the drums of hearts

Ошибка. Разочарование. Провал. Позор. Страх. Одиночество. Голод. Темнота. Санджи с криком вскакивает, широко распахивает голубые глаза, быстро воспринимает реальность. Грязная посуда, раковина, столешница, остатки вчерашнего ужина, кухня, Санни, Мугивары. Парень неконтролируемо дрожит, глотает спертый воздух и задыхается им. Сырость черной клетки, сдавленность висков, ветхая книга рецептов и незаживающие шрамы на руках. Обида. Унижение. Паника. Готовность к ударам. Санджи дергает волосы, взъерошивает их, оттягивает, мнет и вырывает, пока не убеждается в том, что они свободны. Ему хочется кричать, громко и истошно, звать на помощь, и это разрывает парня на жалкие кусочки. Фантомное, сдавливающие чувство железного шлема, после которого еще долго испуганному мальчику приходилось заново дышать, возвращается. Молодой шеф дизоориентированно смотрит по сторонам, перечисляет окружающие его объекты, но никак не может прийти в себя. Он неосознанно сжимает пиджак в области сердца и тянется к сигарете, с легкостью ее поджигая. Делает затяжку и напоминает себе делать вдохи и выдохи. Носом. Санджи, дыши. Простой. Жалкий. Недостойный внимания. Не сын. Дрожащими руками Санджи стирает с висков холодный пот и судорожно выдыхает. В целом, иногда он мог себе позволить заснуть в кухне, засиживаясь допоздна за написанием рецептов и планированием меню на следующую неделю. Парень трет слезящиеся глаза, матерясь сквозь зубы, становится ужасно душно, тесно в груди и тоскливо — хочется приготовить для мышей. Заняться тем, что приносило надежду и облегчение в детстве. Его жалком, ужасном, без единого счастливого дня детстве. Санджи делает еще одну затяжку, мнет губу между зубами и на негнущихся ногах направляется к плите. Поджигает, ставит воду кипятиться. Перед глазами — Джадж, вышвыривающий маленького друга из окна вместе с тарелкой картофельного пюре со сливочным соусом и креветками. Санджи сглатывает, игнорируя крупную дрожь в плечах и непослушные пальцы. Он справится. Он же сильный, его таким воспитал отец. Зефф всегда разрешал ему хозяйничать на кухне посреди ночи, даже, если тот был наказан и не допущен к готовке. Каким-то образом старый хрыщ всегда чувствовал, когда желание что-то сделать перерастало в необходимость — такую же как дышать. Больных же не кидают под воду, так ведь? Бесконечные тренировки. Избиения. Переломы. Слезы. Бока все еще саднит. Иллюзорно. Каждый раз, просыпаясь (черт возьми, он просыпался), Санджи видел перед собой три огромных, по-детскому наивно преувеличенные силуэта, сколняющихся над ним. Готовые загрызть в любую секунду. Без жалости и совести — они не знают, что это такое, в программе не прописали. Жаль, что это не шутка. Санджи снимает с плиты готовую картошку, кидает туда ломтик масла и начинает сминать в однородную массу. Воспоминания появляются перед ним одно за другим. Парень борется с желанием свернуться в клубок, накрыть себя руками и кричать, вспоминая нежный взгляд мамы и ее успокаивающие слова. Он старается себя отвлечь, как всегда, но этой ночью его разум, страх и обида не подчиняемы. От каждого образа все сжимается: тело идеально помнит, словно танец, манеру ударов, их силу и периодичность. Сжимается, готовится, и, не получив ожидаемого, лишь сильнее дрожит, воспринимая как предзнамение большей опасности. Шеф сжимает ладони в кулаки и чертыхается, хватаясь на столешницу, переживая очередной приступ гипервентиляции. Дыши, Санджи, носом, блять! Выходит с трудом. Сквозь туман собственного сознания, парень осознает, что продолжает двигаться. Заученные движения, на автомате. Блюдо готово, и, слегка спотыкаясь, ударяясь о дверные проемы, совсем без присущей ему изящности, Санджи спускается в коморку, где чаще всего ютятся мыши. Угадал. Подбегает пара худощавых, маленьких, испуганных животных. Блондин нежным голосом, дрогающимся по середине предложения, уверяет, что не обидит их. Представляет блюда и желает приятного аппетита. Сам же садится рядом и закуривает сигарету, сквозь сжатые кулаки и крепко стиснутые зубы справляясь с предательскими слезами. Трусость. Побег. Безнадежность. 66. 3. Санджи прошибает дрожь. Он не хочет. Ненавидит себя из-за мысли об этом. Ненавидит Джаджа, Винсмоуков, Джерму. Ненавидит их всех и себя за то, что случилось с матерью и то, что приходится переживать Рейджу. Он помнит слова дорогой ему сестры. Он всем сердцем желает ей верить, но так… Черт возьми, боится. Да, боится. Боится, что станет таким же черствым, как и сыновья Джаджа. Он лучше умрет, чем станет успехом этого человека, идеальной машиной для убийств. «Рейджу, думаешь… ты правда думаешь, что сердце у меня доброе?»: Санджи не заканчивает вопроса у себя в мыслях, сжимает костяшки до побеления и выходит обратно к кухне, забирая пустую тарелку под довольные писки благодарных мышей. Еще одна сигарета на губах. Прерывистое дыхание и спутанные мысли после ужасающего ночного кошмара. Санджи никто не учил с ними справляться. Сам. Искал методы, читал, пробовал. Сейчас же осознает, что вернулся к началу, когда, чтобы оправиться необходимо было пару часов и полная безопасность. Разве он мог