Немного слишком

But it wasn’t both of us. So there was no good in it.

Ursula K. Le Guin, A Fisherman of the Inland Sea

Во всём виноват один лишь Чан. Это правда. Ему следовало быть чуть осторожнее. Просто иногда он забывается. Расслабляется слишком сильно. Джисон вместе с ним в студии, и они работают над текстом. Ничего необычного. Чан со стоном потягивается, разминает шею и крутится из стороны в сторону на стуле. Он берет телефон, чтобы проверить время, а затем безо всякой причины разблокирует его, просто по привычке. И эта его первая ошибка в череде последующих. Первое, что он видит — это фотография Феликса, которую тот отправил в их групповой чат несколько часов назад. Он просто показывает свою новую толстовку. Обычное селфи в зеркале: Феликс показывает большой палец и улыбается своей милой :] улыбкой. Чан смотрит слишком долго, любуется его лицом без макияжа. Когда Джисон возвращается в студию после небольшого перерыва, Чан спешно закрывает фото, выходит из их чата, и открывает твиттер в надежде найти что-то забавное, чем можно отвлечь Джисона. Потому что нет ни единого шанса, что Джисон не заметил. Но, возможно, сегодня тот проявит милосердие. Возможно, Чан наконец овладел телепатией, и Джисон почувствует, что сейчас не время для поддразниваний. — Хён. Но возможно и нет. — Хм? — Чан не отрывается от экрана мобильного, бездумно листает ленту и надеется, что Джисон хочет поговорить о работе. Его желудок скручивается в один гигантский узел беспокойства. Он чувствует себя ребенком, которого поймали за воровством конфет. — Я знаю, что мы с тобой…не говорим об этом. И всё в порядке, если ты не хочешь. Я имею в виду. Я просто в курсе общей картины, без деталей, — Джисон усмехается, чтобы смягчить удар. — Но могу я спросить… Ты когда-нибудь думал, чтобы признаться, или …? Чан не знает, почему говорит это. Уже далеко за полночь, он измотан и устал. Эта усталость проникает в его кости и душу, и не уходит сколько бы он ни отдыхал. Он устал, и в такие моменты ему кажется, что уже больше ничего не имеет значения. Словно он может признаться Джисону в чём угодно, а утром всё просто забудется. Словно этого разговора никогда и не было. — Эм. Вообще-то забавная история, ха-ха, — он говорит, хотя в этом нет ничего забавного. — Я признался. Всегда весело наблюдать, как и без того огромные глаза Джисона расширяются ещё больше от удивления. Он такой милый, что сердце Чана тает. Джисон едет на своём стуле ближе, пока не оказывается лицом к Чану, и подгибает ноги под себя. — Почему мы не знаем? Типа… Как? У вас тайные отношения? Нет, ты же не умеешь молчать, только не о таком! Я живу с тобой! Как? Чан, несмотря ни на что, смеется. А больше ему ничего не остаётся. Он не хочет, чтобы Джисон расстраивался. Раньше он тоже верил, что они с Феликсом обязательно сойдутся, даже если это была лишь секунда этой веры. Так что он не винит Джисона, правда. Он оставляет телефон на столе и поворачивается к Джисону. — Хан-а, мы не вместе. — Вы…что? — Джисон нервно смеётся, он смущен и не понимает. — Всмысле? Но ты признался? Подожди, ты имеешь в виду… — Чан наблюдает, как осознание и понимание отражаются на его лице. — Ох. — Ага. Он хотел избежать именно этого. Но реальность не исчезнет утром, только потому, что сейчас далеко за полночь и в маленькой студии кажется, что они единственные два человека в этом мире. Он не может просто взять свои слова обратно прямо сейчас. Или когда-нибудь. Теперь Джисон грустит из-за него. Он протягивает свою ладонь, чтобы взять ладонь Чана. И Чан ощущает, как каждая молекула его существа вибрирует из-за вины за то, что он заставил Джисона беспокоиться. — Хён, — его голос невероятно, даже болезненно мягок. Почти шёпот. — Хочешь рассказать об этом?

