нас. Если ты солжешь, я казню тебя на месте. Вопреки уже предвкушаемым разногласием, Персефона лишь поворачивается к ним спиной.