о важном

— не ломайся, блять, как девственник. грубые ладони с силой разводят ноги в стороны, впиваются до боли, оставляя краснеющие следы, которые уже скоро начнут цвести, и толкают вперёд. вторая пара рук ничуть не нежнее хватается за выкрашенные пряди, утыкая лицом прямо в пах - ощущения чужого полувставшего члена вызывают рвотные позывы, и хочется пустить в ход зубы, но сверху звучит предупреждающее: — укусишь - отправим твою голову чону под дверь. ты меня понял? омега что-то мычит, всхлипывая от безысходности, и дёргает связанными какой-то проволокой руками, когда его разрывает от боли. он ненавидит этот вечер, так сильно ненавидит эту проклятую машину, но больше всего он ненавидит себя - ощутимые грязные следы на теле никогда не оставят его, никогда не смоются и будут служить клеймом на оставшуюся жизнь. если, конечно, его отпустят сегодня. тэхён вопит от жгучей боли и умоляет прекратить эту пытку, сотрясаясь в звонком плаче. его берут грубо, без сожалений терзая тело, и затыкают членом, из-за чего в глазах темнеет - ему почти нечем дышать, омега не успевает сделать вдох, чтобы не потерять сознание, но предусмотрительный альфа не позволяет упасть в небытие, подстраиваясь под иной темп. страшно было лишь тогда, когда его схватили, когда поволокли в машину, зажав рот ладонью. сейчас только противно и очень-очень плохо. тэхён бы хотел как всегда принять горячий душ и лечь под бок любимого мужчины, с которым они каждый вечер делятся событиями прошедшего дня. может быть, они бы занялись ленивым сексом, может посмотрели бы фильм, может легли бы спать. что угодно, лишь бы дома и рядом с чонгуком. тэхён совершенно теряет счёт времени. по ощущениям его насилуют целую вечность и чуточку больше, кажется, он даже пару раз теряет сознание, не замечая момента, когда всё прекращается. его, побитого и истерзанного, выкидывают из машины на холодный асфальт, следом кидая что-то о том, как им было приятно, что было бы неплохо повторить и чтобы он передавал привет чону. тэхён передаст. возможно, если осмелится. — лисёнок, уже так поздно. где ты был? омега болезненно хмурится, закусывая губу. он глубоко в душе надеялся на то, что чонгук задержится на работе, утонет в своих важных опасных делах и сегодня, может быть, не придёт домой. в таком случае тэхён бы успел смыть с себя следы прошедшего вечера и хотя бы попытаться сделать вид, что всё в порядке, но фортуна сегодня явно не на его стороне. — тэ? — тэхён усердно делает вид, что не может совладать с дверным замком, боясь обернуться и увидеть в любимых глазах разочарование, но и стоять так долго не получится. глаза альфы опасно темнеют в тот же момент, как омега предстаёт перед ним во всей "красе", побитый, в разорванной одежде, дрожащий и заплаканный. чонгуку не составляет труда сложить картинку и исходящий от тэхёна запах чужих альф, чтобы понять, что произошло. — кто? — тон холодный, пронизывающий до костей, пугающий, пускающий мурашки по телу и действующий на тэ совершенно предсказуемо: его трясёт сильнее, а по грязным щекам вновь текут слёзы. омега пожимает плечами, потому что и правда не знает, кому конкретно так не нравится господин чон - так много желающих занять место главной мафии, но тэхён в эти дела не лезет, слишком страшно. он медленно скатывается по двери, сотрясаясь в беззвучном плаче, и уже думает о том, куда ему съезжать, если, конечно, чонгук не решит убить его за постороннюю связь, пускай и нежелательную. и пускай он знает, что альфа никогда в жизни его и пальцем не тронет, потрясённый мозг подкидывает самые разные картинки ужасной расправы. — лисёнок.. — сердце болезненно ноет при одном лишь взгляде на такого разбитого мальчика, кровь в жилах кипит от осознания, что кто-то посмел его травмировать столь ужасным способом, — тэ, я могу подойти к тебе? омега сопливо угукает и сам тянет руки, когда его бережно обнимают, совсем осторожно прижимая к крепкому телу, словно боясь раздавить и сделать ещё больнее. вот так хорошо, так очень тепло и почти спокойно, но всё ещё очень больно. — их было двое. — тихо