💔💔💔

Это словно другое измерение — быть с Феликсом наедине в Австралии. Прошло три года, с тех самых пор, как плачущий Феликс упал в его объятия на сцене здесь же. Это одно из самых дорогих воспоминаний Чана. И вот они снова здесь, проводят время со своими семьями и старыми друзьями. Вот только Чан мечтает проводить всё своё время лишь с Феликсом. Это смешно, потому что он видит его в Сеуле каждый божий день. Но он так сильно привык к своей жажде залезть Феликсу под кожу и жить там, это его безумное желание живет с ним так долго, что даже не кажется странным. Они гуляют после небольшого эфира Феликса в тик-токе и обедают. Если Чан постарается, то даже сможет притвориться, что они на свидании. Это так жалко, но он вполне согласен быть жалким, если это касается Феликса. Единственное, что если бы это было настоящим свиданием, он бы схватил Феликса за руку и больше никогда-никогда не отпускал. Сейчас же ему ничего не остается, как засунуть руки в карманы. Иногда любить Феликса так же легко и просто, как дышать. Такие дни случаются редко, но сегодня один из них. Он уверен, что всё дело в смене обстановки, они оба дома, в родных краях. В Корее они несколько раз обсуждали, что было бы, если бы они оба остались в Австралии. Насколько другими были бы их жизни, когда (не если, потому что Чан точно знает что они встретились бы в любом случае) они встретились бы здесь. Чан хочет верить, что он всё равно занимался бы музыкой. А Феликс мог бы танцевать, или готовить, или продолжать заниматься тхэквондо, или делать одну из миллиона вещей, в которой он великолепен. Возможно, они повстречались бы в университете. Самое позднее, когда они могли бы встретиться, если бы их пути не пересеклись бы до этого. Чан бы ждал его после пар, чтобы они могли устраивать учебные свидания в кафе. После этого они бы ехали домой, где их ждали бы их собаки. Они бы собирались по утрам вместе, бок о бок, стоя возле одного зеркала. Чан не мог бы оторвать взгляда от Феликса в зеркале в ванной. Они бы ходили на изысканные ужины по особым случаям. Занимались бы любовью в их общей постели. Парочки проходят мимо них, держатся за руки, и мозг Чана наполняется всеми этими образами другой жизни, которой никогда не было и не будет. Образами далеких Чана и Феликса. Его реальность совершенно иная. В своей реальности он даже не может коснуться пальцев Феликса, потому что боится, что их узнают на улице, сфотографируют, напишут статьи. Его реальность такова, что он приговорил себя к ещё нескольким годам работы своей мечты, продлив контракт с компанией, лишь бы его родственная душа оставалась рядом. Они сидят на скамье чуть в стороне от центральной аллеи парка, наслаждаются отдыхом после прогулки. Чан не рискует снять маску и капюшон и чуть застенчиво украдкой наблюдает за Феликсом. Феликс зачесывает волосы назад, пропускает мягкие пряди между пальцев. Он снова перекрасился в коричневый и его волосы кажутся шелковистыми и пушистыми одновременно. Феликс сам по себе весь нежный и мягкий в своей сине-белой куртке, без макияжа, на его маленьких пальчиках сверкают кольца. Под глазами мешки, а щеки слегка опухли. Чан хочет коснуться его всюду, потрогать эти щёки. Потом губы. Поцеловать каждую веснушку, которую сможет найти. Что в этом плохого? — О чём задумался? — Феликс поворачивается и хихикает. Он часто это спрашивает. Особенно, когда Чан выпадает из реальности, как сейчас. Чан не может ответить ему, что представляет, каково было бы просыпаться рядом с Феликсом всю оставшуюся жизнь. Целовать его губы, всё ещё чуть сухие после сна. Убирать подсохшие слёзы с ресниц. Наслаждаться и любоваться им, пока он такой земной, ведь ещё мгновение, и он снова станет волшебным. Он также не может рассказать, что вчера видел видео, где парень делал предложение своей девушке на берегу океана, и что его первой мыслью было — понравилось бы такое Феликсу. Но лгать Феликсу хуже, чем