Будь для меня особенным

— Сам же первым позвонишь. Все всегда заканчивалось этим. Их история отношений написана теми же чернилами, которыми выводят смертный приговор. Они печальные капли на кончике грязной кисти, убившей тысячи сердец и наконец добравшейся до их двоих. — Только в твоих снах. В стиснутой ладони теплится неумолимо ускользающее сквозь пальцы ощущение большой крепкой руки. Феликс никогда не звонит первым. Вернее, он вообще никогда не звонит. Расставаться — значит жечь мосты. Расставаться с Хенджином — значит бежать и останавливаться прямо перед рекой, за которой лежит чистое, безоблачное, яркое до боли в глазах будущее. Река с недостроенным мостом. Ему просто следует написать все кончено, это была ошибка и сделать глубокий вдох. Прочь из прошлого, подальше отсюда, из пепельной страны. Выдох. Изо рта вырывается легкое облачко воздуха. Феликс словно король своих бесплодных земель, где погибают тщетные упования на лучшее. Перед ним близкий, но по-прежнему недосягаемый мир. За спиной раздаются звуки неровной походки, шуршащие о камень ботинки скребут по булыжнику, и от чужого присутствия становится тяжело дышать. Кажется, что рядом какой-то изможденный от страданий больной. Уставший с дороги путник, который выбился из сил в поисках убежища. Но это всего лишь Хенджин, его лучшее мгновение в этой проклятой жизни, в которой он же выжег счастье дотла. — Расстаемся, да? Вновь будешь праздновать, как в прошлый раз? — Кто же не отмечает такое событие, — цедит Феликс. Тучи сгущаются, и вода заходится тревожной рябью, когда Хенджин наклоняется прямо к его лицу. — А по глазам-то не выглядишь радостным. Феликс смахивает с лица волосы и смотрит вперед. Промозглый ветер пробирает до костей, пока мрачные волны рисуют кардиограмму его заходящегося сердца, вторя каждому удару. Они написали свою сказку, которой на самом деле никогда существовало в чудовищном мире разбитых надежд. Сказочный замок, стоящий на краю гигантского обрыва. Все пошло прахом, когда вместо летнего дождика на них обрушились небеса. Феликс всегда бежит один, и его неизбежно настигают. Хенджин приходит с торжественной свитой воспоминаний, и сизая дымка надвигается со всех сторон. Хенджин подбирает что-то с дьявольски черной, угольной земли и вертит в руках. — Радость? — блекло спрашивает Феликс. — С тобой я уже забыл, что это такое. Он знает, что даже сейчас Хенджину на него плевать. — Я знаю, что это неправда. И ты тоже. Разум охватывает смятение, и горло раздирает от немого крика. Они говорят на разных частотах, и доступ к их волнам зашифрован. Хенджин резко вскидывает взгляд и показывает ладони. Если после них двоих уже ничего не существует, то почему Хенджин все равно упорно пытается доказать, что они правда предначертаны друг для друга? — Смотри. Такая же черная, как твои волосы, — Хенджин держит в ладонях чернильную розу, чьи корни продолжают его проступающие под бледной кожей вены. Крохотные шипы прорезают их, и кровь зловеще струится по руке тонкими ручейками. Феликс смотрит на проекцию, на плод их общего воображения. Это, должно быть, чертовски больно, но Хенджин ни разу не показывает этого. В душе как прежде мелькают проблески наивного восхищения. Они вместе убили свой мир и создали это чернильное чудо — самый красноречивый, ироничный итог всему, к чему они всегда вместе приходят. Вместе. Как будто может быть иначе. — Что, больше не впечатляет? — Хенджин разминает в пальцах тоску по ушедшим дням и пачкает их седым пеплом. Ветер поднимает его к лицу, и хлопья оседают на волосах Феликса. Он впечатлен, как Хенджину удалось вытерпеть его в этот раз на месяц дольше, чем в предыдущий. Хенджин молчаливый хранитель тайн, он не показывает Феликсу ни намека на тень гордости. Это так странно. Хенджин радуется их расставаниям, потому что они являются подтверждением