Вместе.
Закат насмешливо оголил свои пёстрые зубы, засаживая яркие блики в коробки, именуемые людьми домами. В этой же коробочке сидел жалкий, жалкий человек, опустив голову на руки, точно держал непосильный для себя груз; его пальцы, впившиеся в волосы, силились снять скальп, но в то же время они безвольно обмякли средь мелькавшей седины; голова же, точно полная ядовитой жидкости, при малейшем движении протестующе гудела, готовая взывть, но в то же время оставаясь пустой и безмолвной. О, как ему сейчас хотелось обнять колени и разрыдаться во всю глотку от нахлынувших чувст. А не мог, роль доиграна, ему не суметь. Осколки пенсе трагично разлеглись на полу, словно вторя общей атмосфере мрачного бездействия.
Ужели так? Да, Мордекай, ты для этого все эти годы шёл по головам? О, ничтожество! Она была права, будь проклята её правота!!!
Он, подгоняемый звучными проклятиями, вскочил, тут же ступив на стекло, больно жалющее ногу. Нервный смешок его скорее похож был на всхлип - как иронично сейчас заботиться о ране на ноге, когда сама жизнь утекает сквозь пальцы. Утекает... Он резко дёрнулся, точно вновь ожидая удара, вглядываясь в муть заката. Мало времени. А далее его мозг на удивление и его мимолётную циничную радость отключился, машинально и умело одеваясь. Не забудет он и...нет, он возьмёт новый. Он убьёт её не выстрелом, но собственной рукой. Он надел свою белую-белую шляпу.
Торжествуй...Торжествуй, моя-
Он широко раскрыл глаза, заставив себя замолчать на полуслове.
Моя ...
Бредни. Квартира была покинута. Жизнь была ни к чему. Осталась одна дорога, шаги и топот чьих-то каблуков. Она босая... Вновь то же заброшенное здание на пустыре. Он, ведомый тем, что водит за руку безумцев, знал, что она будет здесь. Знал. Силуэты разбросанно мелькали пред глазами, составляя из себя бо́льший шум, чем всё издаваемое природой. А всё-таки когда в звучное нетерпеливое цоканье его туфлей влились и другие по ту сторону пустыря, он узнал. И непроизвольная дрожащая ухмылка оголила свой оскал. Не было меж ними молчания.
- Вы... Вы ведь...?
- Совершенно верно.
Как жаль ему было, что его очки потеряны. Ах, как хорошо, наверное, сейчас её и без того бледное личико, отягощённое раздумьем. Он почти наслаждался моментом. Не было мыслей о смерти, тошнота не поступала к горлу, а сердце ретмично убеждало рёбра, что биться ему ещё на этой земле.
- Я не вижу у вас оружия.
- Тем не менее вы и без него смогли и захотели нанести мне тяжкий удар.
Впрочем, не нужны ему пенсе. Она сейчас наверняка напряжённо хмурится, или, быть может, скривилась, недовольно глядя на него своим острым дьявольским взглядом.
- Полагаю, что...
Она замолчала, вперив в него испуганный, цепкий взгляд. Как непривычно было видеть в нём расфокусированнность. Она, выдохнув, без опаски шагнула, не удивляясь тому, что он остался неподвижен. Лишь глаза его бездумно сузились.
- Я виновата перед вами, я-... Не хотела ,простите. Без прилюдий. - она, протянув ему футляр так, дабы он смог почувствовать её близость, молча отвела глаза, не желая даже видеть как предмет исчезнет из её рук.
Он был готов гротескно рассмеяться, вдавливая ей в глаза стёклышки от новых очков. Как наивно, глупо, опрометчиво, самонадеянно! Как она жалка...к чему это? Один из них умрёт. Тем не менее он, движимый маниакальным настроем, их открыл. Начальное пренебрежение, как только его пальцы коснулись формы, сменилось настороженностью и. Испугом.
Те же...форма, размер, ширина стекла... Мона...
Его руки предательски дрогнули и он, точно измученный от жажды, припал к ним, тут же примерив. Они. Точно те же. Но другие. Его. Теперь его. Его вновь осознанный взгляд облепил её замешано. Она тяжело выдохнула, даже не пытаясь взглянуть, обнаружить нож, что был спрятан у него за спиной на ремешке.
- Я знаю, что никакая новая вещь не заменит старой, ибо у той были воспоминания, но всё же...
- Спасибо.
Она неверяще взглянула на него, широко раскрыв собственные некогда ясные, а ныне замутнённые глаза. Это было почти очаровательно. Босая, а брела по городу, движимая чем - совестью? Она, сменив настороженность напряжённостью, выдохнула, ныне глядя на него решительно.