кому-либо ещё. Феликс заставляет хотеть оставаться честным и искренним человеком. — А, просто… — он смотрит на небольшой прудик перед ними. — О том, как хорошо снова быть дома. — О, да. Я скучал по запаху океана. Да. Чан тоже. Но лишь с одной разницей… Можно скучать по любованию океаном, и можно скучать по любованию океаном вместе с Феликсом. Можно хотеть приехать в Австралию, и можно хотеть приехать в Австралию вместе с Феликсом. С ним все кажется лучше. Даже пребывание дома гораздо веселее, когда он приглашает Феликса к себе и ходит к нему с ответным визитом. Мимо проходят две девушки. Они держатся за руки. Та, что пониже хихикает и наклоняется к другой, прижимается лбом к её плечу. Чан думает, что они могут быть просто хорошими подругами. И всё же он постоянно задаётся разными вопросами, когда приезжает в Австралию. Думает, что здесь всё проще, чем в Корее. Девушка повыше смотрит с такой нежностью, что Чан отводит взгляд, потому что ему кажется, что он вторгается в чужое личное пространство. — Я думаю, каково быть такими, как они, — Чан кивает в сторону удаляющейся пары. — Просто…нормальными людьми. То, о чем мы постоянно с тобой говорим, когда приезжаем домой. Феликс с улыбкой смотрит им вслед. — Обычными людьми, — он вздыхает и вытягивает ноги перед собой. — На что это вообще похоже? Я даже не могу больше представить такого. Чан тоже вздыхает, а затем смеётся. Он тоже едва представляет себе это. Он копирует позу Феликса и смотрит в небо. — Я не знаю. Думаю, что многое было бы гораздо проще. — Например? Чану постоянно приходится быть осторожным. Он контролирует каждый момент своей жизни. Он никогда не расслабляется, не полностью, не до конца, не так, как хочет этого. Всегда есть что-то, с чем он должен быть осторожен. Иногда ему кажется, что он проживает свою жизнь в каких-то бесконечных судорогах, его тело находится в постоянном напряжении, просто ожидая момента, когда он сдастся и сломается. Когда случится что-то непоправимое. Феликс исключение. Когда Чан скучает по дому так сильно, что начинают болеть внутренности, Феликс появляется на горизонте, наполняет его теплыми объятиями, печеньем и смехом. Рядом с ним Чан чувствует себя легко и беззаботно. Рядом с Феликсом Чан думает о разных «а если» и других вселенных, где ему позволено иметь всё, что он только пожелает. Так может и в этой вселенной Чан заслуживает счастья? Будет ли концом света, если он просто произнесет это? — Например сказать, что люблю тебя. Проходит секунда. Ещё одна. Затем наступает понимание произошедшего. Реальность обрушивается и рушится. Что он наделал. Феликс молчит, и Чан чувствует, как мороз спускается вниз по позвонку. — Хён… Он перешёл на корейский. Чану всегда больше нравилось, когда они говорили друг с другом по-английски. Он должен посмотреть. Ему придется повернуть голову и посмотреть, что он натворил. — Хён, я… Прости, — глаза Феликса в одно мгновение наполняются слезами. Ох. Ладно. Вот и подтверждение того, что ему следовало держать язык за зубами. Он был прав в том, что молчал все эти годы. Так должно было и оставаться. Всё правильно, как только он решает, что может позволить себе отступить от своего контроля, всё рушится карточным домиком. Чан — лидер. Он хён и друг Феликса, и тот, кто хочет быть рядом с ним всегда. До тех пор, пока будет нужен Феликсу. Ему не следовало позволять своему эгоизму брать верх. Феликс не чувствует того же. И это нормально. На самом деле он ожидал этого. Если бы его спросили, он бы сказал, что уверен на 98%, что его чувства невзаимны. 