позволить себе такую роскошь посреди бескрайней воды на пиратском корабле? Санджи сжимает зубами сигарету и проклинает себя. Нервно топает ногой по полу, не может успокоиться. Не хочет. Не хочет становиться игрушкой Джаджа, очередным воином Джермы. Ему нравится быть человеком! Ему нравится обижаться со всей силой, готовить со всей любовью, драться, вспылив во время спора, защищать дорогих ему людей и готовить для них. Ему нравилось прощать. Открывать свое сердце людям, совершенно не ожидая чего-либо взамен, показывать свою уязвимость, чтобы успокоить, уверить, что он не опасен. Он любил любить. Своего отца, накам, прекрасных меллорин или же рецепты, новые блюда и напитки, острова и старые, а иногда придуманные истории. И, в чем он никогда не признается, любил любоваться спящей лужайкой на палубе их Санни. Санджи боялся стать монстром. Он смотрел на свои руки и не мог поверить. После стольких лет эти ненужные силы активировались именно сейчас. Противно. Больше всего Санджи ненавидел металл. Потому что его братья, чудовищные эксперименты, были сделаны из него. Поэтому сейчас, когда нож в его руке сломался о кожу, молодой шеф замирает, затаивает дыхание, считает, потому что чувствует — еще чуть-чуть и сойдет с ума, но истошный крик застревает в горле, остановленный животным, сковывающим ужасом, парализующим все тело. — Ой, я тут мимо проходил, не за саке, — поднимает руки вверх Зоро, очевидно, в проигрышной позиции, однако останавливается, быстро хватаясь за катаны и осматриваясь по сторонам. Кок стоял, не реагируя ни на что, пялился на свои руки, крупно дрожа и тяжело дыша. Ророноа не уверен, что он должен сделать, случайно заставший странную сцену посредине ночи, зайдя на кухню, чтобы смочить сухость в горле. — Йо, что-то случилось, тупая Завитушка? — мечник осторожно подходит, всматривается в лицо блондина и видит столько противоречивых чувств в его глазах, что на секунду замирает. Он никогда не задумывался, что чужие, нет, завитушкины голубые глаза способны были рассказать столько всего. Как же Зоро раньше не догадывался, что взгляд Санджи намного выразительней любых слов? Словно его впервые окунули в морские воды и позволили увидеть другой мир. Полный боли, страха, паники и обиды. Челка, всегда скрывающая один глаз, беспорядочно накрывала висок, словно отдернутая. — Что за чертовщина? Зоро вспоминает странную просьбу Санджи во время их боев, которую так и не пришлось осуществить. Что значит, если глупый эро-кок потеряет свою человечность? Он наблюдает за паникующим, отстраненным товарищем и не знает, что ему предпринять. - Эй, кок, смотри на меня, - Зоро с трудом справляется с растущей тяжестью в груди, хмурится и берет чужие руки в свои. Ророноа затаивает дыхание. Потому что взгляд всегда эмоциональных глаз Санджи сейчас режет глубже, чем любой нож. Уязвимый. Скажи одно слово, и Завитушка сломается. Спотыкаясь о собственное дыхание, с красными щеками и носом, явно сдерживающий слезы, Санджи отводит взгляд. Пытается рассеять вязкий, густой туман в голове, прогнать черные, угрожающие силуэты. Сжимает ладони в кулаки, хватается за чужое тепло и прячет лицо в своих, переплетенных с Зоро, руках. - Иди сюда, Завитушка, - Ророноа недоумевает, не осознает, почему сейчас так нежен с коком, хотя знает, что тот несгибаем, силен, даже сейчас, в таком состоянии. Однако эта мысль не останавливает его. Зеленоволосый притягивает к себе дрожащего парня, прижимает свою ладонь к блондинистой макушке и позволяет Санджи уткнуться в широкое плечо. Аккуратно, невесомо гладит по волосам, распутывая их, причесывая. Оставляет, прежде, чем дает себе отчет в своих действиях, поцелуй, почти что воздушный, на виске кока. В груди пусто, саднит, непонятно, совсем не так, как при смертельных ранениях - тягуче, вязко, громко. Хочется обнять тупую Завитушку двумя руками, прижать к себе и успокаивать его, слушать, как тот постепенно перестает дрожать и начинает тихо сопеть. Однако Санджи, снова пряча взгляд, щеки красные от легкого смущения и стыда, отстраняется. Прогоняет глупого Маримо, до последнего не отпуская его рук. Благодарный, но все еще не способный показать такую слабую сторону себя. Зоро засыпает на палубе у двери к кухне - не может заставить себя уйти. Наблюдает за аурой кока, такой беспокойной и паникующей. Когда Санджи, обессиленный, теряет сознание и падает, Ророноа тихо заходит и передвигает самого тупого, нахального накаму на свете на стул и позволяет устроиться тому там. Проводит кончиками пальцев по волосам, а взглядом касается и вспотевших висков, скул, румяных щек и носа, красных и искусанных губ. Зоро сглатывает, расстроенно осознавая, что, несмотря на то, какой Санджи красивый, он также был безумно уставший. Мечник возвращается ко сну в том же месте, следя за состоянием блондина. Словно под веками отпечатавшись, образ спящего изморенного Завитушки не выходил из головы, так же, как и разгорающееся желание его защитить, обнять, поцеловать. — Йо, ты, что, тут лужайку на солнышке решил устроить, грязное Маримо? — легкий пинок приходится прямо в плечо Зоро, мгновенно вырывая того из сна. — Я не грязный, бесталантный ты кок!