хрипит омега. горло всё ещё саднит от насильного проникновения и в следующие несколько дней он сможет говорить только шёпотом, — я могу.. могу нарисовать татуировку, которую видел у обоих на шее. красное солнце.. они говорили передать тебе привет. — я понял. — чонгук заглядывает в глаза, которые всегда светятся счастьем. сейчас они не излучают ничего, кроме бесконечной боли и страха, — тэ, давай поедем в больницу? в мою, лисёнок, тебе там помогут. тэхён протестующе машет головой и снова обнимает альфу - слишком страшно быть даже на минимальном расстоянии. — хён, я тебе не изменял, хён, я правда.. я не хотел, хён, пожалуйста, только не злись. глаза чонгука лезут на лоб. он ожидал услышать всё, что угодно, но только не такой бред. ах, он и забыл, из какой семьи и окружения вытащил своего омегу, и какие установки там были вбиты в его голову. — тэхёни, остановись. послушай, — мужчина говорит ласково, совсем, как с ребёнком, зная, что это всегда работает, — что ты такое говоришь? я знаю, что это было не по твоей воле, не по твоему желанию. ты меня понимаешь? - омега согласно кивает, и чон продолжает, - это всё из-за меня, и я не хочу, чтобы ты винил себя. лисёнок, прости меня. я это исправлю, обещаю. ты мне веришь? тэхён вновь кивает и обмякает, ощущая, как всё тело горит и тянет. чонгук понимает, что если вызовет на дом их семейного врача, то может только больше навредить тэхёну тем, что его тело увидит кто-то посторонний, ведь неизвестно даже то, как он отреагирует, если сам чон увидит его таким. альфа осторожно поднимает тэ на руки и несёт его в ванную, обращая внимание на то, как тот тихо шипит, видимо, от боли, и ему страшно представить, что скрывается под одеждой. — ты позволишь? тебе больно, лисёнок.. — чон ставит младшего на мягкий коврик в ванной и ждёт ответа, получая тихое согласие. с каждым снятым и выброшенным элементом одежды мужчина звереет, планируя жестокую расправу не только над насильниками, но и над их семьями, над их группировкой и всеми, кто может быть причастен к этому: к цветущим синякам на всём теле, к кровавым струйкам, засохшим на бёдрах вместе с чужой спермой, к испуганной дрожи и бесконечной боли, причинённой тэхёну. чонгук переводит дух, и делает непонятное омеге действие: стирает кровоподтёк, смешанный со спермой, ватным диском. что мужчина собирается с ним делать, тэхён не спрашивает, зато чон торопливо объясняет: — это для экспертизы. отвезу в лабораторию в больнице. омега кивает и послушно забирается в горячую ванну, тихо мыча от того, как щиплет мелкие ранки и ссадины. — лисёнок, мы поедем в больницу, как только ты отмоешься, хорошо? — чон присаживается рядом с ванной и аккуратно поливает тэхёна водой, смывая с него следы столь ужасного вечера, — это важно, малыш. я боюсь, что они могли навредить тебе не только снаружи, но и внутри, понимаешь? тэхён в очередной раз за вечер согласно кивает и позволяет альфе ухаживать за собой: даёт помыть себя, потому что сам не находит на это сил, позволяет обтереть полотенцем и помазать все раны заживляющей мазью. так легче, так омега понимает, что чонгук вовсе не злится, что всё ещё любит и бережёт его, не считает произошедшее изменой и не пытается обвинить в чем-то тэхёна, а винит лишь себя самого и то, чем занимается. чонгук делает всё сам: сам одевает омегу, сам относит его в машину и также выносит из машины, не позволяя ходить самому по больнице. держит за руку, когда врач проводит осмотр, и вместе с ним относит ватный диск в лабораторию. они вместе заезжают в аптеку, чтобы купить необходимые тэхёну мази и лекарства, и после этого у омеги даже появляется настроение на то, чтобы заехать в магазин и купить чего-то вкусного. — гу-хён, — уже глубокой ночью, лёжа в тёплых и самых родных объятиях, тэхён подаёт голос, — я люблю тебя, ты же знаешь? прости, что испугался, я просто.. — тс-с, лисёнок. я всё понимаю, — чонгук оставляет поцелуй на лбу омеги и сгребает его в медвежьи объятия, — и тоже тебя люблю. больше никто не посмеет тебя тронуть, клянусь. и ведь правда - никто не посмеет.