2% он хранил на те ночи с нелепыми мыслями, когда позволял себе немного пофантазировать о Феликсе, который сам почему-то сдерживался — из-за страха или неуверенности. Чан позволяет последним остаткам надежды догореть в груди и тратит две секунды, чтобы проститься и оплакать то, что могло бы стать реальностью. У него сейчас другие приоритеты. Феликс в приоритете. И Чан только что одним словом довел его до слёз. — Нет, нет, эй, — он полностью разворачивается к Феликсу. Смотрит на его красивое мокрое лицо. Сколько раз Феликс приходил к Чану со слезами? Придет ли ещё хоть раз после сегодняшнего? — Нет, пожалуйста, это я должен извиняться. Мне очень жаль, могу ли я …эм. Прости. Он никогда в жизни не чувствовал себя так неловко в собственном теле. Что говорит о многом, ведь чувство неловкости ему знакомо как никому. Но это новый вид боли, который он только что открыл для себя. Неуверенность, сможет ли он протянуть руку помощи Феликсу. Позволят ли ему это сейчас. Разве не было бы лицемерием утешать его, когда сам Чан и является причиной его слёз? Когда он так сильно виноват? — Хён, нет, тебе не нужно извиняться… — Нет, я должен. Я правда должен извиниться. Я не знаю почему сказал это, правда. Я просто… аааххх. Хорошо. Боже. Я никогда… — я никогда не планировал признаваться тебе таким образом. Но это ужасно. — Я не хотел тебя расстраивать. Это просто вырвалось, у нас был долгий перелет, а потом те девушки, так что, наверное, я просто, но это не так. — Ему нужно выдохнуть. — Хорошо, хорошо, это просто глупые оправдания, — Чан снимает все маски. Он не может даже понять, что чувствует. Не может понять ничего, что происходит, в голове лишь звук сирены: Феликс расстроен, Феликс плачет, исправь это, сделай, чтобы было лучше, это твоя вина, это единственное, что важно сейчас. — Я не должен был говорить этого. Таким образом. Я вообще не должен был этого говорить, но особенно вот так. Это ужасно. Прости. Я знаю, что ты не чувствуешь того же. И это нормально! Нет, это более, чем нормально! Очевидно. Я знаю это. Я не подумал. Но мне следовало подумать. Это буквально моя работа… забудь. Это не обо мне. Это, эм. Эм, это правда, но. Я не… Эм, — Чан смотрит на него. Феликс плачет так тихо. Даже это кажется каким-то неправильным. Феликс обычно очень выразителен и эмоционален во всем, что делает. Всегда. Даже когда он плачет, то плачет громко, всем телом. Теперь же, в их родном городе, он застыв смотрит на Чана, а слёзы просто тихо катятся по его веснушчатым щекам. Он не двигается. — Хён. Всё нормально. — Нет. Это не так. — Это так. Ты не должен чувствовать себя виноватым. — Но я чувствую. — Нет. — Ты буквально плачешь из-за меня. — О, но ты же знаешь меня, я плачу из-за всего, — он пытается улыбнуться. Это больно. И Чан не может понять, это из-за того, что Феликс пытается замять ситуацию и утешить его, или потому что какая-то отвратительная часть его сердца чувствует обиду за то, что он не заслуживает даже слёз. Это ужасно. Слёзы прямо перед ним. Он их видит. Феликс рядом, и Чан довёл его до слёз. — Крис, — обращение пронзает, как лезвие. — Мне жаль, что я не чувствую того же в ответ. Я люблю тебя. Я тебя так сильно люблю, но просто… — Нет, пожалуйста. Не надо. Не извиняйся за это, не глупи, — они всё ещё не касаются друг друга. Это так болезненно неправильно. Феликс нуждается в физическом контакте, как в воздухе, но он всё ещё не касается Чана. — Ты не сделал ничего, за что нужно извиняться. — Ты тоже. За исключением того, что он сделал. — Не будем спорить. Важно то, что тебе не за что извиняться, и что ты не должен чувствовать себя виноватым. Я не буду… Я не буду делать ничего такого, чтобы тебе было неловко. Хоть когда-либо. Я обещаю. Я надеюсь, что ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понять это. И я надеюсь, что не напугал тебя или что тебе не противно или… — Нет, боже мой, хён, — Феликс прижимает ладони к глазам. Он прерывисто дышит, почти всхлипывает. Затем яростно трёт лицо, стирая слёзы. Чан хочет сделать это вместо него. Он однозначно был бы нежнее. Но он не заслужил, чтобы касаться Феликса. — Мне не противно. Конечно, нет. Перестань. — Ты знал? — он спрашивает, и ничего себе, кажется, что он действительно забыл в общежитии свой фильтр «сначала мозг потом