их связи — Феликс рано или поздно возвращается. Вместе. И никак иначе. Но спустя годы Феликс уже не может вспомнить, когда в последний раз Хенджин выглядел довольным. Это уже давно не первый раз, когда они пытаются расстаться, и в эти моменты Феликс чувствует в горле сдавливающий ком. Когда через силу заставляет себя радоваться свободе, но вместо этого внутри все разъедает печаль и досада. — Хватит, — срывается Феликс. — Меня впечатляет, да. То, как из раза в раз ты пытаешься удержать меня. Оправдываешь это тем, кто мы друг для друга. С меня хватит. Судьба слепа, Хенджин, мы должны это сделать. Хенджин ведь правда все знает и чувствует. Это так странно. Как будто они достигают личного предела и нити их судьбы иссекаются, но Хенджин всегда следит, чтобы их концы еще долго крепко держались вместе. — Я знаю, — Хенджин вздыхает так, будто у него на плечах лежит вся тяжесть этого мира. — Я вижу, как ты ненавидишь это все. Ты по-прежнему винишь меня. Я думал, мы сошлись на том, что оба были неправы, и этого всего, — он оборачивается и окидывает пустынный мир, — больше не случится. — У нас правда все было хорошо, — Феликс прячет руки в карманы, в тайне желая скрыться в них сам. — Я не умею так хорошо читать твои мысли, как ты мои, но я все видел по твоим глазам. Они всегда говорили за тебя. Хенджин всегда откупался короткими фразами, и Феликс давал ему второй — бесконечно второй — шанс. Это так, пустяк, пока Хенджин заслоняет собой какие-то бумажки с печатями. Их первый раз серьезной ссоры. Короткий циклон, внезапно налетевшая на них непогода — можно переждать. Но точка невозврата уже пройдена, незаметно и навсегда. Все хорошо, все наладится, когда тревога селится в изломе бровей и Феликс все чаще сидит, обхватив голову руками, словно она раскалывается. Они снова вместе, это шестой раз, когда они пытаются все склеить, виновато улыбаясь друг другу и смущенно целуясь, пока пол усеивают остатки их одежды. Ликс, я занят, мы можем поговорить об этом позже, когда отступать уже некуда, только лишь сделать маленький шаг и сорваться вниз. Пятнадцать? Семнадцать? Сколько раз они рвали все связи и объявляли друг другу войну? Ощущение, что это было в совсем другой жизни. Даже если бы им удалось устоять, земля все равно продолжила бы осыпаться под их ногами. — Ты слишком самонадеян, чтобы делиться со мной своими проблемами, — с горечью сообщает Феликс. — Просто ты… Черт, ты же никогда.ничего.не говоришь. Никогда не скажешь «хей, у меня тут одно дело, с которым я не могу разобраться». Мне приходится все узнавать по твоим глазам. Это… это ненормально! Ты твердишь, что мы предназначены друг для друга, а я в это время даже не подозреваю, что у тебя происходит на самом деле. — Это вопрос доверия, Феликс, — голос Хенджина звучит твердо, но грустно. — Доверия? И это говоришь мне ты? — Феликс усмехается, и его губы искривляются в болезненной улыбке. — Да, Феликс. Это когда люди не вытягивают грязную правду, вглядываясь кому-то в лицо, а дают шанс стать лучше. Мы все учимся на ошибках, я не идеален. — Что это за взгляд? — Феликс с вызовом вскидывает подбородок, смотря Хенджину прямо в глаза, и запоздало понимает, что читает его. — О, это что, сожаление? Он так не хотел делать этого — читать его эмоции, которые нарисовали бы перед ним всю картину. Он плохо контролирует это в моменты, когда злость копится и незаметно перерастает в пылающую внутри ярость. Это живет в нем, оно течет в венах и ощущается на кончиках пальцев, и он не может сдержать в себе это ровно так же, как Хенджин не может отвернуться и сделать вид, что не слышит его мыслей. — Мы говорили об этом тысячу раз, — Хенджин поджимает губы и отводит взгляд. — Что было, то прошло. Но знаешь, в чем реальная проблема? Секундная пауза натягивает нервы до предела. — Каждый раз, что я говорил тебе