- Мордекай, тебе есть для кого жить?
Да он бы рассмеялся ей в лицо! Смейся же, смейся...смейся над...над...
Над собой.
Никогда бы он этого не признал. А сейчас признает.
- Не для кого. А тебе?
В его взгляде смешалась надежда и обречённость - он всегда знал, что она отлична от него и судьбы у них различны; никогда не мог он представить себе её, проживающую жизнь в принудительном одиночестве. Но часть его, та часть, что всё ещё жалела о разбитых пенсне, наивно жаждала услышать отрицательный ответ. Понять, что он...он не один. В тот момент ему казалось, что одно лишь её слово, доведённое его спятившим от стресса рассудком до абсолюта, способно изменить его жизнь.
Мона, Мона...Мона, скажи...скажи... Посмотри мне в глаза и скажи...
- Нет...
Он нервно выдохнул, точно его ударили в лёгкие, сжимая рёбра в причудливую паутинку. Ему хотелось прыснуть нервным смешком, но получился едва сдерживаемый хриплый, прерывистый хохот. Мона нервно, ведомая нарастающей паникой, обеспокоенно взглянула на него, протянув в неуверенности дрожащую руку, котору он тут же на удивление сжал. Он, прекратив смеяться, но оставив тень безумства, что скалилась, глядя на неё, обречённо произнёс, сверля её взглядом.
- Как смеешь ты?!
Видя как холодок прошёлся своей мерзкой рябью по её спине, вызвав мурашки, он вновь загоготал мерзко и надрывно, до боли сжав её руку, другой прикрыв рот, безумно шаря глазами по заброшенному зданию.
- О, женщина, ты ненавистна мною. Как смеешь ты, ты, ничтожество ровно настолько, дабы твоя жизнь зависела от Мордекая Хеллера, ты быть в моём...? Въесться в него ржавчиной. Ох-хо, нет, ты не исцеляешь, нет, ты - болезнь!
Она бледнела, перепробовав в голове все варианты происходящего, с ужасом отмечая, что он, скорее всего, погрузился в пучину безумия. Дрожаще она с обречённой надеждой взглянула ему в глаза, тихо, точно боясь спугнуть его наваждение, спросила.
- Мордекай...? Что с вами?
-Не смей! - рявкнул он, с бешенством глядя ей в глаза - слышишь ты?! Я тебе запрещаю! Halt die Klappe, halt die Klappe!
- Но!-
- Ruhig! Ты больше не станешь мне тут "выкать", Мона. - он почти с наслаждением протянул второе, ослабив хватку на её руке - мы, как никак, не чужие друг другу. - в том сквозило отречение, в том сквозило принятие, в том царило отчаяние. Он сокрушен, он побеждён.
Торжествуй, моя Офелия.
Он, наконец прикрыв налитые кровью глаза, пару раз глубоко вздохнул, волнуя дыханьем седеющие пряди, свисающие с его головы. Мордекай внезапно прислонился своим лбом к её лбу, скорбно прошептав не желая плакать, но грозясь вновь прорвать рубеж.
- Я устал. Мона, Мона, устал... Убей меня...
Он нервно и рвано издал подобие спешка, подавляя всхлип, крепче сжимая её руку, трагично продолжая словесное самобичевание.
- Зачем я? Ты была права. Ничтожество. Совершенное. Сколько бы я ни пытался выжечь из памяти своё прошлое - оно всегда правило мной. Педантичность, те же...ха. Подплечники. Знаешь, я всегда...мне просто хотелось...я не понимал почему это могло быть у други и почему я по рождению этого был лишён? Мона, убей меня, я - конченный человек. - последнее было сказано им так, словно его же нож вонзался ему в рёбра, прокручивая что-то у сердца по направлению к ней.
Она, всё это время сохраняя настороженное молчание, наконец прикрыла глаза, прильнув носом к его шее, молча обняв его. Он широко распахнул очи, неверяще взглянув на покоящуюся на нём белоснежную макушку. Его дрожащие руки уподобились ногам, грозясь упасть. Он исказил лицо в болезненной гримасе, срываясь на хрип, начиная медленно сползать вместе с ней по стене вниз.
- Нет, Мона, нет. Нет, прошу. Ты себя... Я. Мона, нет. Уйди. Ты, ты меня погубишь.
А она упорно молчала, лишь сильнее обвивая его спину руками. Он, пытаясь напиться воздухом, дрожаще положил руку ей на голову, другой же придвинув её ближе, помещая меж своих колен, в то время как голова, эта тяжёлая, ненужная голова сейчас утонула в её волосах, блаженно опустошаясь.
Завтра они оба умрут. Вместе.