рот». — О боже, ты не должен отвечать на это, господи, что со мной не так. — Нет, всё нормально. Я, эм. Я не знал. Был момент или два, когда мне казалось немного, но. Ты такой любящий человек. Ко всем. Так что это… Да. — Я люблю тебя, — Чан говорит. — Я тебя очень сильно люблю. Ты … — ты самый важный человек в моей жизни. Пожалуйста, не бросай меня из-за этого. Я не переживу. — Ты моя семья. Ты моя семья и мне жаль, что я всё испортил, я не думал, что говорю. Я пойму, если тебе потребуется время или больше пространства, правда я не знаю, как мы придумаем решение, будучи в одной группе, хах. Но! Но я сделаю всё, что в моих силах, не знаю… Всё, что захочешь. — Мне не нужно время. Или пространство, — Феликс стирает слёзы большим пальцем, а затем трет его о джинсы. — Я не …Я тоже люблю тебя. Конечно, я люблю тебя. Это ничего не меняет. Я не хочу, чтобы это что-то меняло. Эм. По крайней мере с моей стороны. Я не знаю, если для тебя это будет странно или некомфортно или…я не знаю. Конечно, всё складывается так и никак иначе. Чан почти вибрирует, как хочет, чтобы Феликс почувствовал отвращение к нему. Если бы он был другим человеком, он бы уже давно позвонил всем и рассказал, как Чан подвёл его. Как подвел их всех. Правда — всех. У него есть полное право на это. Но он лучший человек, которого знает Чан, и он такой чудесный. Такой бескорыстный, всепрощающий и справедливый … такой Феликс. Он такой Феликс, даже в этой ситуации. И Чан опустошен осознанием этого. — Нет. Нет, для меня это не будет странным. И я позабочусь о том, чтобы это не было странно или неприятно для тебя. Я любил тебя всю жизнь. И мог бы любить ещё сотню жизней. Я бы вынес это снова и снова, если бы это значило, что ты вновь обнимешь меня. Хотя бы раз. — Ты никогда не делаешь этого. Не заставляешь чувствовать себя странно. — Наконец Феликс дарит ему улыбку. Она маленькая, слабая, но она поражает Чана. Ослепляет, как самое яркое солнце в холодный зимний день. Как теплое печенье, что ожидает его на кухне, пока он засиживается в студии. Как дом, как счастье, тепло и всё самое прекрасное в мире, потому что это то, какой Феликс. Это то, что он просто дарит одним своим присутствием. — Мы справимся с этим. Это же мы. Да. Теперь, когда Чан знает наверняка, что шансов нет, это единственное, что ему остается — справиться с этим и двигаться дальше. Он справится. — Верно. Это мы, — он хлопает себя по колену, потому что не может похлопать по колену Феликса. — Можно обнять тебя? Он никогда не спрашивает об этом. Что-то ломается в сердце Чана. — Конечно, — он открывает объятия и крепко сжимает его. — Конечно. И прости меня. — Не извиняйся, это я должен извиняться. — Перестань. Ты буквально ни в чём не виноват. Феликс гладит его по спине и зарывается лицом в шею Чана. — Мы справимся. Всё будет хорошо. Это должны были быть слова Чана. А может и нет, больше нет, ведь именно он и устроил весь этот хаос. Возможно он и не должен говорить, что всё будет хорошо. Если он сам не уверен в этом. — Ага, — он прижимает его крепче и вдыхает смесь духов Феликса и океанского бриза, застрявшего в его волосах, одежде, коже. Их дом. Дом Чана в его руках. — Да. Всё будет хорошо. Этим вечером, когда Чан возвращается домой, Ханна выпрыгивает из своей комнаты с гаденькой улыбкой. — Как прошло свидание с Феликсом? И Чан мог бы сломаться прямо здесь и сейчас, в доме, в котором вырос. Если бы только он чувствовал хоть что-то кроме ноющей пустоты в груди. Но он уже испортил день, или возможно жизнь, одному человеку, поэтому лимит исчерпан. И так как младшие сёстры нужны именно для этого, и потому что Ханне так сильно нравится его дразнить, он просто хихикает и снимает свои кроссовки, отвечая: — Восхитительно. Я специально ел всю твою любимую еду без тебя. Он надеется, что когда Ханна кинется на него с возмущениями, то напряжение в груди чуть ослабнет. Но этого не происходит. Оно остается там.