правду, — Хенджин качает головой, поднимая холодный взгляд, — ты не верил. Я просто не знал, как еще доказать тебе, что мне нечего скрывать, когда в твоей голове было одно и то же Хватит врать, Хенджин. Полная чушь. И я должен купиться на это? Феликс фыркает, прикладывая руку ко лбу, и отступает. Это конец, и они все понимают по одному единственному горькому взгляду, ведь как иначе — это самый логичный исход. — Даже сейчас. О чем ты думаешь, мм-м? — голос Хенджина становится требовательным. — Все, что сейчас занимает тебя, — это мои ошибки. — Не лезь мне в голову. — Тогда как насчет перестать пялиться на меня и просто поговорить со мной? — Хочешь поговорить? Сейчас? — Да, Феликс. Сейчас. В глубине души он знает, что не сможет избежать этого. Буря уже здесь, она собирается уничтожить все, что попадется ей на пути, и они не исключение. — Прости, милый, но ты опоздал, — Феликс разводит руками, всем своим видом показывая, что ему нет до этого никакого дела. — Об этом нужно было говорить раньше. — Постой, что это? — Хенджин прерывает его. — Ты все еще думаешь об… Феликс, серьезно? Он не пытался лезть в чужие мысли, старался до последнего, пока Феликс не поддался своему настойчивому желанию видеть все. Пока взгляд Феликса не стал подобием бешеной шаровой молнии и не принялся метаться по всему его телу, как ищейка. Боже, почему все всегда должно заканчиваться именно так. — Если я ничего не знаю о доверии, расскажи о нем ты. Но ты ведь тоже не сможешь, так? Именно поэтому они оба задерживались, искали предлог, извинялись и уходили раньше. Продолжали утверждать, что так и должно быть и более такого не повторится. Искали кого-то в толпе, улыбались не тем и открывались с сомнением в душе. Хенджин вскидывает голову навстречу порыву поднимающегося огненного ветра. С Феликсом никогда не было просто, да и он сам не подарок, это правда. Он не верит в то, что сможет удержать Феликса рядом. Только не сейчас. Чтобы они и снова были вместе? Феликс сам скорее поверит в гром среди ясного неба, и как назло в высокой тусклой глубине молния озаряет тучи. — Прости, — единственное, что удается прошептать Феликсу. Река начинает мелеть, обнажая свои высокие пороги, и вместо водной глади позади оказывается бездонная пропасть, к которой Хенджин делает незаметный шаг. В ушах стоят усиливающиеся раскаты грома, и камни крошатся под ногами, когда Хенджин делает последний шаг. — В следующий раз придумай оправдание получше.

***

Ему стоило бы прикрывать за собой дверь, чтобы ветер не уносил в квартиру падающий с прядей пепел и ее хозяин не предъявлял ему претензий за рассыпанные на полу кучки золы. Метафорично, конечно — просто чтобы все, что могло попасть на балкон, оставалось бы в его пределах. Хотя Феликс всегда рад послушать то тихое ворчание, с которым Минхо ругается, — это всегда звучит по-особенному. Вы как два глупых уголька, которым нужна искра, вздыхает Минхо, стряхивая с себя грязные угольные следы, пока Феликс прибирается в каждом углу квартиры. Минхо говорит о Хенджине, не называя его имени, — соблюдая границы и не переступая личной черты, которую считает для себя запретной. Феликс лежит головой у него на коленях и притворяется, что спит. Он не хочет больше думать о своих ошибках, о своем сложном характере, о тысяче способов избежать прошлых ссор. Вы только и делали что наносили друг другу раны, негромко замечает Минхо. Как бы мне тебя исцелить? Феликс хочет просто вернуться назад к той самой точке, с которой все началось между ним и Хенджином. Но, пока он не знает, как пересилить себя и набрать его номер, он делает вид, что все идет своим чередом. Феликс лежит на чужих коленях и не думает уходить, и его тепло перетекает в каждую клеточку Минхо, так что он не смеет пошевелиться, медленно растворяясь в окутывающем мареве. Лишь бормочет что-то себе под нос