💔💔💔

К тому времени, как Чан заканчивает рассказывать, Джисон плачет, что теперь официально делает Чана худшим человеком в мире, потому что ну кто заставляет плакать и Феликса, и Джисона? По одной и той же причине? Если бы это был кто-то другой, Чан бы уже давно убил его. Возможно, Минхо убьёт его, избавит от страданий. — Ах, хёну очень жаль, — Чан воркует, передавая ему салфетки, которые всегда находятся на его столе. — Всё хорошо, это было давно! — Хён, это было примерно пять месяцев назад, какого чёрта? — Именно! Этого времени достаточно! Я справился. Вот, пожалуйста, не плачь. Я чувствую себя ужасно, что ты плачешь из-за меня. Ему действительно следует научиться затыкаться вовремя. Джисон, возможно, один их худших вариантов, кому можно было бы рассказать такое. Возможно, делиться с кем угодно такой историей — не лучший вариант, поэтому Чан так долго держал это при себе. Он не знал, рассказал ли Феликс кому-то. А спросить не набрался сил. Но Джисон — Джисон, который однажды плакал, потому что Чан работал в свой день рождения — определенно входит в тройку худших вариантов. Чан снова облажался. Джисон словно антенна, которая реагирует на чужие эмоции, впитывает их, как губка. Особенно плохие. Особенно Чана. — Дерьмо, — Джисон закрывает лицо руками и всхлипывает. Чан больше не может плакать. Он плачет из-за своих фанатов или от осознания и счастья, как далеко они продвинулись. Но он не плачет из-за Феликса. Слёз больше не было с августа, когда всё порушилось. С ними всё в порядке — он и Феликс. Они всё ещё рядом, всё ещё вместе. Мало что поменялось с того дня: Феликс не избегает его и, похоже, даже не злится, что… Со стороны Чана было глупо предполагать, что это произойдёт. Феликс — ангел. Конечно он больше не обижается на Чана. Или, может, обижается и злится, но просто слишком хорошо скрывает это. — Почему ты никому не рассказал? — от расстройства лицо Джисона покрылось красными пятнами. — А что тут рассказывать. Ну правда. Я даже не знал, что ты знаешь, что он мне нравится, точнее я не был уверен, так какой в этом смысл? Просто сказать ни с того ни с сего — эй, Джисон-а, да, он мало того, что мне нравится, так я ещё и признался ему, заставил плакать и чувствовать себя полным дерьмом из-за моего признания. Со мной всё хорошо. Я обещаю. Я уже пережил это, правда. — Пережил? — Джисон смотрит так, словно у него уже нет сил, чтобы спорить о том, как нелепо и неправдоподобно это звучит. Возможно это правда нелепо. Неубедительно. Но у Чана и нет другого варианта, кроме как смириться. — Ага, — он пожимает плечами и снова чувствует себя трейни, которого ругают. — Хён, это… — Джисон тяжело вздыхает. — Не в этом дело. Это серьезно, и ты должен был рассказать кому-то. Кому угодно! Как мы можем быть рядом, помогать тебе, если ты не позволяешь нам? Чан сдерживает смех. В прошлый раз, когда он рассказал о своих чувствах, это принесло больше вреда, чем пользы. Было бы несправедливо сейчас тыкать в это Джисона, милого, заботливого Джисона, который просто хочет помочь и который всегда делит бремя Чана. Поэтому он прикусывает свой болтливый язык. — Хан-и, со мной всё хорошо, — он повторяет в десятый раз. — Правда. Честно. Я имею в виду, что да, я был расстроен, но… — Расстроен? Это теперь так называется? — …но я знал, что так будет. Я только сожалею о том, как сказал ему о своих чувствах, это было ужасно глупо, и он плакал, хотя я знал, что он не любит меня в ответ. Для меня это не было шоком. Я был готов. Это правда ровно на 98 процентов. Джисон смотрит долгим, серьезным взглядом. Такое ощущение, что Чан лежит на операционном столе, и все его тщательно выстроенные стены теперь порушены. — Но от этого не становится легче, — его голос тихий и мягкий. Он встает, чтобы сесть боком на колени к Чану. Чан обнимает его за талию, а Джисон целует его в лоб. — Мне очень жаль, Чанни-хён. — Всё нормально, — он обещает. — Правда. Прости, что довёл до слёз. — Перестань. Это ты прости, что я тут разревелся. Это не обо мне. Я просто… наверное, я всегда думал… что вы двое сойдетесь, как мы с хёном, — он делает паузу и тяжело выдыхает. — Боже, это ужасные слова. Прости. Я просто думал, что он любит тебя в ответ. Ага. Какая-то маленькая, оптимистичная часть Чана тоже так думала. Но с тех пор он научился игнорировать эту часть себя. — Я понимаю. Всё хорошо. Они сидят так довольно долго. Ноги Чана немеют. Джисон гладит его растрепанные волосы и осыпает мягкими, ободряющими поцелуями в макушку. Чан позволяет ему. Это меньшее, что он может сделать для Джисона. Плюс, это приятно. — Ты идёшь домой? — Неа. Не думаю, что смогу уснуть. Повожусь с этим треком ещё немного. Ты сегодня остаешься в другой общаге, да? — Ага. Мои вещи там. Но я не хочу оставлять тебя. — Хан-а, я в порядке. Перестань, ты мне не веришь? Я обещаю, что всё хорошо. Уже поздно, я хочу, чтобы ты выспался. — Я тоже хочу, чтобы ты выспался, — Джисон дуется. — Я скоро пойду. Обещаю. Джисон знает, что спорить бессмысленно, хотя он пытался так много раз. Он встает и тянет Чана в свои крепкие и бодрящие объятия. — Я люблю тебя, — он бормочет в плечо Чана. — Я тоже тебя сильно люблю. — Очень сильно. И ты такой хороший. Мне очень жаль, что у вас ничего не получилось. — Я знаю, знаю. Всё нормально. Джисон уходит, и Чан вновь остается один. Хотя не совсем. Он достает телефон и открывает групповой чат. Прокручивает выше, чтобы посмотреть на фотографию. За последние пару месяцев он узнал не так много вещей, но теперь он может добавить к этому списку новые объятия Хан Джисона, что позволяют ослабить узел в груди. Возможно, он просто должен смириться. Что ему правда помогает, так это видеть лицо Феликса. И не то чтобы он нарушал его личные границы или делал что-то плохое. Феликс отправил это всем семерым, включая Чана. И Чан не может навредить ему, просто любуясь фотографией.

❤️❤️❤️

Поскольку Джисон и Чанбин уже давно ушли, Чан не ожидает, что кто-то постучит в дверь его студии в такой час. Меньше всего он ожидает увидеть Минхо. Чан смотрит на него и вздыхает. — Он рассказал? — Он не хотел. Но был так расстроен, что я вытянул из него правду. — Ты пришёл наорать, что я довел его до слёз? — Чан улыбается, откидывает голову назад и смотрит теперь на перевернутого Минхо. Минхо это не кажется смешным. Он усаживается на диван. — Я пришёл сюда, чтобы наорать за то, что ты не рассказал мне. Я понимаю не рассказать кому угодно, но мне? Почему? Джисон первый бродячий ребенок Чана. Он правда его ребенок. Чан никогда раньше не испытывал такой потребности в заботе о ком-то, пока не встретил Хан Джисона. Минхо другое дело. Он гора Чана, его опора. Все стараются быть поддержкой Чану, делать всё возможное, но Минхо упрям и слишком решителен в своей любви. Минхо — единственный человек, кому Чан рассказал о своей любви к Феликсу. Потому что в то время они были одинаковыми. Двое парней тоскующих по своим друзьям. Они шептались об этом ночи напролёт. Вот только Минхо в итоге добился своей любви. — Я не хотел, чтобы ты как-то по-другому подумал о Феликсе, — говорит Чан, и поворачивается на стуле так, чтобы их колени соприкоснулись. — Я знал, что ты не поменяешь своего мнения о нём, что никто не подумает ничего плохого. Очевидно. Мы семья. А Феликс…это Феликс. Но я всё равно хотел защитить его? Ах, это не имеет никого смысла, его не от чего защищать, хах. Кроме как от Чана. — Я просто… — он потирает ухо. — Я не хотел, чтобы кто-то принимал чью-либо сторону. Но если бы до этого дошло, я бы хотел, чтобы все встали на его сторону. Он не сделал ничего плохого. — Как и ты, — голос Минхо тверд. Он звучит так уверенно. — Минхо-я. — Чан-хён. — Он плакал из-за меня. Хан-и рассказал тебе? — Рассказал. Но ты всё равно не сделал ничего плохого. Поверь мне, тому, кто пытал бы любого, кто заставил Ёнбока плакать. Чан улыбается. И Минхо наконец улыбается ему в ответ. Чан смотрит на их кроссовки рядом, вздыхает и проводит пальцами по