о каждой глупости, которую Феликс успел совершить в своих отношениях, но без какого-то злого умысла, просто рассуждает в своем негромком монологе в пустоту. Он хочет помочь, только и всего. Феликс знает это, тоже когда-то пытавшийся помочь Минхо. Скрасить собой дни, когда Минхо утопал в воспоминаниях о временах, когда его любовь еще была жива. Теперь ее нет. Метафорично, конечно, фальшиво улыбнулся тогда Минхо, и Феликса пробрала дрожь ужаса. Он не знал, что испугало его больше — неестественная улыбка или скрытая за словами жестокая правда. Феликс с сожалением во взгляде прикоснулся тогда к его руке, видя в глазах страдание, и попытался сказать, как ему жаль, но Минхо лишь отмахнулся, закрывшись в себе. И они постарались разыграть между собой доверие — таким, какое оно обычно существует в здоровых отношениях. Не пытаясь представлять на месте друг друга тех, с кем им не суждено быть. Делали так изо дня в день. Минхо изучал фолиант хроники разрушительных войн и хрупких, как тонкий осенний лист, перемирий, которые Феликс и Хенджин объявляли друг другу. Феликс бережно перелистывал ветхие страницы страшной истории, которую Минхо больше никогда не смог бы переписать. Они делали так каждый день — встречались в квартире Минхо, сидели друг рядом с другом и говорили, пока однажды Минхо не обронил небрежно Уже уходишь? Может, останешься? Он не надеялся — это была генеральная репетиция, и Феликс уже был полон решимости попробовать найти ту самую точку отсчета. В его руке был телефон, когда он оставил Минхо и вышел на балкон, чтобы позвонить. Он уже был готов. Они провели друг с другом так много времени, за которое Минхо весь буквально ожил и выполз из своего глухого панциря, что, когда Феликс поднялся и направился куда-то прочь, сердце невольно сжалось. И Феликс… Он был практически готов, его глаза горели. Они долго разыгрывали между собой доверие, но когда генеральная репетиция была окончена, Феликс остался. Он вернулся, отбросил телефон куда-то в сторону и встретил с Минхо утро. Ему действительно стоило бы начать прикрывать за собой дверь балкона. Когда под ногами Минхо рассыпается кучка пепла, он ругается, еще не подозревая, что Феликс стоит в паре метров. Когда он и Феликс встречаются взглядами, на лице Минхо ни тени смущения — только легкое удивление. — А ну, давай-ка я заберу это. Минхо плавно вынимает из пальцев половину сгоревшей сигареты и засовывает себе между зубов. Ему можно, его душа древняя, он уже давно сопроводил свою любовь за границу, где восходят холодные звезды и гаснет солнце, а Феликс будто бы нарочно предпочитает проторенной дороге заросли и бурелом. Феликс задерживается на нем взглядом. Когда-то они были двумя незнакомцами и Минхо убеждал его, что нет ничего жертвенного и мудрого в том, чтобы спасать его. Заставлял задумываться о том, почему он и Хенджин из раза в раз возвращались вместе к тому месту, с которого начали. Минхо называл себя и Феликса чужими людьми, но разве два чужих человека могли бросаться друг на друга, едва переступали порог квартиры, словно у одного были вопросы, а у другого ответы. Нет, Феликс не стал бы спасать незнакомца, если б тот не тянулся к нему, как к собственному солнцу. Минхо указывает кивком головы на пальцы, в которых зажато что-то крохотное и хрупкое. — Это что, прощальный подарок? Феликс показывает ладонь, на которой обнаруживается бумажная бабочка с помятым крылом. Он смотрит на нее безучастным взглядом, и Минхо понимает все за полсекунды. Минхо выглядит молодо, но уже с тяжелым и глубоким взглядом, в котором отпечатывается мудрость всех поколений. — Нет, это просто лежало у меня в куртке. Не знаю, почему я ее не выкинул. — Потому что это похоже на Давай начнем сначала? И ты вроде как не против. По-твоему, я не вижу, как ты гладишь ее крылья, когда думаешь, что никто не смотрит? Феликс