волосам. Если Минхо, печально известный жаворонок стрей кидс, проделал весь этот путь сюда посреди ночи, вместо того, чтобы укладывать своего парня спать, то Чан, по крайней мере, обязан ему некоторой эмоциональной откровенностью. В память о старых временах. — Думаю, это только убедило меня, что я был прав, чувствуя вину за то, что любил его все эти годы. — О, хён. Это не так. Ты не прав, — он настаивает. — Ты хоть понимаешь, как абсурдно это звучит? Если бы ты заставил его чувствовать себя дерьмово из-за того, что он не отвечает тебе взаимностью, вот что сделало бы тебя полным засранцем. Но ты лучший человек. Нет ничего плохого в том, чтобы любить кого-то. Это правда. Только если ты не Чан, а этот кто-то — Феликс. Он молчит на это. Но тут и правда нечего добавить. Минхо, или Джисон, или кто угодно могут говорить ему все эти вещи, что всё в порядке, что он не виноват, но это не убедит Чана. Он знает правду, которую знал всегда: его отношение к Феликсу было эгоистичным и жадным с самого первого дня, и этот эгоизм разросся настолько, что причинил непоправимый ущерб. И ему действительно некого винить, кроме себя самого. — Я заночую у тебя. Сохраняй свои файлы, мы уходим, — Минхо толкает его стул к столу. — Что? Нет, перестань. Хан-и буквально в твоей постели. — И он не уснет, пока я не пришлю ему фото-доказательство, что ты лежишь в кроватке, а не чахнешь тут в одиночестве. — Я сам могу отправить ему фото, когда вернусь домой. Обещаю! Тебе не надо идти со мной, — Чан скулит. — Чап-чап. — Я не ребенок. — Хён, мне нужен мой оздоровительный сон. Давай, поторопись.

❤️❤️❤️

— Я возьму щётку Чанбинни, — объявляет Минхо, даже как-то слишком радостно для кого-то, кто собирается использовать чужую зубную щетку. — Аааауч, не мою? — Чан дует губы и предлагает свою. — Ты мне не слишком нравишься. — Щётка Хан-и? — Я пообещал себе, что мы не будем той парой, которая пользуется одной зубной щеткой. Минхо настаивает на том, чтобы спать в одной кровати. Что-то, что они не делали уже сто лет. Чан беспокоится, чувствует себя нервно и тревожно, но Минхо обнимает его за талию, и у него не остается другого выбора, кроме как довериться и смириться. Он всегда испытывает спектр самых разных эмоций одновременно, когда о нём так очевидно беспокоятся и заботятся. — Мне жаль, что Джисон плакал из-за меня, — он шепчет. — Всё хорошо. — И Феликс. — Всё хорошо. — И что из-за меня ты пропустил свой оздоровительный сон. — С этим тоже всё хорошо. — И что тебе пришлось воспользоваться зубной щеткой Чанбина. — Мне даже понравилось. Они оба смеются. Чан расслабляется, напряжение покидает его мышцы. Он надеется, что Минхо поймёт всё, что осталось невысказанным. Прости, что беспокою тебя. Прости, что не рассказал. Прости, что всё испортил. Прости, что недостаточно стараюсь. Он надеется, что ответ Минхо останется таким же и на все эти жаль и прости.

❤️❤️❤️

Утром Чанбин заползает на кухню, берет кофе, приготовленный Минхо, и садится рядом с ним за обеденным столом. Хмурится, в замешательстве. — Разве ночевка не была у тебя дома? — Ты следишь за графиком наших ночевок? — Минхо щурит свои кошачьи глаза. — Да. — Я пользовался твоей зубной щеткой. Дважды. Чанбин смотрит на него. Потом на Чана. Снова операционный стол. Чан пьет кофе и надеется, чтобы его телепатические способности вернулись к нему, если они не сработали прошлой ночью на Джисоне, то пускай сработают на Чанбине. И если Джисон не может не задавать вопросы, то Чанбин умеет находить ответы в своей собственной голове, без необходимости озвучивать вопросы. Болезненно проницательный и внимательный Чанбин, который знает каждого из них, как облупленного. К счастью, он просто кивает и делает глоток. Затем широко улыбается Минхо. — Вау, да я счастливчик! Это значит, что нравлюсь тебе больше всего. Чан чувствует облегчение. Минхо сжимает его бедро под столом. Узел в груди не развязывается, но такое ощущение, что он чуть уменьшается в размерах. Он примет это.