опускает голову, внезапно для себя смущаясь. Минхо замечает практически все и даже чуть больше, и его прищур раскрывает любую душу нараспашку. Минхо пробирается за границу отчаяния и начинает откапывать черепки потерянного рассудка. — Он будет любить тебя до гроба и оставлять знаки, пока ты будешь стоять здесь и тратить мои сигареты. Очень разумно с твоей стороны. — Плевать. Хенджин всегда подкидывал мне их после того, как я научил его. Это ничего не значит. — Не смеши меня. Минхо тушит сигарету и берет Феликса за подбородок, разворачивая к себе. Он выпускает легкую струйку дыма прямо Феликсу в лицо, и его мягкий смех еще несколько долгих мгновений звучит у Феликса в голове. Боже, как же ему хочется прожить до скончания веков в этом моменте. Минхо смотрит в эти прекрасные чистые глаза и думает, что будет самым счастливым человеком на свете, если последним, что останется в его памяти к самой глубокой старости, будут лишь моменты с Феликсом. — Вы так похожи. Ищете друг для друга второй шанс, а как он появляется, прикидываетесь слепыми. Минхо смотрит на него так, будто хочет еще что-то добавить, избавить их двоих от недосказанности, предчувствуя какую-то неуловимую перемену в том, как ведет себя Феликс. Но в последний момент что-то мешает ему, и он делает шаг назад. Чтобы не отравлять собой воздух между ними. — Ты прав. Это прозвучит глупо, — тихо говорит Феликс, — но я люблю его. А мне нравишься ты, звучит у Минхо в голове ответ, который так и остается при нем. — И я не знаю, что мне с этим делать, понимаешь? Конечно, Минхо все понимает. Феликс всегда был тем, кто назначал ему свидания, на которые он не приходил. Тем, кто не просил любить его в ответ, но Минхо чувствовал, что не мог отказать. Тем, чья незаметная привязанность отзывалась у него гулкими ударами сердца, которое Минхо сейчас пытается успокоить. — Все ты прекрасно знаешь. Просто позвони ему. И поговори так, как говорил со мной все это время. Минхо кидает взгляд на бабочку, которая молча сообщает ему, что репетиций больше не будет. И Минхо может надеяться — в чем он всегда хорош — но Феликс вряд ли уже когда-то согреет его постель. Он позволяет Феликсу сделать то, что тот считает правильным, и оставляет его один на один со своим решением. Минхо теперь знает, как исцелить Феликса. Кровоточащие раны только прижигают. Феликс уходит, и теперь Минхо чувствует себя на его месте, плывущим по течению и не сопротивляющимся тому, что рано или поздно должно произойти. Феликс уходит, и Минхо не испытывает удачу, потому что они сделали друг для друга все, что смогли, но напоследок просит: — Научи меня складывать их. Бабочек.

***

Они дарят друг другу розу и пластырь, и никто, кроме них, не считал бы этот обмен равноценным, но Хенджин искренне благодарит, а Феликс вновь восхищается, как в первый раз. Они лечат друг друга, с избитой душой смотря, как хрупкий цветок украшает волосы Феликса, а к руке Хенджина прилепляется аптечная наклейка. В них снова живет что-то наподобие пламени, и они следят за тем, чтобы оно не разрослось в смертельный пожар. Они продолжают это делать, пока Феликс не скрывается в пышном розовом кусте, а Хенджин не начинает напоминать бывшее поле боевых действий. Метафорично, конечно, звучит у Феликса в голове знакомый голос. Они улыбаются и впервые за долгое время внезапно слышат, как оба смеются. Они улыбаются через боль, потому что так выглядит их бесконечно второй шанс. Хенджин дарит ему еще одну розу, а Феликс лезет в карман за очередным пластырем, но вместо него случайно достает бабочку. Она мятая и неаккуратная, ее древняя бумага почему-то пахнет сигаретами, и Феликс не понимает, откуда она могла у него взяться. Он смотрит на нее пару секунд, пока в памяти не всплывает тот вечер, и внутри что-то резко обрывается и падает вниз. Метафорично, конечно.